Пепельный путь. Знак символа

– Ан'дарот некрос! – закричал он на древнем языке. – Прими эту жертву, Нергал!

Лекс почувствовал опасность за секунду. Цепочка на шее обожгла ледяным холодом, и он, не раздумывая, рванул с пояса глушитель, активируя на полную мощность.

Невидимая сфера разлилась вокруг. Астральная проекция, уже занёсшая руку для удара, замерцала, заколебалась, словно изображение на старом телевизоре, и… рассыпалась фонтаном искр.

– Нет! – заорал Таллион, чувствуя, как магическая связь рвётся, как боль от потери частицы себя пронзает его тело. Из носа хлынула кровь, в глазах потемнело.

Он выскочил из-за угла, сжимая меч. В глазах его горела ярость, смешанная со страхом.

– Ты! – заорал он, бросаясь на Лекса. – Грязь! Однодневка! Ты заплатишь! Чтоб твоя душа сгорела в вечном огне!

Лекс едва успел отшатнуться. Меч Таллиона, тонкий, как игла, зачарованный, светящийся голубым, просвистел в сантиметре от его лица. Лекс выхватил нож – тот самый, что дал ему Зураб, – и приготовился.

– Иди сюда, ушастый выкормыш! – рявкнул он. – Я твои уши на флаг нашью! Чтоб ты сдох и в Пустоту провалился!

Таллион атаковал снова. Его стиль был быстрым, изящным, смертоносным. Эльфийская школа «Танцующий клинок» – каждое движение плавное, каждое перетекает в следующее, меч поёт в воздухе, оставляя светящиеся следы. Против такого противника в честном бою Лекс не продержался бы и минуты.

Но Лекс не собирался драться честно.

Старая наука уличного бойца, которую он впитал от старика-наёмника в трущобах Стального Шпиля, работала безотказно. Не бить красиво, бить эффективно. Использовать слабости врага.

Таллион сделал выпад, целя в сердце. Лекс не стал уклоняться в сторону – он рухнул вниз, пропуская меч над головой, и одновременно пнул эльфа под колено. Удар пришёлся точно в сустав, жаль, но сломать не вышло. Таллион взвыл, пошатнулся, потерял равновесие, и Лекс, не давая ему опомниться, вскочил и врезал ему лбом в переносицу.

Хруст. Эльф отшатнулся, из носа хлынула кровь, глаза закатились. Но он удержался на ногах, взмахнул мечом, пытаясь достать Лекса. Лезвие скользнуло по рёбрам, распарывая куртку и полоснув поверхностно кожу. Лекс зарычал от боли, но не отступил. Вместо этого он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и со всей силы вогнал нож эльфу под мышку – туда, где доспех был тоньше.

Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления. Таллион захрипел, выронил меч, рухнул на колени. В его глазах, залитых кровью, читалось непонимание – как этот человек, этот раб, этот скот, мог его победить?

– Как… – прошептал он. – Как ты… грязный… песок под ногами…

– Так, – ответил Лекс, выдернул нож и, не глядя, полоснул им по горлу эльфа.

Кровь хлынула фонтаном, заливая камни, снег, сапоги Лекса. Таллион рухнул лицом в грязь, дёрнулся, выгнулся дугой и затих. Последнее, что он увидел, – чёрное небо, усыпанное звёздами, и снежинки, падающие на его лицо.

– Чтоб ты в Пустоте сгнил, – выдохнул Лекс, вытирая нож о его плащ. – И все ваши с вами. Ржа вам в душу.

В барак номер семь они ворвались, когда бой уже затихал. Внутри пахло так, как Лекс помнил. Пот, немытые тела, прелая солома, и тот самый кисло-сладкий запах, который он научился определять безошибочно – запах смерти. Люди жались по углам, сбившись в кучу, глядя на вошедших с ужасом и надеждой.

– Марфа! – крикнул Лекс, вглядываясь в темноту. – Марфа, где ты?

Тень на нарах зашевелилась. Женщина приподнялась, вглядываясь в него мутными от слёз глазами.

– Лекс? – голос её сорвался. – Сынок… Это правда ты?

– Я, Марфа. Я пришёл.

Она бросилась к нему, обняла, прижалась. Лекс чувствовал, как она дрожит, как слёзы текут по его груди.

– Живой… живой… – шептала она. – А я уж думала… думала, что не доживу…

– Дожила, – ответил он, обнимая её. – Дожила. Теперь всё будет хорошо.

– Лекс! – Гринька выскочил из толпы, вцепился в его руку. – Лекс, ты вернулся! Я знал! Я знал, что ты вернёшься!

– Чтоб меня эльфы сожрали, если я ещё раз оставлю вас тут, – усмехнулся Лекс, погладил парня по голове. Тот был худой, бледный, с тёмными кругами под глазами, но в его взгляде горела такая надежда, что у Лекса защемило сердце.

– Где Корней? – спросил он.

Лицо Марфы помрачнело.

– В девятом бараке, – сказала она. – Его Хрыч перевёл на тяжёлый участок, когда узнал, что ты сбежал. Мстил, гад. Корней там… еле дышит. Говорят, уже не жилец.

Лекс сжал кулаки. Костяшки побелели.

– Хрыч… – прошипел он. – Где он?

– Сгорел в казарме, – ответил вбежавший Клык. – Я сам видел, как его ошмётки по небу летели. Чтоб ему в Пустоте гореть вечно. Чтоб его душа кристаллизовалась и мучилась.

– Жаль, – Лекс покачал головой. – Я бы сам его прикончил. Медленно.

– Успеешь ещё, – Клык хлопнул его по плечу. – Пошли, надо людей выводить.

Они вышли из барака. Вокруг уже кипела жизнь освобождения. Люди высыпали из других бараков, щурились на непривычный свет, кашляли, плакали, смеялись. Кто-то падал на колени и целовал снег. Кто-то выл от счастья. Кто-то просто стоял, не веря своим глазам.

– Свобода! – орал какой-то мужик, размахивая руками. – Чтоб я сдох, если это не свобода!

– Ржа тебе в душу, если не так! – подхватили вокруг.

– Кователь, ты слышишь?! – кричала какая-то женщина, глядя в небо. – Мы свободны! Чтоб эльфы сгорели в своём аду!

Сталкеры Клыка организовывали их в колонны, раздавали воду, перевязывали раненых. Зураб с ингрийцами добивал последние очаги сопротивления. Эльфы, уцелевшие после взрыва, сражались отчаянно, но их было слишком мало, а люди – слишком злы.

– Чтоб ваши уши отсохли! – орал один из ингрийцев, рубя последнего эльфа. Тот упал с разрубленной головой.

Кор-Дум, тяжело дыша, стоял у входа в барак, опираясь на молот. Его лицо было в саже и крови, но в глазах горел огонь.

– Чисто! – крикнул он. – Все вышки зачищены, казармы горят! Чтоб они сгорели дотла! Чтоб от них только пепел остался!

Шило, прикрывавший его спину, опустился на камень, массируя правое плечо. Лицо его было бледным от боли, но он улыбался.

– Ну и денёк… – прохрипел он. – Рука просто отваливается. Бабка моя, царствие ей небесное, говаривала: «После хорошей драки надо долго лечиться, а после плохой – ещё дольше». Видать, драка была хорошая. Чтоб у меня эта рука отсохла, если вру!

– Жив? – спросил подбежавший Клык.

– Жив, командир, – Шило попытался козырнуть левой рукой, вышло криво. – Рука только… старая рана даёт о себе знать. Капсула затянула, но до конца не вылечила. Видать, теперь до самой смерти хромать буду. Чтоб её…

– Доживёшь как-нибудь, – отмахнулся Клык, но в его глазах мелькнула тревога.

Лекс направился к девятому бараку.

Корней лежал на нарах в углу. Лекс узнал его не сразу – старик так исхудал, что превратился в живой скелет. Кожа обтягивала кости, глаза провалились, дыхание было хриплым, прерывистым. Но когда Лекс подошёл, он открыл глаза и улыбнулся.

– А я знал, что ты вернёшься, парень, – прошептал он. – Кователь не оставил нас.

Лекс опустился на колени, взял его сухую, горячую руку.

– Я здесь, Корней. Я пришёл за тобой.

– Вижу, – старик попытался приподняться, но закашлялся. Изо рта потекла кровь. – Только… видать, не дойду. Конец мой.

– Не говори так, – Лекс сжал его руку. – Мы тебя вылечим. У нас есть капсулы, есть гель, есть…

– Не надо, – Корней покачал головой. – Я своё отжил. Пятнадцать лет в рабстве… Это не жизнь, парень. Это… ожидание смерти. А теперь… теперь я свободен. Свободен, понимаешь?

– Понимаю.

– Ты иди. Иди и делай своё дело. Освобождай других. А я… я тут, с Кователем поговорю. Он меня давно ждёт.

Лекс смотрел на него, и в горле стоял ком. Этот старик, первый человек, отнёсшийся к нему по-человечески, научивший его выживать в аду, уходил. И ничего нельзя было сделать.

– Спасибо, Корней, – прошептал он. – За всё.

– Не за что, – Корней улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Лекс забыл о боли, о крови, о войне. – Живи, парень. Живи долго. И помни: кто оглядывается, тот спотыкается.

Он закрыл глаза. Дыхание стало тише, потом совсем затихло.

Лекс сидел над ним, сжимая его руку, и чувствовал, как по щекам текут слёзы.

– Прости, – прошептал он. – Не уберёг.

Айрин подошла, опустилась рядом, обняла его.

– Ты сделал всё, что мог, – тихо сказала она. – Он умер свободным. Это главное.

– Знаю, – ответил он, вытирая слёзы. – Знаю. Но легче от этого не становится.

– И не станет. Никогда. Мы будем носить это в себе до самой смерти. Но мы будем жить дальше. Ради них.

Он кивнул, поднялся, посмотрел на Корнея в последний раз.

– Мы похороним его по-ингрийски, – сказал он. – Как воина.

– Как воина, – согласилась Айрин.

Вечер опустился на поля быстро, как всегда, в горах. Солнце ушло за пики, и тьма накрыла долину, разгоняемая лишь отблесками догорающих казарм да редкими кострами, вокруг которых грелись освобождённые.

Лекс сидел у потухшего костра на краю лагеря, прислонившись спиной к большому валуну. Тело ломило, рана на боку пульсировала тупой болью, голова гудела после использования дара. Он смотрел на звёзды, которые одна за другой зажигались на небе, и думал о Корнее. О Марфе. О тысячах людей, которые сегодня вышли на свободу.

Айрин подошла бесшумно, как всегда. Она опустилась рядом, развернула тряпицу с травами и водой.

– Дай посмотрю, – сказала она мягко, отводя его руку от раны.

Лекс подчинился. Она осторожно сняла повязку, наложенную на скорую руку ещё в бою, и принялась промывать рану. Её пальцы, тонкие и тёплые, касались кожи с такой нежностью, что на мгновение боль отступила.

– Глубоко, – сказала она. – Но чисто. Меч просто скользнул по рёбрам, не задел ничего важного. Заживёт.

– Ты как врач? – усмехнулся Лекс.

– Я как женщина, которая не хочет тебя потерять, – ответила она, не поднимая глаз.

Она наложила новую повязку, пропитанную каким-то травяным настоем, от которого по телу разлилось тепло. Потом подняла глаза и встретила его взгляд.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. В свете угасающего костра её лицо казалось почти неземным – тонкие черты, пепельные волосы, большие серые глаза, в которых отражались звёзды.

Лекс протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Она прикрыла глаза, прижалась к его ладони.

– Спасибо за то, что ты есть, – прошептал он.

Она улыбнулась, взяла его руку, поднесла к губам, поцеловала.

– Это я должна тебя благодарить. За то, что привёл нас сюда. За то, что дал надежду.

– Мы привели себя сами, – возразил он. – Я просто шёл рядом.

– Нет. Ты был впереди. Ты нёс свет.

Она придвинулась ближе, прижалась к его плечу. Лекс обнял её, чувствуя, как уходит напряжение, как затихает боль, как мир вокруг становится чуточку добрее.

Несколько минут они сидели молча, слушая дыхание друг друга. Где-то в лагере пели песни – тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания возможных патрулей. Где-то плакали дети, впервые за долгие месяцы чувствуя себя в безопасности.

И вдруг Айрин почувствовала на лице что-то холодное. Подняла голову, посмотрела вверх.

– Снег, – прошептала она.

Крупные, тихие хлопья падали с неба, ложились на волосы, на плечи, на землю. Они кружились в воздухе, танцевали в свете костров, создавая ощущение сказки, чуда, чего-то невозможного в этом мире боли и крови.

Лекс тоже смотрел на снег. Он вспомнил, как в детстве, в другом мире, в другой жизни, он любил смотреть на снегопад из окна, сидя с чашкой горячего чая. Тогда это было уютно, спокойно, безопасно.

Теперь снег падал на поле, где ещё не остыли тела, где кровь смешивалась с землёй, где свобода только начиналась.

– Красиво, – тихо сказала Айрин.

– Красиво, – согласился он.

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.

– Я люблю тебя, Лекс. Просто, без всяких пророчеств и королевских титулов.

– И я тебя, – ответил он. – Тоже просто.

Они сидели обнявшись, глядя на падающий снег, и верили – что бы ни случилось, они справятся.

Несколько минут тихого счастья среди моря крови.

На рассвете колонна тронулась в путь.

Тысячи людей – мужчины, женщины, дети, старики – растянулись по горной тропе, уходящей вверх, к перевалам, к крепости. Они шли медленно, многие едва держались на ногах, но шли. Потому что за спиной оставался ад, а впереди была надежда.

Лекс шёл в голове колонны, рядом с Айрин. За спиной у него висела винтовка, на поясе – нож и отмычка. Цепочка на шее грела кожу – впервые за долгое время она не предупреждала об опасности, а просто была, как часть его самого.

Сзади слышалось пение. Сначала тихое, неуверенное, потом громче, и вот уже тысячи голосов слились в едином порыве:

За рекой, за горой, за туманом,Где свобода живёт за курганом,Мы идём, мы бредём, мы ползём,Но свободу свою мы несём.

Нас пытали огнём и водою,Нас пытали нуждой и бедою,Но не сломаны души рабов,Мы восстали из пепла и снов.

Эй, эльфы, не стойте на пути!Нам больше некуда идти.Или воля, или смерть,Выбирайте, нам не утерпеть!

За рекой, за горой, за туманом,Где свобода живёт за курганом,Мы дойдём, мы дойдём, мы дойдём,И свободу свою обретём!

Лекс слушал эту песню, и внутри него боролись два чувства. Одно – гордость, тёплая, почти забытая. Эти люди верили в него. Они шли за ним. Это что-то да значило.

Второе – страх. Тот самый, холодный, липкий страх, который приходил всегда, когда он позволял себе расслабиться. Он вспомнил лица тех, кто остался на полях. Корней. Лазарь. Егор. Двадцать три могилы на кладбище в горах. Сколько ещё будет? Двести? Тысяча?

– О чём ты думаешь? – тихо спросила Айрин.

– О том, что это только начало, – ответил он. – Вэл'Шан не простит. Он вернётся.

– Пусть возвращается, – она взяла его за руку. – Мы встретим.

– Вместе?

– Вместе.

Снег падал на колонну, на горы, на долину внизу, где догорали последние искры на месте Кристаллических полей. Тысячи людей уходили в горы, неся на плечах не только скудные пожитки, но и надежду. Надежду на то, что завтра будет лучше, чем вчера. Что свобода – это не просто красивое слово, а то, за что можно и нужно бороться.

Шило, шагавший чуть позади, морщился при каждом шаге – старая рана давала о себе знать, но он старался не подавать виду. Клык, заметив это, подошёл ближе.

– Дойдёшь?

– Дойду, командир, – ответил Шило, криво усмехнувшись. – Бабка моя говаривала: «Если ноги не держат, ползи на зубах». А у меня зубы пока крепкие. Чтоб они сломались, если совру.

– Дурак ты, Шило, – покачал головой Клык, но в его голосе слышалась теплота.

– Зато живучий, – отозвался тот. – Как таракан.

Лекс посмотрел на заснеженные вершины, за которыми лежала крепость, где их ждали. Где ждал Грым, если он ещё жив. Где ждала новая война.

– Пошли, – сказал он. – Нам ещё далеко.

И колонна двинулась дальше, в горы, под тихий, неустанный снегопад.

На втором часу подъёма, когда колонна остановилась на короткий привал, Лекс отошёл в сторону. Ему нужно было понять, насколько велика угроза преследования. Нужно было увидеть.

Он закрыл глаза и активировал эфирное зрение.

Боль пришла мгновенно – острая, режущая, словно кто-то воткнул раскалённый прут прямо в затылок. Но он уже привык к этой боли, научился терпеть, отодвигать её на второй план.

Мир вокруг вспыхнул линиями и потоками. Он видел эфирные ауры своих людей – тёплые, золотистые, живые. Видел горы – холодные, серые, равнодушные. Видел далёкие всплески в долине – эльфы, понял он, собирают силы, готовятся к погоне.

И потом он посмотрел на поля.

Кристаллические поля лежали внизу, изуродованные взрывами, дымящиеся, мёртвые. Но они не были мёртвыми. Они… кричали.

Лекс увидел это. Увидел эфирные структуры кристаллов, которые питались годами, десятилетиями, веками. Увидел, как в них, в самой их сердцевине, заперты тысячи, десятки тысяч душ. Души погибших рабов, чью жизненную силу кристаллы впитали, чью боль превратили в энергию. Они были там, внутри, – смутные силуэты, искажённые мукой, кричащие беззвучно, рвущиеся на свободу.

Видение было таким ярким, таким невыносимым, что Лекс закричал. Он упал на колени, схватился за голову, чувствуя, как боль разрывает череп изнутри. Из носа хлынула кровь, заливая снег. Из ушей – тонкие струйки.

– Лекс! – Айрин подбежала, схватила его за плечи. – Лекс, что с тобой?!

– Они… они там, – прохрипел он, глядя на неё безумными глазами. – В кристаллах. Души. Тысячи душ. Они кричат. Я слышу их.

Айрин побледнела. Она посмотрела вниз, на долину, но ничего не увидела – только дым и туман.

– Что ты имеешь в виду?

– Эльфы, – Лекс вытер кровь рукавом, пытаясь успокоиться. – Их магия… она построена на страдании. Кристаллы питаются не просто жизненной силой. Они забирают души. Запирают их внутри. Чтобы те мучились вечно, питая их магию.

Он замолчал, переваривая увиденное. Боль постепенно отступала, но перед глазами всё ещё стояли искажённые лица, беззвучно кричащие рты, руки, тянущиеся к нему из кристаллической глубины.

– Мы должны вернуться, – сказал он наконец. – Когда-нибудь. Мы должны освободить их. Разбить кристаллы. Дать им покой.

– Ты не сможешь спасти всех, – тихо сказала Айрин. – Это невозможно.

– Знаю, – ответил он, поднимаясь на ноги. – Но я попытаюсь. Ради них. Ради Корнея. Ради всех, кто там остался.

Он посмотрел на свои руки – в крови, в грязи, в саже. Руки инженера, привыкшие держать чертёжное перо и отвёртку. Теперь они держали нож и винтовку. И убивали. И спасали.

– Мы разрушим эту систему, – сказал он твёрдо. – Не просто освободим людей. Мы уничтожим саму возможность такого. Чтобы никто, никогда, ни один эльф, ни один драконид, ни один дворф не мог построить свою власть на страдании других.

Айрин посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах была гордость и тревога.

– Ты знаешь, что это война на уничтожение? Что Высшие расы не простят?

– Знаю, – ответил он. – И пусть. Мы – люди. Мы умеем выживать. И мы умеем бороться.

Она взяла его за руку.

– Тогда идём. Нас ждут.

Они вернулись в колонну. Люди смотрели на них с надеждой и страхом. Кто-то перешёптывался, кто-то молился, кто-то просто смотрел, пытаясь понять, что происходит.

Лекс подошёл к краю обрыва и посмотрел вниз, на долину, где догорали остатки Кристаллических полей. Снег падал, укрывая белым саваном место, где столько лет царила смерть.

– Мы вернёмся, – прошептал он. – Обещаю.

И колонна двинулась дальше, в горы, под тихий, неустанный снегопад. Тысячи людей, освобождённых от рабства, несли на плечах не только скудные пожитки, но и надежду. Надежду на то, что завтра будет лучше, чем вчера. Что свобода – это не просто красивое слово, а то, за что можно и нужно бороться.

Впереди была крепость. Впереди была война. Впереди была новая жизнь.

Но сегодня они победили.

Глава 6. Имя и символ

Месяц Лаэриэль – Менельмос, 2001 г. Э.С.

Время: Три дня спустя после возвращения с Кристаллических полей

Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Рассвет выползал из-за гор медленно, неохотно, будто тоже устал за этидни. Серый, промозглый свет пробивался сквозь щели в каменных сводах,ложился бледными полосами на пол главного зала, где вповалку спали люди.Три с половиной тысячи человек – мужчины, женщины, старики, дети —заняли всё пространство до отказа. Они лежали на скамьях, на полу, наящиках, на грудах тряпья, прижавшись друг к другу, согреваясь тепломчужих тел. Воздух спёрся от пота, немытых тел, прелой соломы, запахазастарелой боли и – впервые за многие годы – запаха надежды.

Лекс стоял у входа, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел наних. Смотрел уже, наверное, час, впитывая эту картину, пытаясь поверить,что это не сон. Три месяца назад он сам был там, внизу, на этихпроклятых полях, где кристаллы высасывали жизнь. Три месяца назад онлежал в регенерационной капсуле, собираемый наноботами по кускам. Атеперь он стоял здесь, и тысячи людей смотрели на него как на спасителя.

Рядом тихо вздохнула Айрин. Она тоже не спала эту ночь – помогалаСерафиме в лазарете, успокаивала детей, раздавала воду. Пепельные волосыеё растрепались, под глазами залегли тени, но глаза – большие, серые —сияли тем особенным светом, который появлялся у неё, когда оначувствовала себя нужной.

– Красиво, – прошептала она, кивая на спящих. – Даже не верится.

– Красиво, – согласился он. – И страшно.

Она повернулась к нему, вопросительно подняла бровь.

– Они на меня смотрят, – пояснил он, понижая голос. – Как на бога. Ая… я просто инженер. Я чинил машины. А теперь мне чинить судьбы.

– Ты справишься, – сказала она просто, без тени сомнения.

Он хотел ответить, но в этот момент у входа раздался шум. Клык,дежуривший у ворот, впускал новую группу – последних отставших, тех,кто плёлся в хвосте колонны и добрался только сейчас.

Лекс вышел наружу.

Утро в горах было холодным. Солнце только начинало золотить вершины, а вущельях ещё лежал сизый туман. По тропе, спотыкаясь и падая, брели люди.Их было немного – может, сотня, может, чуть больше. Они шли, держасьдруг за друга, и каждый шаг давался с таким трудом, будто они несли наплечах всю тяжесть прожитых лет.

Он шагнул им навстречу.

Первой шла женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с младенцем на руках.Ребёнок тихо поскуливал, уткнувшись лицом в грудь матери, а она смотрелаперед собой остановившимися глазами и шептала одними губами:

– Свободна… свободна… свободна…

Женщина не заметила Лекса, прошла мимо, и только когда стражник у вороттронул её за плечо, она вздрогнула, подняла голову и вдруг разрыдалась— громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом.

– Тише, тише, – Айрин подбежала, обняла её, прижала к себе. – Ты дома.Ты в безопасности.

– Дома? – переспросила та сквозь слёзы. – У меня нет дома. Уже десятьлет нет.

– Теперь есть.

За женщиной плёлся старик. Лет семидесяти, седой, с лицом, изрезаннымглубокими морщинами, и руками, скрюченными многолетней работой на полях.Он остановился перед входом, долго смотрел на каменные стены, настражников с арбалетами, на свет, льющийся из открытых дверей, и вдругперекрестился – широко, размашисто, по-старообрядчески.

– Свят, свят, свят… – прошептал он. – Неужели дополз? Кователь, тыслышал меня?

– Слышал, дед, – тихо сказал Лекс, подходя. – Заходи, отдохни.

Старик посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдругопустился на колени – прямо в грязь, в каменистую пыль.

– Ты тот самый? – спросил он, и голос его дрогнул. – Лекс?

– Встаньте, – Лекс рванулся к нему, подхватил под мышки, рывкомпоставил на ноги. – Не надо. Не смейте. Я не бог.

– А кто же? – старик смотрел на него с таким благоговением, что у Лексазащемило сердце. – Кто же, если не ты? Я тридцать лет на этих полях.Тридцать лет! Я думал, сдохну там, в грязи, как собака. А ты пришёл. Тывытащил нас.

– Мы сами себя вытащили, – твёрдо сказал он. – Я только помог.Идёмте. Вам нужно поесть и отдохнуть.

Старик кивнул, вытер слёзы грязным рукавом и, пошатываясь, побрёлвнутрь.

Последним в колонне был подросток. Лет шестнадцати, тощий, как скелет, сбезумными от усталости глазами. На спине он тащил раненого – парняпримерно того же возраста, с замотанной кровавыми тряпками ногой. Тащилна себе, не выпуская, хотя сам еле держался на ногах.

– Помогите, – прохрипел он, увидев Лекса. – Товарищ… ногу… эльфыстрелой…

Ноги у него подкосились. Он рухнул на колени, но раненого не выпустил— так и замер, сжимая его в объятиях.

– Клык! – крикнул Лекс. – Носилки! Быстро!

Через минуту обоих уже уносили в лазарет. Подросток сопротивлялся,пытался идти сам, но силы оставили его, и он обмяк на руках у сталкеров.

Лекс смотрел им вслед, и в груди жгло. Ради них, – подумал он. —Ради таких, как они, мы это делаем.

Внутри творилось столпотворение.

Марфа с помощницами раздавали похлёбку – густую, дымящуюся, с кускамимяса. Пар валил от котлов, смешиваясь с запахом пота и дыма. Люди жаднохлебали горячее, обжигались, но не чувствовали боли – только вкус,настоящий, живой вкус еды, которой не ели годами.

У противоположной стены Агафья разворачивала свой лазарет. Стараяповитуха, знавшая толк в травах и перевязках, уже успела занять угол,разложить тряпки, расставить склянки с настойками. Рядом с ней,прижимаясь к её боку, стояла маленькая девочка. Лет пяти, с огромнымисерыми глазами и куклой в руках – самодельной, тряпичной, с вышитыминитками глазами. Девочка не плакала, не просила есть – просто стояла,вцепившись в подол Агафьиного фартука, и молча смотрела на происходящее.