Красные яблоки

– Но я-то не знал, что эти клики будут.

Сергей пожал плечами в молчаливом «И что?».

– Суббота, – продолжил я свою мысль, – я обедаю в ресторане…

– И твой маячок об этом сообщает, – вклинился было Сергей, но я сделал вид, будто не слышал его:

– …с друзьями…

– Тебя знакомят с… – Сергей попробовал повторить трюк и получил тот же результат – я его проигнорировал:

– …и бокал вина в такой ситуации – вполне естественная вещь.

Сергей немного сбросил скорость и полез за телефоном в карман своей неизменной куртки.

– Всё под контролем, – заявил он, уверенно совмещая набор текста с вождением. – Мы, кстати, почти на месте.

Я посмотрел на навигатор. Человеческие опыт и интуиция победили искусственный интеллект: двенадцать минут против тридцати восьми. Вот она, магия!

– Ну и хоромы, – присвистнул Сергей.

Мы подъезжали к роскошному зданию. Я склонялся к версии удачного новодела – для наследия архитектуры слишком много было этажей. Гостиница? Я ожидал увидеть частный дом.

– Спорим, стандартный номер тут стоит больше, чем я зарабатываю за месяц! – с азартом предложил Сергей, убирая телефон.

Лепнина на фасаде не отвлекла внимание от вывески – элегантных букв сдержанной высоты благородного бронзового оттека.

– Пустой спор, – ответил я.

Здание медленно проплыло мимо.

– Мы не собираемся останавливаться? – удивился я.

– Перед главным входом? – Сергей засмеялся. – Чтобы богатеи переполошились? Нет, нас послали… Какого?!

Сергей резко затормозил. Меня инерцией дёрнуло вперёд, но в целом ремень безопасности справился. Сергей зло щурился на подрезавший нас автомобиль, по стоимости не уступавший тому, в который зазывал Веру Серый Костюм.

– Нас послали на подземную парковку? – спросил я, чтобы отвлечь Сергея. Видимо, он закончил мысленно костерить горе-водителя и теперь хмурился. Наверное, представлял последствия несостоявшейся аварии: долгие разбирательства с дорожными инспекторами, виновником гипотетического происшествия и нашим начальником.

– И туда тоже, – невесело пошутил Сергей.

Какими резонами руководствовался Троицкий, вызывая меня, я не знал, но во мне крепла уверенность, что для этого дела нужен был кто-то трезвый, в форме и с таким количеством звёзд на погонах, какое вблизи я видел только в своих кошмарах.

– Что за грёбаный декаданс! – уже беззлобно ругнулся Сергей, паркуя служебный автомобиль там, куда нас послали.

Светильники на стенах были стилизованы в соответствии с фасадом и несли исключительно эстетическую функцию. Я расстегнул ремень безопасности, морально готовый плутать в полумраке парковки во поисках выхода на лестницу или лифта.

Дверь с моей стороны открылась неожиданно.

– Это не я! – Сергей вскинул руки и рассмеялся.

– Марк Михайлович? – раздался молодой мужской голос, принадлежавший тёмной фигуре, застывшей возле автомобиля.

– Так точно, – ответил я. – Удостоверение предъявить?

– Не суетись, – фыркнул Сергей. – Это наши.

Я вышел из машины.

– В этих потёмках разве разглядишь, – сказал я, рассмотрев-таки форму постового, который закрыл за мной дверь.

– Грёбаный декаданс, – повторно высказал своё мнение Сергей.

– Я бы выразился иначе. По дороге к совершенству в мелочах порой можно свернуть в ад.

– Ваш кофе, – донёсся справа другой мужской голос.

Я машинально поднял руку и в ладонь ткнулось что-то тёплое и шершавое. Кофе я не заказывал.

– Эй ты! – Сергей выразительно хлопнул своей дверцей. – Не пугай мне следователя!

– Угомонись, – попросил я коллегу, забрал стаканчик – не пропадать же добру – и поблагодарил невидимку: – Спасибо.

Стаканчик оказался на удивление лёгким для размера икс-икс-эль.

– Я узнал про освещение, – произнёс постовой, доставивший кофе.

– Что именно? – проворчал Сергей. – Владелец поддался на уговоры эстетствующего самодура-проектировщика? Или администрация решила сэкономить на счетах за электроэнергию, потому что и так платит налоги, с которых нам выплачивают жалованье?

– Нет, тут есть нормальная система освещения, но она включается, когда на стоянке кто-то из гостей.

– А как тут убирают?! – продолжил возмущаться Сергей не из вредности, а просто из любви к искусству, как сам он говорил.

– С помощью роботов, как все нормальные люди, – ответил я. – Или выдают персоналу каски с фонариками.

– Уверен, здешний персонал обрядили в костюмы из прошлого века. – Сергей, успевший подобраться на расстояние в шаг, хлопнул меня по плечу. – Представляю себе миленьких горничных в коротеньких пышных платьицах и беленьких передничках.

– Благодарю, что поделился фантазиями, – ответил я под сдавленные смешки постовых. Видимо, парни разделяли мои догадки касательно источников, из которых Сергей почерпнул классический образ неклассической горничной. – Ты лучше скажи, почему так мало кофе, – я потряс стаканом.

Возможно, Сергей этого не увидел, но плеск прозвучал отчётливо.

– Я заказал тройной эспрессо, – прокомментировал он, подтвердив, что нарушил правила поведения за рулём ради отправки распоряжения постовому насчёт напитка. – А это тебе на сдачу, – Сергей протянул небольшой пакет с чем-то мягким.

– Перчатки? – уточнил я, убирая пакет в карман пиджака.

– А что ещё?!

– Да кто тебя знает! После горничных я не берусь строить теории.

На этот раз постовым удалось замаскировать смех синхронным приступом кашля.

– Кстати! У меня есть вода, так что веди себя тихо, – Сергей опрометчиво помахал бутылкой перед моим носом.

– Даже не буду спрашивать, откуда ты её достал, фокусник.

Сергей растерялся от возмущения, не иначе, и я этим воспользовался, перехватив бутылку.

– Эй! – воскликнул он.

– Подержи, – я протянул ему стакан с кофе. От неожиданности Сергей его взял.

Я легко избавился от крышки бутылки, а с крышкой стаканчика вышла заминка.

– Вот зараза! – выругался я, но в итоге поддалась и она. Щедро плеснув в кофе воды, я обменял стакан на бутылку.

Сергей проворчал что-то неразборчиво.

– Если бы я выпил этот кофе неразбавленным, то стал бы очень тихим. Только толку от меня не было бы никакого. Трупы, сам знаешь, очень тихие, но бесполезные для ведения дела. Кстати, о трупах. Кто жертва? И… где тут лифт?

– Идёмте за мной, – откликнулся постовой, принесший кофе и объяснивший причины недостаточного освещения.

– Кристина Верещагина, – сказал Сергей деловым тоном, подстроившись и под мой шаг, и под изменившееся настроение. В руках у него появился планшет, а бутылка таинственным образом исчезла.

Или коллега врал, что его хобби – сборка моделей старых самолётов, а на самом деле он баловался фокусами, или я просмотрел урну… У машины, мимо которой мы только что прошли, сработала сигнализация.

– Ты серьёзно?! – я уставился на Сергея.

– Предлагаешь с бутылкой ходить? – в тон мне спросил он.

– Тут наверняка полно камер.

– В такой темноте всё равно ни хрена не видно. Так вот, Кристина Верещагина. Её отец…

– Алексей Верещагин, – перебил я. – Бывший министр чего-то не очень крупного, аристократ в надцатом колене и обладатель очень крупного бизнеса.

– Да ладно! – Сергей удивился моей осведомлённости. – Это на тебя так кофе подействовал?

Вместо ответа я применил отработанный на Кирилле приём – двинул Сергея локтем в рёбра.

– Эй! – он отпрянул, потирая бок.

Двери лифта открылись. Я шагнул на свет и глотнул кофе. Он оказался крепким. К сожалению, добавленная вода не улучшила его вкус. К счастью, даже после разбавления этого паршивого зелья должно было хватить лишь на несколько глотков – как раз до десятого этажа.

***

Я остановился возле открытой двери в номер, чтобы надеть перчатки. Руки уже были свободны – постовой забрал опустевший стаканчик.

– Где тело? – спросил я.

Специалисты в номере замерли, словно кто-то нажал на паузу. Через три секунды все ожили и зашуршали ещё быстрее. Я недолго любовался имитацией бурной деятельности – за спиной раздался нервный смешок, и кто-то молодой произнёс:

– А тела пока нет.

Я обернулся.

На банкетке возле противоположной стены, вытянув ноги чуть ли не до середины коридора и скрестив руки на груди, сидел парень лет двадцати пяти. Он был высоким, худощавым, темноволосым, но с выкрашенной в пепельный макушкой. Его кожа имела неестественно светлый оттенок, близкий к цвету макушки, лишь вокруг воспалённых синих глаз она была красноватой. Одет парень был неброско: футболка, джинсы, кеды. Рядом на полу стояла небольшая серая сумка.

– А это у нас кто? – спросил я у Сергея.

– Борис Лакин, – ответил он.

Парень кивнул.

– Он нашёл потерпевшую, – объяснил Сергей.

– Так у нас потерпевшая? – уточнил я, потому что код, который мне прислали, подразумевал труп – что это за… грёбаный декаданс?

– Спецы сказали… – начал Сергей, но Лакин его перебил:

– Это вопрос времени.

Я поднял брови.

– Черепно-мозговая, – пояснил Сергей, – и такой коктейль в крови, что экспресс-тест не всё определил, – он развёл руками.

Я кивнул на Лакина:

– Парень потерпевшей?

– Да, – подтвердил Сергей мою догадку.

– Опросили?

– Да, – Сергей протянул мне свой планшет.

Я покачал головой.

– Позже посмотрю.

Я достал визитку из внутреннего кармана пиджака – хоть для чего-то он годился! – и протянул Лакину. Я не любил разные электронные штучки, которыми предлагали заменить старую, добрую и надёжную бумагу. Я сам отдал визитку, я видел, как её взяли, поэтому со мной не прокатывали отговорки вроде «Ой, не дошло!».

Лакин медленно встал, неспешно подошёл ко мне и забрал визитку. Его руки тоже двигались медленно, а взгляд, которым он смотрел на визитку, и вовсе был застывшим.

Сергей недовольно застучал пальцем по планшету, раздражённый медлительностью Лакина. Я списал её на шок. Заторможенность была предпочтительнее воплей «Я ни в чём не виноват!» или, наоборот, «Я во всём виноват!» под запись. Пришлось бы потом терять время, разбираясь, истерика это была или что.

– Из города не уезжать, – сказал я и ткнул пальцем в карточку: – В понедельник в десять жду во вменяемом состоянии по этому адресу.

За намёк на текущее состояние я получил от Лакина взгляд исподлобья. Вместо того, чтобы устыдиться немого укора этого шатающегося оскорблённого, я снова подумал о том, что на дело меня выдернули по приказу начальника. Лакину, даже если он был ни в чём не виноват, мог понадобиться хороший адвокат.

– Это в твои интересах.

Взгляд парня обрёл осмысленность. Видимо, он правильно оценил мой тон. Лакин кивнул и, подхватив сумку, направился к лестнице. Проход к ней загораживали две ширмы, которыми администрация гостиницы пыталась скрыть от гостей инцидент. Такие же стояли и в другом коридоре, где находился лифт.

– Фиговые листки, – фыркнул Сергей.

Я согласно покивал. Ширмы и у меня вызывали такую же ассоциацию.

– Эм… Марк! Погоди-ка! – внезапно опомнился Сергей.

– Что?

– Ты его отпускаешь?! – Сергей ткнул пальцем на ширмы, между которыми только что протиснулся Лакин.

– А что мне с ним делать? За обнаружение потерпевших у нас пока ответственность не предусмотрена. Если нет прямых доказательств того, что Лакин… – я замолчал, увидев, как Сергей сначала растерянно кивнул, потом резко замотал головой.

– То есть ничего пока не нашли, но тут такое дело… – Сергей замялся и почесал кончик носа.

– Знаю я, какое тут дело.

Сергей выжидательно уставился на меня, заставив пожалеть о собственной несдержанности. Но не мог же я поделиться с ним своими предчувствиями!

– Ты же сам сказал – паршивое, – выкрутился я.

Сергей моргнул и медленно кивнул.

– Идём осмотрим место… недоубийства, – по-чёрному пошутил я, снова вспомнив злосчастный код.

Сергей хотел было опять кивнуть, но остановился, услышав голос со стороны лифта:

– Офицер!

Между ширмами полозом скользнул высокий худой брюнет неопределённого возраста с аккуратной чёрной бородкой и в очках. В руках этот господин в бордовом костюме держал смутно знакомую бутылку с остатками воды.

– Вы обронили, – сотрудник гостиницы с каменным лицом передал Сергею его бутылку.

– Благодарю, – ответил он ошарашенно.

– Не стоит, – ответил Бордовый Костюм и удалился.

– Ни хрена не видно, значит? – прошипел я.

– Только не говори шефу! – взмолился Сергей.

– Тут и без меня есть желающие, – я кивнул на бордовую спину. – Идём работать.

Глава 8

Я напоследок пробежалась глазами по тексту. Такое письмо я писала впервые, поэтому потратила на него тридцать минут, но результатом осталась довольна и уверенно нажала кнопку отправки.

– Прощай, работа, – вздохнула я, осознавая, что больше не принадлежу к категории «человек среднестатистический, в меру недовольный, стабильно зарабатывающий, мечтающий уйти на вольные хлеба». Что ж, иногда мечты сбывались.

Вчера после индивидуальной практики директор клуба познакомил меня с новой инструкторшей Оксаной. Оксана оказалась чудо, как хороша! Внешне, а не с профессиональной точки зрения – об этой её стороне я ничего не знала, а Семён не рассказал. В голове стайкой кружились мыслишки, каким образом Оксана убедила его принять её в штат. В этих недостойных, неуместных и, главное, неожиданных фантазиях, наверняка порождённых растерянностью и обидой – чего уж скрывать! – Оксана тоже была чудо, как хороша, с точки зрения техники. Я мысленно заклинала себя бесконечным «Не будь стервой», пока Семён объяснял, почему Оксана возьмёт мои группы. Его доводы были настолько хлипкими, что чувство достоинства громогласно потребовало у здравого смысла даже не пытаться их опровергать.

– Это временно, разумеется, – напоследок уверил меня Семён, фальшиво улыбнувшись.

– Разумеется, – сказала я и улыбнулась столь же искренне.

– Возмутительно! – горячилась Настя в раздевалке, яростно заталкивая свои вещи на полку шкафчика. Вещи падали на пол, но она этого не замечала.

Я и не надеялась, что новость о том, как меня подвинули, останется тайной надолго.

– Так вот, что наш Сёмушка Пустая Головушка имел в виду, когда говорил о расширении! Новый инструктор просто забирает группы старого, а старый должен расширять базу клуба, завлекая новых клиентов своими опытом и именем.

– Могли бы отдать новенькой группы Риты, – предложила Ольга, методично застёгивая пуговицы на рубашке.

– Ты что такое говоришь! – возмутилась Настя.

– А что? – невозмутимо спросила Ольга.

Настя растерялась и не нашлась с ответом.

– Это хотя бы логично, – заявила Ольга. – Клиентам Риты и так пришлось присоединиться к другим группам. Кстати, Вера, сколько она ещё пробудет на больничном? Три недели?

– Месяц.

Настя надулась. Во время перепалок с Ольгой в её голове в определённый момент словно щёлкал тумблер, и она вспоминала, что идти к Ольге с эмоциями и возмущениями вместо аргументов можно, но бессмысленно. Потом, правда, этот переключатель возвращался в исходное положение, и спустя какое-то время ситуация повторялась.

– Вера! – воскликнула неугомонная коллега, переключившись на меня. – Ну почему ты молчала и улыбалась, разговаривая с этой Пустой Башкой? Почему ничего не сказала?

Ольга хмыкнула.

– Ну что ещё?! – Настя воинственно сложила руки на груди.

– Ничего. Вера не тратится на слова. Она у нас человек действия, – ответила Ольга и посмотрела на меня поверх русой макушки Насти.

Настя с недоумением уставилась на меня.

– Твои вещи на пол упали, – сказала я Насте вместо ответа на комментарий Ольги.

Под сдавленную ругань Насти, занявшейся одеждой повторно, я покинула раздевалку.

Я отдавала себе отчёт, что в диалоге с Семёном просто пыталась сохранить лицо. Как в игре, когда карты не плохие, а кошмарные. Что делать дальше я не представляла. Однако непрошибаемая уверенность Ольги в моих моральных качествах заставила искать выход из ситуации, от которого все изумлённо ахнут.

Поиск я начала с вопросов самой себе. Был ли смысл что-то объяснять Семёну или что-то требовать от него? Нет. Как бы мне с ним работалось, подключи я к решению вопроса владельца клуба? Хреново. В какое положение я поставила бы Эдуарда Витальевича, сделав его судьёй в споре двух одинаково ценных сотрудников? В паршивое. Смогла бы я дальше работать, как ни в чём ни бывало, если бы согласилась на условия Семёна? Не смогла бы.

Устраиваясь в клуб, я хотела просто работать, без интриг и грызни. Это условие, выраженное в более деликатной форме, я обговаривала лично с Эдуардом Витальевичем. Десять лет спустя случилась Оксана. Впрочем, нет. Случился Семён, точнее, его гениальное решение.

Увольнение – всё же страшное слово. Думала ли я, что поддалась эмоциям? Отчасти. Я переживала, не выйдут ли мне боком принципы. Провалиться с индивидуальным проектом, оставшись верной себе, но не вспоминать со стыдом и омерзением о компромиссе с совестью, не обвинять себя в трусости… Это звучало красиво. До момента провала. Успех ведь никто никому никогда не гарантировал.

Я с вечера снова и снова прокручивала в голове одни и те же разговоры и мысли. Они выматывали, но за письмо Эдуарду Витальевичу я села только в обед. И вот оно отправлено. Первый шаг сделан, путь назад отрезан, оставалось двигаться вперёд.

Я сцепила руки в замок на затылке и откинулась на спинку дивана. Ноут на коленях угрожающе качнулся, но я успела схватить его. Подумав, что в моём положении траты на покупку нового гаджета были бы излишними, я положила ноут на сиденье дивана справа от себя и любовно погладила необычайно гладкую ткань обивки – диван я купила сама. На фоне антикварных предметов интерьера он выглядел безликим серым мышонком, и в отличие от этих предметов не представлял никакой ценности, но я ни за что бы с ним не рассталась.

Подумав ещё немного, я опустила ноут на пол, рядом со стопкой аккуратно свёрнутых белых чехлов. Последние десять лет они скрывали мебель, которой я не пользовалась. Стопка белых чехлов, но поменьше лежала и на обеденном столе в кухне. Там свою инородность во всей полноте проявил кухонный гарнитур, купленный матерью. Он с самого начала не вписывался в интерьер. Я подозревала, что мать приобрела его исключительно назло Ба, поскольку он не соответствовал вкусам обеих. Ба разделяла мои подозрения. Увидев гарнитур впервые, она фыркнула, и я её понимала. Это мать каждый день проводила на кухне по несколько часов, а Ба заглядывала к нам время от времени и каждый раз, садясь за обеденный стол, выбирала стул, стоявший спинкой к гарнитуру. Мне гарнитур нравился не меньше дивана, и я не собиралась с ним расставаться – мебель не несла ответственности за своих владельцев. А стол и стулья из кухни я планировала продать, как и многие другие вещи.

Я исправно следила за всем наследством Ба, поэтому рассчитывала избавиться от него быстро и выгодно. С этим мне должен был помочь старый знакомый Ба, которого я часто видела, когда бывала у неё в магазине.

Я взяла со столика записную книжку Ба, заполненную от корки до корки её бисерным почерком. Я пролистала несколько страниц и разочарованно вздохнула, убедившись, что Ба вела записи без системы. Вернувшись к началу, я приступила к поискам контактов Филатова.

Телефон Евгения Фёдоровича нашёлся на семнадцатой странице. Я была уверена в его актуальности, несмотря на годы, прошедшие с тех пор, как Ба его записала. Когда я набирала номер, ноут дважды пискнул, оповещая о новых письмах. Отложив телефон, я наклонилась, чтобы прочесть их. В первом письме Эдуард Витальевич коротко, по-деловому, сообщил о том, что моё заявление принято, и я могу прийти в клуб за расчётом уже завтра. Второе написал уже не владелец клуба, а расположенный ко мне человек, хотя имя и адрес отправителя совпадали. Эдуард Витальевич вспомнил о моём условии, озвученном на собеседовании, сетовал на неожиданную инициативу Семёна, и выражал уверенность, что я отправила заявление не сгоряча. Последние предложения я перечитала несколько раз: «Желаю удачи с индивидуальным проектом! Знай, я всегда будут рад принять тебя обратно».

Я закрыла ноут и вернулась к телефону. Я смотрела на набранные цифры и не решалась нажать на кнопку вызова. Не умела я общаться с людьми, похожими на Филатова. Двенадцать лет назад я называла его про себя Старым Лисом и никак иначе. Ба называла его так вслух. Филатов был интеллигентным и мягким в речах мужчиной, что вовсе не означало мягкотелость и добродушие.

Просить Филатова об услуге, ссылаясь на память о Ба, представлялось столь же бесперспективным, как и давить на жалость. Филатова и Ба объединял дух соперничества, а не товарищества, основанного на принадлежности к одной профессии. Именно на нём я могла сыграть, именно он гарантировал бессменность номера старого антиквара, но я не была уверена, что Филатов помнил меня.

Экран погас. Я оживила его прикосновением и снова зависла над кнопкой вызова.

Вспомнилась мать. Ей всегда удавалось добиваться своего от мужчин любого статуса и возраста. Единственным исключением стал мой отец. Колечка на безымянный палец и выхода в белом платье мать от него так и не дождалась. Однако она смогла окольцевать Каверина, и кто бы стал спорить, что он не был прекрасным трофеем!

Что если прикинуться беспомощной, но упорной дурочкой? Чтобы Филатов подумал, будто я не улавливаю намёки, идущие вразрез с моей целью, и понял: проще дать мне то, чего я хочу, чем объяснять, почему он не может этого сделать. У матери такая тактика срабатывала безотказно. Манипуляции я не любила. Ещё больше я не любила притворяться идиоткой. А полчаса назад я радовалась, что не стала наступать на горло своим принципам, но… Работа с клиентами не обходилась без манипуляций и притворства. Только это называли клиентоориентированностью, и я как-то уживалась с ней десять лет.

Я ещё раз окинула взглядом, заставленную старыми вещами гостиную, и напомнила себе, что вижу не долгожданные трофеи антиквара Филатова и даже не деньги, а шанс на осуществление своей мечты. Подбодрив себя, я решительно нажала на кнопку вызова. После третьего гудка в динамике раздался мужской голос без намёка на старческое дребезжание:

– Филатов.

Голос очень подходил образу, который я запомнила. Двенадцать лет назад кудри Старого Лиса уже выбелила седина. Аккуратная белая бородка придавала квадратному лицу более благородную фору прямоугольника, а усы узкой щёточкой обрамляли тонкие губы. Взгляд чёрных глаз казался глубже из-за широких чёрных бровей. В памяти всплыл синий – «Это парижский синий, барышня!» – пиджак, чёрные узкие брюки, начищенные до блеска ботинки и алый шейный платок. У Филатова были холёные, подвижные руки. На левом мизинце посверкивал серебряный перстень с редким голубым гранатом. Камень подходил и к платку, и к пиджаку – в зависимости от освещения. Старый Лис имел привычку смотреть на собеседника поверх узких очков. Я предполагала, что проблемы со зрением, если таковые вообще имелись, он решал с помощью линз, а очки носил ради психологического эффекта.

– Аллло! – манерно растянув «л», произнёс Филатов, вырывая меня из воспоминаний.

– Евгений Фёдорович, как я рада вас слышать!

Собеседник отреагировал довольным урчанием. Настоящие лисы издавали похожие звуки.

– Это Вера Воскресенская. Внучка Виктории Воскресенской.

– Верочка! Как неожиданно! Я думал, вы обо мне забыли.

Меня покоробило от «Верочки», но я сделала над собой усилие и рассмеялась.

– Евгений Фёдорович, я о вас не забывала! Просто не хотела докучать. Я же совершенно не разбираюсь в антиквариате в целом и в предметах интерьера в частности. Вы бы заскучали в моём обществе.

– Не наговаривайте на себя! – возразил Филатов. – Виктория всегда говорила, что вы чрезвычайно умны. Если бы вы задались целью приобщиться к делу вашей дражайшей родственницы…

Филатов вроде бы пел оду моим умственным способностям, но его голос источал самодовольство.

– Благодарю за комплимент!

В динамике снова одобрительно заурчало, и я затрещала дальше:

– Знаете, я решила, что пришло время расстаться с частью наследства Ба. Уж очень мне тоскливо стало ходить по квартире, натыкаясь то на одно, то на другое… Я сделала фотографии всех предметов и собиралась выставить их на какой-нибудь площадке, но в самый последний момент остановилась. – Я взяла паузу, чтобы перевести дыхание и добавить драмы в монолог. – Засомневалась. Кто те люди, что заберут вещи? Как они станут с ними обращаться? И просто не смогла… Вы понимаете?

– Конечно понимаю! – горячо заверил Старый Лис, но я почему-то слышала в его голосе интерес, а не понимание. Ба как-то рассказала, что каждый из предметов, двенадцать лет простоявших под чехлами в завещанной мне квартире, она увела прямо из-под носа Филатова.

– Я подумала, что всё это можно отвезти на склад. Знаете, арендовать какой-нибудь…