Мадам Помпадур. Тоска платит золотом

— Мария Ивановна, простите великодушно, что я врываюсь в ваш дом в такое время. Я понимаю, как вам тяжело, и не займу много времени.

Вдова смотрела на неё настороженно, исподлобья.

— Вы кто?

— Я — мадам Помпадур, — сказала она просто. — Та самая, про которую ваш покойный муж писал в газетах.

Вдова вздрогнула, побелела.

— Вы... — прошептала она. — Вы та самая шарлатанка?

— Та самая, — нежно улыбнулась мадам Помпадур. — Но я не за деньгами, Мария Ивановна. Я за правдой. И, кажется, вы — единственная, кто может мне её рассказать.

Вдова изучающе разглядывала девушку. Её выцветшие, с красными от бессонницы веками глаза вдруг наполнились слезами.

— Проходите, только ради бога — тише. Анна спит, ей совсем худо в последние дни.

Мадам Помпадур обернулась к Волкову и едва слышно шепнула:

— Подождете здесь?

Он коротко кивнул. Она скользнула за дверь гостиной, и шелест её юбок замер в густой тишине прихожей.

Волков остался в мрачном холле, разглядывая на стене портрет молодого человека в военном мундире. Корсаков неловко топтался подле, не зная, куда пристроить блокнот и погасший фонарь.

— Герман Константинович, — вкрадчиво прошелестел помощник, — а она ведь… ничего, правда? Хватка у неё, прямо скажем, министерская.

Волков не удостоил его ответом. Он думал о том, что сейчас, кажется, начинается самая странная часть этого расследования. И о том, что ему почему-то совсем не хочется, чтобы она заканчивалась.

Глава 6. Вдова

Гостиная, в которую пригласила мадам Помпадур Мария Ивановна, оказалась комнатой, где время словно остановилось лет двадцать назад.

Тяжёлые портьеры цвета увядшей розы были задёрнуты не до конца, и сквозь щель сочился бледный, рассеянный свет. В нём комната казалась аквариумом на дне мутной реки — всё плыло, колебалось, теряло очертания.

Тяжёлая, тёмная мебель с резными ножками и высокими спинками была явно куплена ещё при Николае Павловиче и с тех пор не менялась. Диван с потёртой обивкой, два кресла в таком же плачевном состоянии, этажерка с пыльными фарфоровыми безделушками. На стенах висят несколько фотографий в рамках чёрного дерева: молодые люди в военных мундирах, девушки в кружевных платьях с турнюрами, вышедшими из моды ещё в прошлом десятилетии. Ни одной свежей — всё жёлтое, выцветшее.

Пахло здесь нафталином, старой тканью и то ли лекарствами, то ли просто сыростью, которая въелась в стены за долгие годы.

Мария Ивановна жестом указала мадам Помпадур на кресло, сама села на диван, выпрямив спину так, будто аршин проглотила. Её руки, с крупными суставами и вздутыми венами, лежали на коленях неподвижно, словно музейные экспонаты.

— Слушаю вас.

Мадам Помпадур опустилась в кресло, оправила юбки. С минуту она молчала, разглядывая вдову с выражением спокойного, почти сочувственного интереса.

— Мария Ивановна, — сказала она наконец, — я понимаю, мой визит может показаться вам странным. Учитывая, что ваш покойный муж...

— Да, — перебила вдова. — Я знаю, что он о вас писал. Не надо объяснять.

Она помолчала, без стеснения разглядывая платье мадам Помпадур.

— Я не разделяла его убеждений, знаете ли. Считала это... как бы помягче... чудачеством. У каждого мужчины должны быть свои чудачества. Кто-то пьёт, кто-то играет в карты, кто-то охотится. А мой — писал статьи про вред спиритизма. Могло быть хуже.

— Вы удивительно снисходительны, — подняла бровь Мадам Помпадур.

— Я жена, — просто сказала Мария Ивановна. — Тридцать два года. За это время привыкаешь к любым чудачествам.

— Вы его любили?

Взгляд вдовы потяжелел.

— Какое это имеет отношение к его смерти?

— Самое прямое, — мадам Помпадур подалась вперёд. — Потому что убийца — не случайный человек. Это кто-то, кто его ненавидел. Или кто-то, кто его боялся. Или кто-то, кто хотел ему отомстить. Чтобы понять, кто это, мне нужно знать, каким он был человеком. Не профессором — человеком.

Вдова долго не отвечала. Пальцы её на коленях дрогнули, сжались, разжались.

— Я его любила, — сказала она тихо. — По-своему. Не так, как в молодости, когда сердце колотится и в глазах темнеет. А так... спокойно. Привычно. Он был частью моей жизни. Частью этого дома. Когда его не стало, дом опустел. Даже если мы последнее время почти не разговаривали.

— Почти не разговаривали?

— Он был занят, — вдова пожала плечами. — Работа, академия, эти его статьи... Он приходил поздно, уходил рано. Мы виделись за ужином, говорили о погоде, о здоровье Анны, о том, что пора бы починить крышу. И всё.

— И вас это устраивало?

— А что значит устраивало? — вдова вдруг горько улыбнулась. — Вы замужем, сударыня?

— Нет.

— Ну и не лезьте тогда с советами. Тридцать два года брака — это не роман в стихах. Это привычка. Терпение. Умение не замечать того, что не можешь изменить. Я не ждала от него признаний в любви под луной. Я ждала, что он придёт к ужину и не будет ворчать, что суп пересолен. И он приходил. И не ворчал. И меня это устраивало.

— Мария Ивановна, — сказала мадам Помпадур, меняя тон, — я хочу предложить вам одну вещь. Вы можете отказаться, я не обижусь.

— Какую?

— Я могу провести спиритический сеанс. Здесь и сейчас. Вызвать дух вашего мужа.

Вдова посмотрела ей прямо в глаза. Взгляд её выцветших, с красными прожилками глаз стал цепким и колючим.

— Вы, сударыня, — сказала она медленно, — надо мной издеваетесь?

— Ни в коей мере.

— Я, может, и не учёная, как мой покойный, но тоже не вчера родилась. Вы думаете, я сейчас обрадуюсь, уши развешу и выложу вам все семейные тайны, лишь бы с мужем поговорить?

Мадам Помпадур не нашлась с ответом. Её план рушился на глазах.

— Не выйдет, голубушка, — продолжала вдова. — Я мужа своего тридцать два года знала. Он, может, и грубиян был, и зануда, и с этой своей антиспиритской дурью меня достал до печёнок. Но я его уважала. И себя уважаю. Не надо мне тут сказки рассказывать. Я в них не верю.

— А во что вы верите? — тихо спросила мадам Помпадур.

— В факты, — вдова откинулась на спинку дивана. — В документы. В то, что можно пощупать руками. Я жена учёного, сударыня. За тридцать два года наслушалась всякого. Вашими фокусами меня не проймёшь.

— Что ж, — вздохнула она Мадам Помпадур, — попытка не пытка. Простите, если обидела. Я не со зла.

— Знаю, — вдова чуть смягчилась. — Вы ищете убийцу. Я понимаю. Но я вам не помощница.

— Скажите хотя бы, — мадам Помпадур помолчала, — тяжело было жить с человеком, который требовал идеального порядка во всём?

— Какого порядка? — уставилась на неё вдова с неподдельным недоумением.

— Ну... — мадам Помпадур повела рукой. — В кабинете у него всё разложено по стопочкам, книги ровными рядами, бумаги под линейку. Маниакальная аккуратность.

Вдова моргнула раз, другой.

— Вы про Иннокентия? — переспросила она. — Про моего мужа?

— Да.

— Сударыня, — Мария Ивановна покачала головой, — вы, видно, не того профессора имеете в виду. Мой муж был таким неряхой, что я за голову хваталась. Бумаги везде, книги на полу, в кабинет зайти страшно — всё разбросано, всё вверх дном. Бывало, ищет что-нибудь второпях, полчаса по комнате мечется, чертыхается, а я ему: «Иннокентий, положил бы сразу на место, не искал бы теперь». А он только рукой машет. Какой там порядок!

Мадам Помпадур замерла.

— Но в кабинете... — начала она.

— А что в кабинете? — насторожилась вдова.

— Вы... — мадам Помпадур сглотнула. — Вы убрали все бумаги?

— Какие бумаги?

— Рабочие. Записи. Переписку.

— А, это, — вдова махнула рукой. — Приходил тут один, из академии. Забрал.

— Кто приходил?

— Да коллега его. Григорий Львович... фамилию уж не припомню. Высокий такой, худющий, с бородкой клинышком. Очки носит, как все они, учёные. Он пару раз у нас ужинал, они с Иннокентием потом в кабинете запирались допоздна, всё обсуждали что-то, спорили до хрипоты.

— Когда он приходил?

— Да через несколько дней после похорон. Сказал, что Иннокентий оставлял важные документы в академии, а часть, может, и дома держал. Попросил посмотреть, нет ли чего. Я его в кабинет пустила, но сама не пошла, больно жутко там после всего... — она передёрнула плечами. — Он сам искал, сам собирал. Потом вышел с портфелем, поблагодарил и ушёл.

— Вы не видели, что он забрал?

— А зачем мне? — вдова пожала плечами. — Я в этих бумагах всё равно ничего не смыслю. Да и не хотела я в тот кабинет заходить, если честно. До сих пор не захожу. Горничная убирается, я — ни ногой.

— Скажите, Мария Ивановна, а вы сами не интересовались, над чем именно работал ваш муж?

— Не интересовалась. Он не любил рассказывать. Говорил, всё равно не пойму. А я и не спорила. У каждого свои дела.

— А про дочь? — мадам Помпадур решила сменить тему, чувствуя, что большего о коллеге сейчас не вытянет. — Как она?

Вдова мгновенно замкнулась, лицо её стало каменным.

— Анна нездорова.

— Я слышала, — ответила Мадам Помпадур, стараясь говорить как можно мягче. — Мне очень жаль. А что с ней?

— Это к делу не относится.

— Мария Ивановна, я понимаю ваши чувства, но убит ваш муж, и любая мелочь может...

— Я сказала, не относится, — вдова поднялась с дивана, продолжив тоном, не терпящим возражений. — Анна больна. Очень больна. И я не позволю чужим людям совать нос в её страдания. Вы поняли меня, сударыня?