Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

– Он сознался?

– Нет. Молчит, как воды в рот набрал.

– И вы заперли нас в одной клетке, чтобы мы… что? Предались воспоминаниям? Перекинулись в картишки?

Волков проигнорировал выпад. Помпадур прищурилась, изучая его непроницаемое лицо, и вдруг коротко, почти восхищенно усмехнулась.

– Хитро, – признала она. – Признаюсь, господин следователь, я недооценила вашу хватку.

Она окончательно устроилась на жесткой койке, расправляя юбки с таким достоинством, словно это был трон.

– Что ж, располагайтесь поудобнее, синьор Марко. Будем коротать часы в изысканном обществе. Вы, я слышала, до сих пор берете по десять рублей за сеанс? И не совестно вам?

Марко судорожно всхлипнул, плечи его затряслись.

– Синьора, клянусь всеми святыми, я не убивал!.. Я только начертил круг, мне заплатили… Я и ведать не ведал, что это дом профессора, что прольется кровь!

– Кто заплатил? – её голос стал острым, как скальпель.

– Не знаю! Записка без подписи, пачка ассигнаций в конверте, адрес… Я навел тени, расставил свечи и ушел. Клянусь, я не знал! – Марко подался вперед, заламывая руки. – Синьора, вы обязаны мне верить!

– Я? – она вскинула бровь, и в полумраке блеснул аметист на её пальце. – С какой стати мне вам верить, Марко? Вы полгода порочите меня перед клиентами, уверяя, будто у меня дешевые духи и крашеные волосы.

– Крашеные? – невольно переспросил Волков, не сводя взгляда с её прически.

Мадам Помпадур метнула в него быстрый взгляд.

– Это гнусная клевета. Мои волосы – такая же семейная реликвия, как и моё имя. Которого вы, впрочем, всё равно не узнаете.

Она демонстративно отвернулась к окну. Волков помедлил еще минуту, созерцая эту сюрреалистичную картину: растрепанного, трясущегося итальянца и женщину в платье, вырезанном до неприличия, которая сидела на казенной койке с видом королевы в изгнании.

– У вас есть час, – бросил он. – После я вернусь.

– Обещаете? – спросила она, не оборачиваясь.

Он не удостоил её ответом. Вышел, и тяжелая дверь лязгнула, отсекая их от мира. Мадам Помпадур медленно прикрыла глаза.

– Синьора, – лихорадочно зашептал Марко, подаваясь вперед, – синьора, вы обязаны мне помочь! Вы же умеете с ними толковать, вы же…

– Замолчи, Марко, – оборвала она его устало. – Дай мне подумать.

Итальянец осекся. Помпадур не сводила взгляда с узкого окна.

– Когда ты начертил этот круг?

– Да уж с месяц назад, – всхлипнул Марко, вытирая нос рукавом.

– Как ты вообще проник в дом профессора? – она обернулась к нему, искренне изумленная.

– Так… в письме говорилось о приставной лестнице, что ведет на чердак прямо с заднего двора.

– И ты ввязался в подобную авантюру? – Мадам Помпадур уставилась на него с нескрываемым шоком, не веря, что в подлунном мире существуют идиоты такого масштаба.

Марко лишь виновато пожал плечами, пряча глаза.

– Круг на чердаке… – прошептала мадам Помпадур едва слышно. – Кому понадобилось чертить его за месяц до смерти Брелова? Кому была нужна эта декорация задолго до того, как пролилась кровь?

Марко молчал, боясь спугнуть её мысль.

– И почему ты, дурак, не сказал им сразу, что работаешь не один?

– Я работаю один, – обиженно пробормотал он, надув губы.

– Работаешь один, а заказы получаешь в анонимных конвертах. Кто передал тебе это послание?

– Дворник. Сказал – сунули под дверь ночью.

– Дворника допросили?

– Не знаю. Наверное…

Она замолчала. В камере стало слышно, как на улице завывает ветер, гоняя по мостовой сухую листву.

За стеной гулко хлопнула дверь. В коридоре заспорили городовые, их голоса долетали до камеры невнятным гулом.

– Марко, – произнесла она внезапно, – ты ведь понимаешь, что тебя принесли в жертву?

Он поднял на неё глаза, полные слез – огромные, по-детски беззащитные на костлявом лице.

– Кто-то нанял тебя начертить этот злосчастный круг. Этот некто знал, какой мел ты держишь в кармане, какой нож используешь, какой у тебя почерк. Знал, что ты не откажешься от легких денег и не задашь лишних вопросов. – Она сделала паузу, чеканя слова. – Он заранее знал, что полиция выйдет на тебя. И знал, что профессора убьют.

Марко смертельно побледнел.

– Я не убивал… Я грешным делом думал, это вы так избавляетесь от конкурента.

– Я знаю. Ты на такое не способен. – Она вздохнула, и в этом вздохе не было насмешки. – Ты мне не конкурент, Марко, а скорее удобное прикрытие для моей монополии. Но теперь ты стал лучшим другом петербургской сыскной полиции. Потому что пока они ищут призрачного убийцу, у них есть ты – трусливый, глупый, с изобличающим мелом в кармане.

Итальянец промолчал, лишь ниже опустил голову. Мадам Помпадур вновь обратилась к окну.

– Любопытно, – задумчиво протянула она, – кому ты перешел дорогу?

Марко не ответил. Он сидел, ссутулившись, и его острые плечи мелко, лихорадочно вздрагивали. Мадам Помпадур прикрыла веки, устало откидывая голову назад.

– Боже, – прошептала она в пустоту холодного камня. – Ну и компанию ты мне подобрал, Волков.

Глава 4. Кабинет начальника

Волков вернулся ровно через час.

Мадам Помпадур застыла на койке в той же позе, в какой он её оставил: безупречно прямая спина, покойно сложенные руки. Марко же окончательно съежился в углу, обхватив колени, и мерно раскачивался в такт безмолвной молитве. При звуке шагов итальянец вздрогнул, вскидывая голову с безумным взором.

– Я ничего не знаю! – выкрикнул он, срываясь на фальцет. – Я всё сказал! Синьора, подтвердите им…

– Замолчи, Марко, – уронила мадам Помпадур, не открывая глаз.

Тот осекся. Волков замер у порога, заслоняя собой свет коридора.

– Сударыня, следуйте за мной.

Она медленно подняла веки, с той ленивой негой, с какой пробуждаются после затянувшегося, не слишком занятного сна.

– Уже пробил час? Поразительно, как стремительно летит время в столь изысканном обществе.

Девушка поднялась, одним движением оправив шелк юбок, подхватила перчатки и вышла в коридор, едва не задев Волкова плечом. Тот повел её проторенным путем к допросной.

– Снова в ту же конуру? – бросила она через плечо.

Когда Волков кивнул на знакомую дверь, она резко остановилась.

– Довольно. Я требую начальника.

Волков шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Сударыня, допрос не окончен. Вижу, часа в камере вам не хватило, чтобы осознать всю шаткость вашего положения.

– Я требую начальника, – повторила она с ледяным спокойствием. – Того, кто здесь наделен настоящей властью. Я желаю беседовать с лицом, облеченным полномочиями, а не с рядовым исполнителем. Вашей власти, – она с нескрываемым скепсисом окинула его фигуру взглядом с головы до ног, – мне недостаточно.

Она произнесла это так, словно сетовала на дурно сваренный кофе в придорожном трактире. Без тени вызова – просто констатируя прискорбный факт. Глаза следователя метали молнии, желваки опасно заходили под кожей.

– Ожидайте здесь, – отрезал он и стремительно зашагал прочь, чеканя шаг.

Она прождала пятнадцать минут. За это время успела изучить карту Петербурга на стене, мысленно проложив маршрут до дома и окончательно решив сменить извозчика – нынешний безбожно драл втридорога. Успела поправить мушку (она всё еще сидела криво, но теперь в этом читался тот особый шик, что отделяет намеренную небрежность от обычной безалаберности). И, наконец, успела подумать, что Волков действительно считает её убийцей. От этой мысли ей вдруг стало не смешно, а тоскливо и горько.

Дверь в конце коридора распахнулась, и на пороге появился он.

Полковник Казанской части оказался мужчиной видным. Высокий, статный, с той безупречной выправкой, что выдает кадрового военного даже спустя годы после отставки. Седина на висках лишь добавляла ему благородства, а темные, удивительно живые глаза смотрели на мир с легкой, чуть усталой иронией человека, который повидал слишком много, чтобы удивляться, но всё еще достаточно, чтобы находить в этом вкус.

Мундир сидел на нем безукоризненно. В руке полковник держал пенсне на черном шелковом шнурке.

– Николай Алексеевич Вересов, – представился он. Голос у него был низкий, с тем особенным петербургским выговором, который у иного звучал бы манерно, но в его устах казался естественным и почти музыкальным.

Мадам Помпадур присела в глубоком, безупречном книксене, каким обучают в Смольном и которые напрочь забываются к двадцати годам.

– Мадам Помпадур. Несказанно рада знакомству с человеком, который не смотрит на меня, как на заспиртованную лягушку в кабинете естествоиспытателя.

Вересов тонко усмехнулся, в уголках его глаз собрались лукавые морщинки.

– Пройдемте в мой кабинет, сударыня. Здесь, право слово, решительно негде развернуться.

Он по-светски предложил ей руку. Она приняла её, едва коснувшись сукна рукава кончиками пальцев.

Кабинет начальника части встретил их простором и респектабельной тишиной. Темное дерево панелей, зеленое сукно стола, тяжелые портьеры, крадущие скудный уличный свет. На стенах, потеснив казенный портрет государя, висели гравюры с видами старой столицы.

Здесь пахло добрым табаком, выделанной кожей и сдержанным мужским одеколоном – холодным ароматом власти. Вересов усадил гостью в глубокое кресло у камина; камин не топился, но само его присутствие создавало иллюзию домашнего уюта. Полковник расположился напротив, легко закинув ногу на ногу.

– Ну-с, сударыня, – начал он, – поведайте же мне: чем так досадил вам мой юный коллега?

Она рассказала коротко, ёмко, с теми немногими подробностями, которые работали на неё, и теми немногими умолчаниями, которые работали на правду. Вересов слушал молча, не перебивая, только поигрывал пенсне.

Когда она закончила, он помолчал с минуту, глядя на неё поверх сложенных пальцев.

– Стало быть, – задумчиво произнес он, – вы убеждены, что итальянец – лишь подставная фигура?

– Я убеждена, что Марко прискорбно глуп для столь изящного замысла. И фатально труслив для душегубства. Его использовали как ширму.

– А вас?

– Меня? – Она ухмыльнулась. – Меня, полковник, использовал ваш следователь. Как повод скрасить серый октябрьский день.

Вересов едва заметно улыбнулся, одними уголками губ и лукавым прищуром глаз.

– Волков – человек долга. А молодость иногда делает его… излишне усердным.

– Иногда делает его невыносимым. Но я не в претензии. Молодость – недостаток исправимый.

– К тридцати пяти обыкновенно излечивается, – кивнул Вересов.

Она негромко рассмеялась, чуть запрокинув голову. При этом движении шелк платья натянулся, и декольте стало вызывающе глубоким. Вересов не отвел взгляда, он был слишком искушен для подобной оплошности. Но она заметила, как на мгновение дрогнули его пальцы, сжимавшие пенсне.

– Скажите, полковник, – в её голосе прорезалась едва уловимая томность, – вы и впрямь допускаете, что я могла лишить жизни бедного профессора?

– Нет, – отозвался он без малейшего промедления.

– Отчего же?

– Оттого, что пожелай вы чьей-то смерти, – он посмотрел ей прямо в глаза, – вы бы исполнили это так, что мир никогда бы не узнал ни имени палача, ни способа, ни мотива.

Он понизил голос, и в нем проступил металл:

– И уж подавно вы не оставили бы после себя столь нелепой декорации, как меловой круг на пыльном чердаке.

Она изучала его долгим и пристальным взглядом. А затем улыбнулась уже мягче, с оттенком искренней признательности.

– Вы, полковник, – прошептала она, – опасный человек.

– Я старый человек, сударыня. В нашем ремесле это почти одно и то же.

Вересов поднялся и подошел к окну. Какое-то время он стоял неподвижно, созерцая мокрую, блестящую от дождя мостовую.

– Чего вы желаете? – спросил он, не оборачиваясь.

– Свободы. Прямо сейчас.

– Это разумеется само собой. Я спрашиваю о другом.

Она помедлила, подбирая слова.

– Я желаю знать, кто оборвал дни профессора Брелова. И отчего был избран столь вычурный, столь… театральный способ.

– Профессиональный интерес? – Вересов обернулся, вскинув бровь.

– Человеческий, – поправила она с легкой грустью. – Профессиональный обошелся бы вам куда дороже.

Вересов усмехнулся и едва заметно качнул головой, отдавая должное её остроумию.

– Полковник, разрешите войти? – донёсся из-за двери голос Волкова.

– Подождите в приёмной, Герман Константинович, – ответил Вересов, не повышая голоса. – Мы ещё не закончили.

Вересов обернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло что-то лукавое, почти мальчишеское.

– Он за дверью, – прошептал он. – Натянут как струна. Боится, не перешел ли я к инквизиторским методам.

– А вы перейдете?

– Я уже начал, сударыня. И вы, сдается мне, находите в этой пытке истинное удовольствие.

Она снова рассмеялась – и этот звонкий смех, с едва уловимой ноткой кокетства, просочился сквозь тяжелый дуб дверей. Он долетел до приемной, где Волков замер, сжимая набалдашник трости так, что костяшки пальцев побелели.

– …совершенно невозможная женщина, – донеслось приглушенное рокотание полковника.

– …в вашем возрасте, Николай Алексеевич, это уже не порок, а диагноз…

– …а в вашем – бесспорное достоинство…

Снова смех. Его – низкий, довольный, и её – переливчатый. Волков чуть не задохнулся от возмущения.

В груди давило, в висках набатом стучала кровь. Это была ярость – чистая, оправданная ярость. На её беспардонность. На непростительную слабость начальника. На то, что эта авантюристка, эта шарлатанка, сидит сейчас в министерском кресле и ведет светскую пикировку, точно она званая гостья, а не арестантка.

Дверь распахнулась лишь спустя полчаса. Она вышла первой, и Волков ощутил резкий, жгучий приступ изжоги.

Она шествовала под руку с Вересовым. Не как конвоируемая, а как первая дама бала под руку с кавалером. Полковник почтительно склонил голову, ловя её шепот, и вдруг расхохотался запрокинув голову. Она что-то интимно добавила ему на ухо, почти касаясь губами виска, и Вересов лишь шутливо покачал головой, но глаза его искрились.

Волков созерцал эту идиллию, чувствуя, как внутри вскипает нечто темное, густое, тяжелое. Ему до боли в суставах хотелось разрушить этот союз. Схватить её за локоть, оттащить от полковника, выкрикнуть что-то резкое, непоправимое.

Вересов поднял взгляд на Волкова, и выражение его лица мгновенно переменилось: теплота уступила место официальной, едва приметной надменности.

– Герман Константинович, – произнес он холодным тоном, – вы всё еще здесь?

Волков ответил отрывистым кивком. Полковник выпустил локоть мадам Помпадур и сделал шаг навстречу подчиненному.

– Я ознакомился с материалами, – обронил он негромко. – Прямых улик против этой женщины нет. Имеются лишь показания перепуганного итальянца, который, к слову, упорно отрицает всякую вину. На каком основании вы её задержали? На почве личной неприязни?

– Полковник, я…

– Я не спрашиваю, я констатирую, – Вересов поправил пенсне отточенным жестом. – Обвинения снять. Сударыню отпустить немедленно. Марко оставить в камере до выяснения источника «заказа».

Волков смотрел на него, не мигая, а затем медленно перевел взгляд на неё. Она замерла, опустив ресницы с самым невинным выражением, на какое только была способна, но уголки её алых губ предательски вздрагивали.

– Слушаюсь, – выдавил Волков глухо.

Мадам Помпадур подхватила с вешалки манто, натянула перчатки, мазнув по следователю прощальным, равнодушным взглядом, точно по предмету казенной мебели. Вересов галантно проводил её до самых дверей.

– Благодарю вас, полковник, – пропела она, обернувшись на пороге. – Вы – истинный ангел-хранитель отечественного сыска.

– Всегда к вашим услугам, сударыня. Обращайтесь.

Она уже коснулась дверной ручки, уже шагнула в душный коридор, но вдруг замерла и медленно обернулась.

– Полковник, – произнесла она вкрадчиво, глядя на него из-под пушистых ресниц, – я тут подумала…

Вересов вопросительно вскинул бровь.

– Мне в последнее время невыносимо скучно, – продолжала она, и в голосе её зазвучала капризная нота. – Клиенты всё те же, покойники всё там же, духи всё о том же. А тут такое занимательное дельце… Профессор в смирительной рубашке, вода в легких, загадочная надпись…

Волков резко вскинул голову, его лицо исказилось.

– Откуда вам известно про воду в легких?! – вырвалось у него почти с яростью.

Она не удостоила его даже мимолетным взглядом. Её внимание принадлежало лишь Вересову.

– Я могла бы быть полезной, – сказала она просто. – У меня цепкая память, а наблюдательность – еще острее. Я подмечаю то, что иные в упор не видят. И в конце концов… – одарила девушка его лёгкой улыбкой, – я единственная в Петербурге, кто ежевечерне беседует с тенями. А профессор Брелов, как вам известно, теперь тоже в их числе. Вдруг он захочет мне что-нибудь поведать?

Вересов смотрел на нее, словно прицениваясь. Затем шагнул ближе, порывисто взял её руку и поднес к губам. Полковник запечатлел поцелуй ровно настолько долгий, насколько позволял самый галантный этикет. Но его взгляд – потемневший, пристальный, с искрой лукавства – скользнул выше. Он задержался на кружевном вырезе платья, на манящей ложбинке, на алебастровой шее и, наконец, на её влажных, полуоткрытых губах.

Волков созерцал это, не смея пошевелиться. Он видел, как взгляд начальника осязаемо касается её кожи, и чувствовал, как внутри него всё обрывается и летит в черную бездну от омерзения.

– Почему бы и нет, – произнес Вересов, неспешно отпуская её ладонь. – Герман Константинович, отныне вы станете работать в паре с мадам Помпадур. Она зачислена к нам в качестве… э-э… внештатного консультанта.

– Полковник!.. – в голосе Волкова звякнул металл протеста.

– Внештатного, – с нажимом повторил Вересов, гася спор в зародыше. – И будьте любезны, мой друг, обходиться с дамой в высшей степени почтительно. Теперь она ваша коллега.

Мадам Помпадур склонила голову в изящном, едва заметном поклоне.

– Коллега… – повторила она, пробуя слово на вкус, точно редкое вино. – Мне нравится. Звучит почти респектабельно.

Она обернулась к Волкову. В тесном коридоре бушующий шторм его серых глаз встретился с веселыми искрами её темных.

– Стало быть, мы с вами теперь соратники, господин следователь. Не желаете ли разделить со мной чашку чая? Черного, без сахара.

– Премного благодарен, сударыня, – отозвался он подчеркнуто ровно. – Ни минуты покоя. Служба.

– Ах да, вечная служба… – она вздохнула с картинным сокрушением. – Что ж, оставим это до лучших времен.

У самой двери она обернулась в последний раз, одарив Волкова мимолетной, торжествующей улыбкой.

– Завтра поутру, господин следователь. Я пришлю за вами экипаж к десяти. Будьте готовы.

Она вышла, и тяжелая входная дверь отсекла шум дождя.

– Герман Константинович, – донесся из кабинета властный голос Вересова. – Зайдите-ка ко мне. Немедленно.

***

Вересов сидел за столом, неспешно набивая трубку. Лицо его хранило безмятежное спокойствие, и лишь в глубине глаз мерцала та самая лукавая искра, которую Волков ненавидел и почитал одновременно.

– Присядьте, Герман Константинович, – бросил Вересов. – Разговор будет коротким.

– Полковник, – Волков проигнорировал приглашение. Его голос звучал глухо, с трудом пробиваясь сквозь накипевшее раздражение. – Вы не можете всерьез полагаться на эту женщину.

Вересов вскинул бровь, чиркая спичкой и раскуривая табак.

– Не могу?

– Она лжет! – Волков сделал резкий шаг к столу. – Лжет каждой оборкой платья, каждым томным вздохом, каждым фальшивым взглядом. У неё нет имени, нет прошлого – ничего, кроме набора заученных улыбок и дешевых театральных жестов. Она – циничная шарлатанка, живущая за счет чужого горя. И вы вознамерились сделать её консультантом сыскной полиции?

Вересов хранил молчание, мерно попыхивая трубкой и окутываясь сизым облаком дыма.

– Её поведение аморально, – продолжал Волков, и краска гнева выступила на его скулах. – Она рядится как… как…как дама полусвета! Она бесстыдно кокетничает с вами, дразнит городовых в приемной, насмехается над законом, над следствием, над самой смертью! Для неё нет ничего святого, кроме собственной выгоды.

Он перевел дух, впиваясь взглядом в начальника.

– И вы доверяете ей расследование убийства человека, которого она, по всей вероятности, сама же и отправила на тот свет?

Вересов выпустил густую струю дыма и посмотрел на подчиненного поверх пенсне.

– Всё изволили сказать?

Волков отрывисто кивнул.

– Тогда садитесь, – повторил Вересов, и в его голосе проступила жесткость приказа. – И слушайте.

– Во-первых, – начал он, неспешно загибая палец, – она не убивала профессора. Ни улик, ни внятного мотива. И, как вы верно подметили, она слишком проницательна, чтобы оставлять после себя столь топорные следы. Во-вторых, итальянец Марко, стенающий в камере в три ручья, также никого не лишал жизни. А значит, подлинный убийца всё еще на свободе. И я полагаю, это некто, тесно связанный с деятельностью покойного. Никакой мистики, чистый расчет.

Полковник на мгновение умолк, пристально глядя на подчиненного.

– В-третьих, у этой женщины есть то, чего лишены вы, Герман Константинович. У неё есть доступ в те чертоги, куда полиция вхожа лишь с ордером и понятыми. У неё есть уши, способные уловить то, что от вас спрячут за семью печатями. И глаза, подмечающие детали, которые вы, при всем вашем похвальном усердии, никогда не разглядите.

Вересов глубоко затянулся, выпуская сизый дым к лепнине потолка.

– А что до её манер и вызывающего декольте… – он улыбнулся одним уголком рта. – Это, батенька, не аморальность. Это оружие. И владеет она им куда искуснее, чем вы – своей шашкой.

Волков помрачнел, сжав губы, но не нашёлся, что ответить.

– Вы свободны, – отчеканил Вересов. – Завтра в полдень жду с докладом.

Волков устало поднялся, у самой двери он замер, так и не обернувшись.

– Полковник, – произнес он вполголоса, – неужели вы полагаете, что ей можно доверять?

– Ни в коей мере, – отозвался Вересов. – Я полагаю, что ею можно пользоваться.

Он снова затянулся, выпустив аккуратное колечко дыма в сторону старшего следователя.

– Ступайте. Завтра у вас на редкость трудный день.

Глава 5. Место преступления

Утро следующего дня встретило Петербург ледяным, застойным туманом.

Он лениво выползал из каналов, стелился по мостовым и обволакивал фонари, превращая их в призрачные желтые шары. Пролётки возникали из белой мглы и тут же тонули в ней, будто их и не было вовсе.

Волков явился в участок засветло.

Ночь прошла без сна. Он ворочался, тщетно гнал от себя навязчивый шелест зеленого шелка и блеск темных глаз, но видения возвращались – въедливые, как октябрьская сырость. К рассвету он сдался: поднялся, выпил остывшего чая и отправился на службу, лишь бы не оставаться в пустой квартире, где каждый скрип половицы напоминал о том, что он один.

В участке царила сонная тишина. Писарь за конторкой дремал, уронив голову на ведомости. Городовой у входа затяжно зевал, прикрывая рот рукавицей. Где-то в глубине звякнула кружка. Должно быть, Груша принесла кому-то чай, хотя какое отношение Груша имела к полицейскому участку? Волков тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Он поднялся в свой кабинет, сел за стол и рывком раскрыл дело Брелова.

***

В десять она не явилась.

Волков сверял время каждые десять минут, презирал себя за это, но неизменно возвращал взгляд к циферблату. К половине одиннадцатого он почти уверился: вчерашний спектакль в кабинете начальника был лишь изящным ключом от темницы. Теперь она наверняка дома, смакует шоколад и потешается над ним вместе с Грушей.

Мадам Помпадур возникла на пороге без четверти двенадцать.

К этому моменту Волков успел осушить два стакана чая, трижды перелопатить показания вдовы и окончательно похоронить веру в женское слово. Он сидел, нервно барабаня пальцами по зеленому сукну и созерцая безнадежную хмарь за окном, когда дверь распахнулась без стука.

Сегодня на мадам Помпадур было пальто глубокого темно-синего цвета, отороченное густым мехом. Этот полночный оттенок делал её кожу фарфоровой, а глаза бездонными. Меховой воротник, поднятый к самому подбородку, эффектно обрамлял лицо, отчего пресловутая мушка казалась вызывающе дерзкой. Волков взирал на неё с нарастающим раздражением. У него не оставалось сомнений: начнись сейчас пожар, эта женщина прежде наклеит свое вульгарное украшение и лишь затем изволит спасаться.

Из-под шляпки с короткой вуалью выбилась тяжелая черная прядь, упавшая на плечо. В одной руке она сжимала муфту, в другой – зонтик с резной костяной ручкой, хотя дождь закончился еще рано утром.