Красные яблоки

– Да-да, милочка, – перебил Филатов, – я понимаю, о чём вы толкуете.

– Прекрасно!

Филатов наверняка считал, что теперь-то уж я перейду к сути, но я помнила, как вела себя мать. Изумляясь собственной фантазии, я продолжила:

– Потом и эта мысль мне разонравилась. Вещи ведь требуют ухода. Поверьте, я регулярно приглашала специалистов! В общем, делала всё, о чём говорила Ба…

– Вы большая умница, Верочка! – снова перебил меня Старый Лис. – Значит, всё в хорошем состоянии?

– В превосходном! Могу скинуть фото.

– Да… То есть, нет… Я хочу сказать…

Я усмехнулась. Меня позабавили метания Старого Лиса.

– Я сброшу фото, мне не сложно. К тому же, только распрощавшись с идеей хранить своё наследство на складе, я вспомнила о вас. Мне теперь неловко. А ведь вы идеальный вариант! Кто ещё сможет честно оценить каждую вещь и пристроить её в хорошие руки!

– Да-да! Я с этим справлюсь. Но всё же… я нахожу ваш выбор немного странным.

– Почему? – я изобразила удивление.

Филатов не стал заполнять паузу пустыми фразочками и бессмысленными междометиями. Он просто помолчал секунд десять, а потом спросил:

– Разве Виктория не рассказывала вам про обстоятельства, что сопутствовали приобретению этих вещей?

Конечно рассказывала! Более того, я искренне считала, что Ба рассказала об этом не ради хвастовства, а именно для того, чтобы в случае необходимости я этой информацией воспользовалась. И именно так я и собиралась поступить.

– Дайте-ка подумать… – Я изображала раздумья, пока мне не почудился хруст суставов Старого Лиса от того, как крепко он вцепился в свой телефон. – Нет, не могу ничего вспомнить.

– Вот как! Ну, и прекрасно, – расслабился Филатов и перешёл на деловой тон: – И с чем же вы готовы расстаться?

– Расстаться… Ох, ну со всем, кроме буфета. Мать… – я запнулась и сделала вид, что закашлялась. Не хотелось выносить семейные дрязги на публику. – Простите! Так вот, матушка хранила в нём свои масла. Вы не представляете, какой аромат он источает, даже когда закрыт!

– Отчего же! Представляю, – откликнулся Филатов.

А я представила, как Филатова передёрнуло. Продать такую вещь стало бы той ещё задачей!

– Да, эта вещь погибла… В смысле, для кого-то другого, но не для меня! Мне она дорога как память.

– Понимаю.

– Предметов довольно много… Я всё же пришлю вам фото.

– Нет-нет, я прекрасно помню все… Я имел в виду, что когда-то интересовался ими, поэтому… делал заметки… Да, заметки! Где-то они должны быть.

– Понимаю, – процитировала я завравшегося собеседника.

– И когда вы будете готовы к отгрузке?

– Вещи готовы уже месяц как, но мне будет удобно заняться этим завтра.

На самом деле, они были готовы уже двенадцать лет как. Это я созрела только вчера. Но об этом, как и об отношениях в нашей семье, Филатову знать не стоило.

– Чудесно… Значит, в понедельник.

Я услышала шорох в динамике. Видимо, Филатов делал заметку.

– Вечером вас устроит? – уточнил он.

– Вполне.

– И каков срок реализации?

– Реализации? – я изобразила удивление так искренне, что все киноакадемии вручили бы мне награды за эту реплику. – Вы хотите выступить посредником? Я рассчитывала продать всё напрямую вам.

– Но, милочка моя, позвольте! – Старый Лис едва незадыхался. – Вы представляете, какая это сумма?!

– Нет. Ба не озвучивала сумму. – Я представила улыбку Старого Лиса, пришедшую на смену замешательству, и с удовольствием её стёрла: – Однако она где-то записана. – Я зашуршала страницами записной книжки, в которой ничего такого не было, разумеется. Некогда поразившее меня число, накрепко засело в памяти. – Да, нашла! Думаю, если вы предложите её, то с учётом подорожания за двенадцать лет…

– Подорожания? – бесцветным голосом уточнил Филатов.

Я беззаботно рассмеялась.

– Я имела в виду, что разница в цене за двенадцать лет станет хорошей скидкой. Меня устроит сумма без учёта наценки.

В динамике стало тихо. Я затеребила край пластыря.

– Значит, отгрузка в понедельник. Цена – без двенадцатилетней наценки.

– Именно так! Думаю, Ба была бы рада узнать, что я заключаю с вами такую выгодную для нас обоих сделку, – пропела я, мысленно моля Филатова вспомнить, как он хотел каждую их этих вещей, и осознать, что теперь он мог получить их все разом и со скидкой. – Ой, вы только не подумайте, что я настаиваю! Если вы откажетесь, я выставлю всё на площадке в сети. Конечно, придётся высчитать наценку за двенадцать лет, учесть процент отчислений с продажи и комиссионные площадке… Такая морока! – сказала я с притворным отчаянием.

– Д… да… Морока ещё какая…

Я представила, как у Филатова распрямились все кудряшки, потому что он понял в какую сумму ему встанет покупка с площадки через третье лицо.

– Что ж, ваша ба… то есть Виктория… она действительно, была бы рада узнать, что именно мне достались эти вещи.

– Вот и чудненько! Напишите мне, пожалуйста, за час до приезда грузчиков.

– Да, конечно.

– Я вам сейчас скину сумму и реквизиты для перевода. Надеюсь, вы оформите все сопутствующие бумаги?

– Да, конечно, – повторил Старый Лис.

– Отлично!

Я отключилась, не дожидаясь прощаний Филатова. Я боялась, что здравый смысл победит дух соперничества, когда до Филатова дойдёт, что его конкурентка двенадцать лет как мертва. Сообщение с суммой и реквизитами следовало отправить как можно скорее!

– Не любишь притворяться идиоткой? А быть дурой тебе нравится больше? – спросила я у своего отражения в огромном ростовом зеркале, обрамлённом деревянной рамой, украшенной искусной резьбой.

Отражение, к счастью, ничего не ответило.

Зачесалась рука под пластырем. Я посмотрела на часы – ещё одна вещь, с которой мне предстояло расстаться. Пришло время таблетки от аллергии.

– А потом нужно найти в сети Славу и Тимура. Фотограф и оператор мне скоро понадобятся.

Глава 9

Я устало потёр глаза и посмотрел на настенные часы. До начала рабочего дня оставалось пятнадцать минут. Откинувшись на спинку рабочего кресла, я сделал медленный поворот на триста шестьдесят градусов. Собственный кабинет неожиданно поразил меня. Он напомнил кабинет Николая Вениаминовича – такое же стерильное помещение только в чёрно-серой гамме. Раньше я как-то не обращал внимание на мелочи, точнее, на их отсутствие: ни одной грамоты, благодарности или фото.

Допустим, я не стремился отстаивать честь Охранки в спортивных состязаниях и благодарности от начальства предпочитал получать в виде премий, а не развешивать их по стенам. Но фото! Во всех кабинетах Охранки они были. Сотрудники приносили не только цифровые фоторамки и портативные голопроекторы, но и аналоговые фотографии, распечатанные за какие-то нереальные деньги и обрамлённые в экопластик под дерево.

Если бы я сейчас вышел за дверь и никогда больше не вошёл в неё, то новый сотрудник даже не понял бы, что прежде тут кто-то работал. От этой мысли стало неуютно и почему-то окончательно пропало желание работать. Хотелось снова лечь спать, предварительно позавтракав. Завтраком пришлось пожертвовать – не считать же за еду лекарство, которое я принял на свой страх и риск, то есть на голодный желудок.

Я проспал, впервые не услышав будильник, но лишний час сна не пошёл впрок. Вряд ли причиной общего разбитого состояния была вчерашняя тренировка. Скорее – моя загадочная болезнь, которая не заставила бы отказаться от спортзала до официального врачебного запрета.

Оставалось надеяться, что я дотяну до обеда без еды. Можно было остановиться по дороге в Охранку, чтобы купить что-нибудь на перекус, но я не обладал интуицией Сергея за рулём, поэтому опасался встрять где-нибудь в пробку и опоздать на работу. На сегодняшнее утро у меня была назначена встреча с человеком важнее Бориса Лакина.

В субботу после осмотра места происшествия по настоянию Сергея я поехал в Охранку с докладом. Сам я намеревался получить от начальника объяснения на тему «что за хрень происходит с делом без тела».

В кабинете Троицкого пахло тяжёлым женским парфюмом, а в кресле для посетителей сидел источник аромата. Неопределённый возраст и усреднённая внешность посетительницы, её неестественно прямая осанка и одежда вызывали стойкую ассоциацию с манекеном из дорогого бутика.

Женщина едва повернула голову в мою сторону и высокомерным тоном спросила:

– Ему уже предъявили обвинение?

Я даже растерялся от такого вступления, но спокойно закрыл за собой дверь и кивнул начальнику. Тот лишь качнул головой в ответ, никак не прокомментировав вопрос посетительницы. Да что там! Мне её даже не представили.

Пришлось самому выплывать из ситуации. В подобных случаях я придерживался правила: на любой, самый тупой вопрос задавать встречный, самый простой, основанный исходном на вопросе.

– Кому? – спросил я.

– Конечно же этому… – посетительница запнулась, подбирая определение, – проходимцу!

Я снова посмотрел на Троицкого.

– Это и есть ваш лучший сотрудник? Я была права, когда обратилась за помощью к настоящему специалисту.

– И всё, что найдёт ваш специалист, можно будет оспорить в суде, – напомнил начальник и уточнил: – Или вы хотите устроить самосуд?

Посетительница поджала губы.

– Поскольку к нам вы тоже обратились, – продолжил Троицкий, – мы сможем подключить вашего специалиста, скажем, в роли приглашённого консультанта. Марк Михайлович умеет работать в команде.

Мысленно я орал: «В команде? Кто? Я?», – но моё лицо по-прежнему транслировало эмоциональную гамму кирпича.

Посетительница поднялась, явив модельные рост и фигуру.

– Этот мальчишка должен сесть, – заявила она мне приказным тоном.

– Если будут доказательства вины какого-либо мальчишки в чём бы то ни было, ему будут предъявлены обвинения, – сказал я, начиная догадываться, кто передо мной.

– Он вообще понимает, что происходит? – раздражённо спросила женщина у Троицкого, который тоже встал и застёгивал китель.

– Не волнуйтесь, госпожа Верещагина, Марк Михайлович во всём разберётся.

– Всенепременно! – пообещал я и не удержался от укола в адрес этой заносчивой особы: – И как наркотики оказались в номере вашей дочери, я тоже узнаю.

«Госпожа Верещагина» фыркнула, но промолчала. Только её каблуки отбивали гневную дробь, пока она шла к двери. Дверь Верещагина открыла сама. Я не стал помогать, уверенный, что она захочет эффектно захлопнуть её за собой после не менее эффектной прощальной фразы. Верещагина покинула кабинет без шума и молча.

– Что это было? – я ткнул большим пальцем себе за спину.

Троицкий вернулся своё кресло и указал рукой на освободившееся. Я сел.

– У кого-то завышенные ожидания? Вы бы её привели в чувство, в самом деле.

– Зачем? – спросил Троицкий, снова сражаясь с пуговицами. – У Верещагиной для этого есть психотерапевт и супруг, который пока не в курсе кипучей деятельности, что она развела. Но скоро он узнает. – Начальник задумчиво постучал пальцами по столешнице. – Ты зачем про наркотики ляпнул?

– А вы хотели дальше её слушать? – ехидно поинтересовался я и перешёл в наступление: – Что за настоящего специалиста вы мне сосватали? Как же Сергей? И с каких пор я стал командным игроком?

– У тебя всегда есть напарник, – возразил Троицкий, будто не знал, что мои напарники делали то, о чём я их просил, и не проявляли инициативу. – А Сергей с радостью отдохнёт от тебя.

Я ждал продолжения, но не дождался.

– Значит, объяснение по специалисту – вообще жесть, – сделал я вывод.

– Нет, – возразил Троицкий. – Решил оставить хорошую новость напоследок.

Я поднял брови.

– Стужев Виктор Николаевич. Тридцати шести лет отроду. Очень дорогой частный детектив. При этом очень хороший. Я даже рад, что он будет с тобой работать.

– С чего это?

– Марк! Включи уже мозг! Даже если кофе выветрился, то от одного бокала вина ты не должен был… – Троицкий запнулся и посмотрел на дальнюю стену.

Я скривил губы. Не от обиды, а от досады на Сергея, который поделился подробностями моего обеденного меню при том, что сам просил не докладывать о неловком инциденте с бутылкой.

– Придётся допрашивать цвет общества? – спросил я. До сих пор мне не доводилось сталкиваться с этой категорией граждан по работе. Запрещённые вещества, дорожно-транспортные происшествия и экономические преступления – вот на чём чаще всего попадались богатые, знаменитые и высокородные, и всё это не являлось моим профилем.

– Именно. С тобой, конечно, поговорят, но толку от того будет немного.

– Понял.

– Знаю, что понял.

– Значит, установку посадить Лакина сверху не спускали.

– Не Верещагин же звонил. Да если бы и он, то наверху лишь порекомендовали бы повнимательнее присмотреться к парню. По-другому не принято.

– А кто-то, видимо, не в курсе. Кто-то слишком стара.

– Как можно? – притворно возмутился Троицкий. – Стара! О даме! Наскреби уж к понедельнику манер, будь добр… Но так-то ты прав, Кристина очень поздний ребёнок. А внешний вид госпожи Верещагиной – заслуга не генов, а денег супруга. Опосредовано.

– Разве у истоков было не два капитала, – сказал я, напрягая память, но вспоминалась лишь информация о самом бывшем министре… вспомнить бы ещё чего именно, хоть это и неважно.

– Верещагин женился в те времена, когда у наших аристократов было в моде выбирать в жёны красивых. Это потом начали жениться на богатых. На умных перешли не так давно.

– А так о даме говорить можно?

Начальник махнул на меня рукой и попросил доклад по месту. С наводящими вопросами он занял пятнадцать минут, хотя всё сводилось к фразе: «Хрен его знает, что там произошло». Я хотел дождаться отчёта от спецов и заключения от медиков, опросить друзей-родственников-знакомых, а потом уже строить версии. Троицкий знал, что я предпочитал работать с фактами, а не заниматься сочинительством, поэтому отпустил до понедельника.

И вот понедельник наступил. Я хотел спать и есть, но через, – я посмотрел на часы – девять минут должны были прислать отчёт из лаборатории, а после…

В дверь постучали. Я развернулся к столу, сел прямо и одёрнул пиджак.

– Войдите!

Дверь открылась. В проёме появился высокий мужчина. Незнакомец был хорошо сложен, что подчёркивал его костюм – классическая тройка тёмно-синего цвета. Я вспомнил Кирилла и сделал вывод: посетитель пользовался услугами ателье, из тех, что гордились своей многовековой историей, и дверь в которые не открыли бы даже очень большие деньги, потому что даже дорогие брендовые вещи никогда так хорошо не сидели. В обуви я разбирался хуже, но вряд ли её происхождение не соответствовало одежде.

У мужчины было породистое лицо: выдающиеся скулы, волевой подбородок и хищные крылья прямого носа. Кто-то мог бы назвать взгляд синих глаз располагающим, но не я. Я видел такой же в зеркале уже лет десять как.

Оставалось надеяться, что меня почтил ранним визитом не адвокат Верещагиных.

Мужчина сделал шаг вперёд и зашёл в кабинет. Я решил, что он замешкался специально – дал себя рассмотреть. Посетитель уверенным шагом подошёл к столу и протянул руку.

– Виктор Стужев, – представился низким хриплым голосом специалист Верещагиных, он же консультант, он же частный детектив.

Возможно, Стужев много курил, но нотки табака я уловил только в композиции парфюма. Возможно, перенесённая болезнь дала осложнение на связки. Или же Стужев когда-то сорвал голос.

Я встал, чтобы пожать протянутую руку:

– Настоящий специалист, по мнению госпожи Верещагиной.

Рукопожатие Стужева подходило его взгляду, поскольку не говорило абсолютно ни о чём. На правом запястье я заметил часы, лаконичные, с кожаным ремнём. Логотип не бросался в глаза, чем грешили многие модные и дорогие марки. Однако этот факт вовсе не означал, что Стужев носил часы неизвестного бренда. Скорее, хорошо известного в узких кругах. Снова вспомнился друг. Я всегда спокойно относился к тому, что его образ – это реклама и одновременно ценник. Раньше мне казалось, что сумма на нём демонстрировала баланс достатка и стиля. Превысишь и получишь нечто крикливое, претенциозное, свидетельствующее о внушительных финансовых возможностях при полном отсутствии вкуса и здравого смысла, которые ни за какие деньги не купить. Глядя на Стужева, я признал своё заблуждение. Интересно, каким ветром этого господина занесло в частные детективы?

– Госпожа Верещагина любезно поделилась со мной мнением о вас. Не стану цитировать, поскольку её характеристика не соответствует действительности.

– Вы уверены? – усмехнулся я.

– Абсолютно, – заявил Стужев и задал неожиданный вопрос: – Как ваши дела, Марк?

– Спасибо, не жалуюсь, – вежливо ответил я, приложив немалые усилия, чтобы скрыть недоумение.

Стужев кивнул и поставил на стол небольшую картонную переноску.

– Я не успел выпить чай после завтрака. – Стужев вытащил белый картонный стаканчик, а за ним – чёрный, который поставил передо мной. – Надеюсь, вы составите мне компанию. Я заказал для вас чёрный кофе без добавок. Бариста сказал, что это классический купаж – смесь робусты и арабики.

В растерянности я потянулся к стаканчику. Картон оказался гладким и не обжигал пальцы. Пить стоя, когда позади кресло и вот он – стол, было бы странно. Эта мысль вернула меня в реальность, и я предложил гостю:

– Присаживайтесь.

– Благодарю. – Стужев сел и сразу же сделал глоток.

Я тоже опустился в своё кресло.

– Я не ценитель кофе. Пью любой. Главное, чтобы в нём был кофеин и не было сахара, сиропов и молока.

Стужев кивнул, как будто бы заинтересованно, но я не обольщался. А кофе оказался хорош! Ради интереса стоило спросить, где такой варят. Тема для беседы прекрасная с какой стороны ни посмотри: и нейтральная, и время в ожидании отчёта можно было бы скоротать.

– Спасибо, – поблагодарил я, – вкусный кофе.

– Приятно слышать. Жаль, не я покупал, – ответил Стужев.

Я покрутил стаканчик – логотип отсутствовал. Переноска тоже была «чиста».

– Кто-то считает, что не нуждается в рекламе, – пошутил я.

Стужев отрешённо кивнул.

– Я не беру работу, когда уже занят, но в деле Кристины Верещагиной у меня свой интерес. С материалами я ознакомился ночью.

Я поднял брови. Стужеву снова удалось удивить меня. Я уже сбился со счёта, в который раз, а мы познакомились менее пяти минут назад!

Допустим, сейчас я ошибся, предположив, что господин консультант любил светские беседы и хождение вокруг да около, но материалы! Откуда?!

– А есть какие-то… материалы? – спросил я.

Стужев отрыл было рот, но я остановил его жестом, потому что зазвонил внутренний телефон.

– Горский.

– Эм… Это лаборатория. У нас тут какая-то… – шорох не позволил разобрать слово, но я решил, что это к лучшему, – …с сетью. По делу Верещагиной всё готово ещё с трёх утра, но мы не можем ничего отправить. И когда я говорю «у нас» и «мы» я имею в виду всё здание. Спецы работают, но, как всегда, не знают, когда закончат. В общем, если нужен отчёт, приходите сами.

Я молчал, выразительно глядя на Стужева, спокойно попивавшего свой чай.

– Так вас ждать? – спросили в трубке.

– Спасибо за информацию, – ответил я невпопад и положил трубку.

– Материалы есть, – невозмутимо сказал Стужев.

Я поднял брови. Стужев меня понял. Так и не расставшись со стаканом, он залез во внутренний карман пиджака, достал телефон и после недолгих манипуляций передал его мне.

Я посмотрел на заголовок открытого документа, вздохнул и набрал номер на внутреннем телефоне.

– Лаборатория, – раздалось в динамике. Голос был уже другой.

– Это Горский. Мне звонили только что. Сказали, готов отчёт по Верещагиной.

– Да. Можем распечатать, если срочно.

– Распечатайте и принесите, – распорядился я и поспешил положить трубку во избежание повторения предложения прийти за отчётом.

– Не боитесь испортить отношения с коллегами?

– Они должны предоставить отчёт в девять. Как – их забота, – ответил я. На самом деле, в лаборатории была такая текучка, что переживать о конфликтах не стоило, как и не стоило рассказывать Стужеву о внутренней кухне Охранки.

– Интересно у вас тут всё устроено.

Я оторвался от экрана телефона и посмотрел в глаза Стужеву.

– Это у нас-то?

Стужев заинтересовался крышкой на своём стакане. Радовало, что господин консультант хотя бы понимал: этого документа у него быть не должно.

Глава 10

Кофе не хватило на два абзаца отчёта. Последние минуты чтения скрасил стаканчик. Я перекатывал его в левой руке – уж очень приятным на ощупь оказался картон.

Едва явернул Стужеву телефон, в дверь бодро постучал некто, полный оптимизма. В кабинет рвался новичок – максимум неделя на работе. Я громко произнёс:

– Войдите.

Дверь открыла молодая рыжеволосая женщина на шпильках и в белом халате без единой складки. Бедж висел строго по центру груди на расправленной ленте.

– Марк Михайлович, здравствуйте! Ваш отчёт, – женщина подняла папку.

Я протянул руку. Сотрудница лаборатории подошла к столу и передала мне документ.

– Благодарю… – Я хотел посмотреть на бедж, чтобы прочесть имя, но передумал, потому что заметил макияж. Из случайно услышанных стенаний Марты я узнал, сколько времени уходило на такой, поэтому решил не забивать память лишней информацией. Вряд ли эта оптимистка задержится в Охранке надолго.

Женщина неуверенно улыбнулась. Я в ответ улыбнулся ободряюще и спросил:

– Сколько вы у нас работаете?

– Сегодня началась вторая неделя, – ответила женщина. Её улыбка стала увереннее.

Я кивнул собственной догадливости и искренне пожелал:

– Хорошего вам дня.

– И вам! – откликнулась женщина и развернулась… на каблуках.

Я поморщился.

Стужев с лёгким стуком поставил свой стаканчик на стол. Женщина уставилась на господина консультанта огромными глазами, словно только что заметила притаившегося монстра. Реакция была странной. Стужев располагающе улыбнулся, однако это не исправило ситуацию. Женщина что-то невнятно пробормотала и чуть ли не бегом бросилась к двери. Я переживал за её ноги, но ещё больше – за себя, потому что предвидел отповеди от всего штата великих и ужасных менеджеров по уборке помещений за загубленное напольное покрытие.

Дверь хлопнула.

Я грохнул папку на стол, открыл и зашуршал страницами, не вчитываясь. Отчёт мне понравился ещё с первого прочтения. Криминалисты вынесли для экспертизы всё, что не было прибито намертво, а что было – сфотографировали, засняли и исследовали всеми способами и средствами, что предлагали их бездонные чемоданчики.

– Хорошая работа, – оценил я, закрывая папку. – Тщательная.

Если бы коллеги всегда проявляли такое рвение, то скорость и процент раскрываемости увеличились бы. Идея периодически пугать спецов заинтересованностью какой-нибудь важной персоны выглядела весьма заманчивой!

Я задумчиво постучал указательным пальцем по папке:

– Однако это не даёт исчерпывающий ответ на вопрос, что же случилось с Кристиной Верещагиной. Версий как минимум три: несчастный случай, причинение вреда по неосторожности и причинение вреда намеренно. Нужно проверить все.

Стужев трижды кивнул, будто соглашался с каждой моей мыслью.

– Медики заключение пока не прислали, – сказал я, – но, как я понял в субботу, у Верещагиной нет шансов. Знать бы, что укажут причиной смерти – травму или передозировку. Если второе, есть вероятность, что продолжать работу вам придётся с другим следователем, Виктор Николаевич.

– Лучше без отчества, – попросил Стужев. – Не переживайте, что у вас заберут дело. Я поделюсь с госпожой Верещагиной мнением о вас. Полагаю, она положится на мой профессионализм и умение разбираться в людях.

Я поднял брови в безмолвной просьбе объясниться.

Стужев нахмурился и защёлкал пальцами.

– На языке вертится что-то о конях и переправах.

Я засмеялся. Действительно, до «переправы» – нелегально добытого Стужевым отчёта – мы уже дошли.

– Я вас понял.

В дверь снова постучали, но уже без воодушевления.

– Войдите.

В кабинет просунулся выкрашенная в пепел макушка, знакомая с минувшей субботы. Футболка, джинсы, кеды и сумка были те же, а вот лицо хозяина примечательной макушки приобрело не только живой оттенок, но и вменяемое выражение.

Я мельком взглянул на часы и сказал, поднимаясь:

– Вы рано, господин Лакин. Однако пройдёмте побеседуем, раз уж пришли.

Стужев тоже встал. Мне показалось, господин консультант смотрел на Лакина со спокойным интересом.

***

Больше всего в работе я не любил формальности. В допросной велась аудиозапись и были установлены камеры. Одна программа синхронно переводила аудио в текстовый формат, а при просмотре видео другая программа прекрасно распознала бы лица всех присутствующих, но этого кому-то когда-то показалось мало.