Красные яблоки

– Борис и его компания не звезды первой величины. Играют там, куда зовут. – Кузнецова снова пожала плечами. – Однако у их творчества есть поклонники. В «Скарабея» пришло много их фанатов. Милейшие люди, как оказалось. Вечер прошёл прилично.

– Я бы сказал – душевно, – поделился мнением Илларионов.

– Согласен, – Попов кивнул и добавил: – несмотря на антураж.

Ковальский мягко улыбнулся, словно вспомнил о чём-то приятном.

– И как же Верещагина познакомилась с Лакиным?

– После выступления кто-то из организаторов пригласил его к нашему столику, – ответила Кузнецова.

Я ожидал, что «Тим» и «Дим» как-то прокомментируют слова подруги, но они промолчали, а у Ковальского на лице появилось выражение приятной расслабленности.

– Мы немного поболтали. Потом все захотели танцевать. Кроме Кристины, конечно! – Кузнецова состроила рожицу. – Она пришла послушать живую музыку. Борис остался с ней поговорить о музыке, раз уж для прослушивания на тот момент предлагали только записи. И танцы – не самая сильная сторона Кристины.

– Я бы так не сказал, – возразил Попов. – Просто Кристина предпочитает лично следить за своим бокалом.

– Были прецеденты? – спросил я.

Попов пожал плечами.

– Кристина – хорошая девочка. Всегда всё делает по правилам, – сказал Илларионов, подтвердив уже услышанную характеристику Верещагиной.

– Однако у неё проблемы с приоритетами! – Кузнецова закатила глаза.

Попов посмотрел на неё искоса и уткнулся в чашку, но Кузнецова заметила взгляд.

– Разве нет? Для неё ведь всё одинаково важно. Это странно! И я не критикую! Просто рассказываю о характере лучшей подруги. Я ведь не обязана говорить только хорошее… – Кузнецова замолчала, глубоко вздохнула, медленно выдохнула и, поправив чёлку произнесла: – В конце концов, Кристина ещё жива.

Дрожащей рукой она потянулась к бокалу с остатками чего-то жёлто-оранжевого и фруктового на вид.

– Вы знаете, почему Кристина Верещагина попала в больницу? – спросил я.

Все в компании дружно покачали головами.

– Её мать сказала, это был несчастный случай. Но таким тоном… – Кузнецова наморщила нос. – Понятно было, что это ложь. К тому же вы появились.

– Кристина употребляла запрещённые препараты? – спросил я, наблюдая за реакцией друзей Верещагиной.

Лисьи глаза Кузнецовой сделались почти круглыми. Попов замер с недонесённой до рта чашкой. От неожиданности он расслабил пальцы, и кофе полился ему на брюки. Что-то шипя сквозь зубы, парень со звяканьем поставил чашку на блюдце и потянулся за бумажными салфетками. Илларионов, как заведённый, качал головой. Ковальский… Ковальский рассмеялся.

– Простите, – сказал он, когда приступ смеха прошёл. – Ваше заявление… Это не шутка, я понимаю, но всё же…

Кузнецова, совладав с лицом, села ещё прямее, чем прежде, и серьёзно заявила:

– Кристина – хорошая девочка. А то, о чём вы говорите, противоречит кодексу хороших девочек.

– Тебе-то откуда знать, что в этим кодексе, – пробормотал Попов, бросая на стол мокрые комки, в которые превратились салфетки.

Кузнецова фыркнула и скрестила руки на груди.

– Господин Илларионов? – я обратился к блондину, продолжавшему качать головой. Услышав свою фамилию, он остановился.

– Это невозможно, – произнёс Илларионов с уверенностью, которой позавидовали бы некоторые фанатики от веры.

Во избежание новых неадекватных реакций со стороны Ковальского я не стал у него ничего спрашивать.

– Мы тоже ничего не употребляем, – сказал Илларионов – не иначе, заметил мой взгляд в сторону друга. – В универе нас периодически тестируют на это дело, прикрываясь заботой о здоровье.

– Опять ты со своими конспирологическими теориями! – Кузнецова закатила глаза.

– А за что, по-твоему, на нашем потоке в середине прошлого семестра отчислили двоих?

– За поведение, недостойное студента нашего славного вуза с его восхищающей историей и кристальной репутацией, –произнесла Кузнецова манерно, а потом нормальным голосом добавила: – Или что-то в этом духе. Я уже не помню ту бредовую заметку.

Илларионов криво улыбнулся и спросил:

– И что же такого они натворили?

Кузнецова отмахнулась от него. Илларионов посмотрел на меня:

– И нет, те двое с Кристиной не общались.

– Благодарю за исчерпывающий ответ. А что вы скажете об отношениях между Верещагиной и Лакиным? У них бывают конфликты?

– Конфликты? У этой парочки? – Кузнецова рассмеялась. – Разве что они наедине спорят, кто кого больше любит!

Я изобразил вежливую заинтересованность и поочерёдно посмотрел на Попова, Илларионова и Ковальского.

– Это два адекватных человека, которые прекрасно владеют искусством налаживания коммуникации, не прибегая к повышенному тону и экспрессивной лексике, – ответил Попов.

Илларионов кивнул:

– Всё у них нормально.

Я в предвкушении посмотрел на Ковальского, но тот лишь обрисовал в воздухе указательными пальцами полукружья, замкнув их в круг.

– Полная гармония, – пояснил он свои действия.

– Чудесно, – пробормотал я.

– Но они, конечно, принадлежат к разным мирам, – неожиданно заявила Кузнецова.

–К разным социальным слоям, – Попов обжёг её взглядом. – В наше время это не катастрофа.

– Объяснишь эту концепцию её матери, умник?

Попов снова схватился за чашку, позабыв, что кофе был где угодно – на столешнице, салфетках, его брюках и даже на полу – только не в чашке. Поморщившись, Попов вернул её обратно.

– То-то же! – Кузнецова фыркнула.

Я решил развить тему:

– Какие отношения между Лакиным и родителями Кристины?

– Насколько мне известно, они никогда не встречались, – сказала Кузнецова.

Ковальский нарисовал в воздухе пальцами две параллельные линии.

– Именно! – Кузнецова кивнула. – Отец Кристины вообще не вникает в её личную жизнь. Мать заочно поставила на Борисе крест и употребляет мозг Кристины чайной ложечкой при каждом удобном случае.

– Тоже мне аристократка! – процедил сквозь зубы Попов.

Илларионов на это замечание усмехнулся. Ковальский… Ковальский увидел какую-то птичку, что села на ветку в паре метров от перил террасы.

– Как бы вы описали настроение Верещагиной в последнее время? – спросил я.

– Она была воодушевлена! – выпалила Кузнецова.

Попов замер с открытым ртом, видимо, подруга его опередила. Илларионов удивлённо поднял брови. Ковальский недоумённо смотрел на Кузнецову, чьё восклицание отвлекло его от созерцания птахи.

– Перед началом учебного года? После адской стажировки? – с сарказмом спросил у подруги Попов.

Илларионов, как и я, с интересом ожидал ответа.

Кузнецова покраснела.

– Ничего вы не понимаете! Учебный год и стажировка – это рутина.

Я был несколько озадачен, поэтому спросил прямо:

– Алла, вам известно, что воодушевило Кристину?

Кузнецова смутилась.

– Нет, но наверняка, что-то, связанное с Борисом.

– А что конкретно могло бы её воодушевить?

Кузнецова развела руками и сделала большие глаза:

– Всё, что угодно!

Я посмотрел на парней.

– Я не видел Кристину дней десять, – сказал Попов.

– Я с ней не переписывался примерно столько же, – отчитался Илларионов.

Я был готов услышать от Ковальского об отсутствии внетелесных контактов с потерпевшей во время медитаций, но парень удивил.

– Пять дней назад я встретил Кристину в винном магазине. Я подумал, мать попросила её помочь с организацией какого-то мероприятия.

– В винном магазине? – переспросил Илларионов. Он помахал рукой перед лицом Ковальского. – Ты ничего не путаешь?

Ковальский спокойно отвёл руку, чтобы не мешала, и пояснил:

– Она выбирала шампанское.

– Что-нибудь добавите к сказанному? – спросил я.

Ковальский сделал плечами какое-то невообразимое движение, которое могло быть чем угодно, включая экспресс-растяжку для мышц шейно-воротниковой зоны.

– Что ж, в таком случае, благодарим за беседу, – сказал я и посмотрел на Стужева, тот согласно кивнул. Я достал из внутреннего кармана пиджака четыре визитки. – Если что-то вспомните, позвоните.

– Винтаж, – заметила Кузнецова, разглядывая карточку.

Илларионов закатил глаза.

– Теперь ты не сможешь сказать, что у тебя не было контактов господина следователя, – съязвил Попов.

– Не делай из меня дуру! – взвилась Кузнецова.

– Никто не может сделать из человека кого бы то ни было. Человек сам решает, каким ему быть, – изрёк Ковальский.

Кузнецова застыла с открытым ртом. Попов подхватил её под локоть и вытащил из-за стола.

– Вот сейчас ты был вообще не к месту, Ромашка, – хохотнул Илларионов.

Ковальский снова оторвался от созерцания птицы, уже другой, сидевшей подальше, и недоуменно посмотрел на Илларионова. Тот кивнул в сторону Кузнецовой. Ковальский перевёл взгляд на разъярённую подругу, которую тихим голосом успокаивал Попов. Или парень страдал биполяркой, или его грызня с Кузнецовой носила ритуальный характер.

– Я опять что-то ляпнул? – Ковальский сложил руки в молитвенном жесте и протянул: – Алла, ну, прости-и-и!

– Мы, пожалуй, пойдём. – Я подхватился с места. За спиной зашуршало. Стужев тоже встал.

Мне требовалось срочно покинуть террасу, чтобы не присоединиться к хохотавшему Илларионову.

Я подошёл к Стужеву и увидел карикатурные зарисовки друзей Кристины Верещагиной. Ещё бы господин консультант не старался держаться в стороне со своим блокнотом! Разносторонне одарённая личность, чтоб его.

Стужев захлопнул блокнот и с каменной физиономией направился к стеклянной стене-двери. Стена чудесным образом отъехала в сторону при его приближении.

– Благодарю, – бросил он на ходу, и тогда я заметил Эдуарда.

Неужели он всё время стоял поблизости, готовый вмешаться, если ситуация примет неблагоприятный для гостей оборот? Я изучал причудливо выстриженный затылок Эдуарда, который уже не плёлся со скоростью издыхающей улитки, а торопился выпроводить неуместных гостей – меня и Стужева.

– Предлагаю пообедать, – неожиданно сказал Стужев и остановился.

– Я сегодня даже не завтракал, – ответил я.

– Тем более нужно пообедать.

Эдуард поворачивался к нам медленно, как герой ужастика, который знает, что позади притаился монстр. Я вздохнул. Жалости к парню я не испытывал – у каждой работы свои издержки. Я жалел свой кошелёк. Разумеется, обед меня не разорил бы, но всё же.

– Я угощаю, – сказал Стужев, словно подслушал мои мысли.

Эдуард смотрел на нас обречённо, но голос его прозвучал решительно:

– Могу предложить вам отдельный кабинет.

Я буквально услышал невысказанную угрозу: «И только попробуйте от него отказаться!»

– Это было бы прекрасно! – Стужев одобрительно кивнул.

Эдуард даже немного взбодрился от его слов.

Глава 12

Предложенный кабинет находился недалеко от входа. Добротная дверь отделяла его от основного зала.

– Я принесу вам меню, – пообещал Эдуард и умчался из комнаты так быстро, что оставил дверь приоткрытой.

Стужев успел сесть на диван и уже расстёгивал пиджак. Я решил, что второй диван мне даже больше нравится. Глубина сиденья оказалась не очень удобной, но пара подушек исправила ситуацию.

– Ты действительно не возражаешь, если я заплачу за обед?

– Поверь, моя гордость это… – Я обернулся на шум в коридоре. Мимо кабинета прошли друзья Верещагиной. Процессию возглавлял Илларионов. Следом под ручку шли Кузнецова с Поповым. Ковальский замыкал шествие. Неожиданно он остановился и громко произнёс:

– Эй! Я сумку забыл.

– Подождать? – спросила Кузнецова.

– А смысл? – сказал Илларионов.

– Всё равно в разные стороны разъедемся, – поддержал его Попов.

– Тогда до встречи! – попрощался Ковальский.

Ему ответил нестройный хор затихавших голосов.

Ковальский, улыбаясь, махал рукой. Наконец, улыбка на его лице растаяла, а рука нырнула в карман джинсов. Парень повернул голову в сторону кабинета и встретился со мной взглядом.

– …переживёт, – закончил я.

Ковальский усмехнулся и зашёл в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Он топтался возле входа, но вряд ли испытывал смущение. По тому, как внимательно парень рассматривал меня и Стужева, я решил, что он о чём-то размышлял.

– Ваша сумка на террасе, – напомнил я.

– Вообще-то, она осталась в машине, – ответил Ковальский, прижавшись спиной к стене.

– Что подумают ваши друзья, когда вспомнят об этом? – спросил Стужев

– Ничего. – Ковальский пожал плечами. – Я же рассеянный.

Я поднял брови.

– У нас неплохая компания, – сказал Ковальский с улыбкой, непохожей на те, что я видел на террасе. – Ребята не хуже, чем другие в моём кругу, в чём-то даже лучше. У нас каждому отведена своя роль. Мне повезло больше всех. Я могу говорить, что думаю.

Я вспомнил последнюю реплику Ковальского в адрес подруги.

– Действительно. И как вам живётся?

– Легко и прекрасно, – ответил Ковальский. – Будучи правдолюбом и правдорубом, то есть не генерируя ложь, я экономлю уйму сил и времени.

– Не возникает конфликтов? – поинтересовался я.

– Умные на правду не обижаются. Глупые уходят, а злые… Какой спрос с невменяшки?

– Удобно, – оценил я.

– Весьма, – согласился парень.

Я решил его поторопить:

– Вы хотели что-то рассказать?

Ковальский кивнул на планшет, лежавший на столе. Я разблокировал экран и возобновил запись.

– Бар, в котором я, Матильда, Кристина, Тим и Дим познакомились с Борисом, не нашего уровня. Идея его посетить принадлежала Алле. Она неделю нас осаждала. Несвойственная для неё настойчивость, когда дело касается такой мелочи, как выбор заведения.

– И с чем это связано?

– Алла познакомилась с Борисом до вечера в «Скарабее». Это она пригласила его за наш столик. Ребята могли не понять первое и забыть второе, потому что к моменту знакомства были уже навеселе. Все, кроме Кристины, разумеется, – уточнил Ковальский. – Алла добивалась внимания Бориса весь вечер, но он остался равнодушен. Алла способна генерировать проблемы на пустом месте. Это её второе хобби после верховой езды. Борис же – не только славный, но и умный парень. Он понимает, что не обладает ресурсами для решения проблем уровня «Алла Кузнецова». Он всегда избегает её и делает это весьма виртуозно, чтобы не впасть в немилость.

– А как госпожа Верещагина относится к поведению подруги?

– Никак. – Ковальский снова пожал плечами. – Она видит только Бориса.

– Вы настолько близки, чтобы так говорить?

Ковальский покачал головой, его кудри зашевелились. Они больше не напоминали мне пушистое облако. Глядя на шевелюру парня, я думал о клубке змей.

– Кристина ожила после знакомства с Борисом. В течение двух лет с ней было что-то не так. Это моё субъективное мнение. Возможно, кто-то скажет, что она просто повзрослела. Или стала серьёзнее. Только Кристина никогда, по сути, и не была ребёнком. Не с её родителями.

– Что-то ещё?

Ковальский ещё раз покачал головой, но вопреки движению произнёс:

– Борис славный парень. Вы бы видели, как он смотрел на Кристину!

– Всякое бывает, – заметил я.

– Кроме того, чего не может быть, – ответил Ковальский, оттолкнувшись от стены. – Всего доброго.

– И вам, – ответил я.

Стужев ограничился кивком.

Ковальский вышел из кабинета. Я остановил запись и некоторое время смотрел на место, где стоял парень.

– Вот тебе и добродушный пудель с глазами бассета.

– Как невежливо, – отозвался Стужев с улыбкой в голосе.

– Правда? – не без сарказма спросил я. – Говорить такое нельзя? А рисовать можно?

Стужев улыбнулся уже открыто, но сразу же помрачнел. Я разделял его чувства.

– Хреново.

Стужев кивнул.

– Что мы имеем на данный момент… Отсутствующий в жизни отец и мать, действующая на основе собственных фантазий. Это раз. Кристина Верещагина – со всех сторон положительная особа. Это два. В отношениях между потерпевшей и Лакиным царят любовь и гармония. Это три. Илларионов не писал Верещагиной, но не факт, что не контактировал с ней. Как и Попов, который, конечно же, с ней не встречался, но другие способы взаимодействия никто не отменял. Очевидно и то, что Кузнецова – не лучшая подруга Верещагиной.

– Думаю, лучшая подруга Кристины – Матильда, – сказал Стужев.

– Может быть, – я не стал спорить, хотя Лакин утверждал, что Верещагина никого не выделяла. Возможно, господин консультант что-то нашёл о взаимоотношениях Вишневской и Верещагиной, но интересоваться этим имело смысл, когда барышня станет доступна для беседы. О чём-то из ряда вон он бы уже сообщил.

– Тебе не показалась странной реакция Аллы, когда ты начал допытываться о причинах воодушевления Кристины?

– Показалась. Недоумение она изобразила довольно бездарно. Но тут возможны варианты. Первый, и самый очевидный, – Кузнецова просто по привычке отыгрывала роль, на сей раз – лучшей подруги – и попала в просак. Второй – Кузнецова знала о романтических планах Верещагиной и помогла добыть ту самую коробочку, которую Лакин принял за зажигалку. Естественно, она не захотела бы предавать огласке сей факт. После такого скандала с кредитками и наследством можно и навсегда попрощаться.

– И почему этот вариант ты считаешь менее вероятным?

– Потому что в кодексе хороших девочек ум должен входить в первую десятку требований. Верещагина не пошла бы с такой проблемой к Кузнецовой.

– А если сделать скидку на влюблённость Кристины?

Вопрос стал неожиданностью. Глупели ли люди от любви? Я не обращал внимания. Как показали мои отношения с Лизой, лично я от любви слеп.

– Это ты по собственному опыту судишь? – спросил я у Стужева.

– По профессиональному, – ответил он, предоставив мне решать, то ли собственного опыта у господина консультанта было негусто, то ли чувства никак на него не влияли.

– Как тебе теория Илларионова о проверке студентов на приём запрещённых препаратов без их ведома и согласия?

Стужев покачал головой.

– Сам знаешь, это незаконно. Контингент в этом университете такой, что руководство потом проблем не оберётся за подобную заботу о престиже заведения и здоровье студентов. Однако, если хочешь, я могу найти ту парочку и поднять их личные дела.

– Для очистки совести можно найти и поднять, но я с тобой согласен – маловероятно, что такое проворачивают.

Стужев достал телефон и, видимо, занялся раздачей распоряжений по поводу поиска и подъёма.

– Судя по записям с камер в номере никого кроме Верещагиной и Лакина не было, – сказал я, скорее, для себя, чем для занятого набором текста Стужева, но тот отреагировал:

– Судя по отпечаткам на лжезажигалке Борис её не трогал. Иначе на ней не обнаружили бы неизвестный пальчик.

– Нам нужно найти ответы на три вопроса. Первый: зачем Верещагиной понадобились наркотики? Второй: как она их достала?

– А третий: знала ли Кристина, что принимает? – предположил Стужев.

Я кивнул, подтверждая его догадку.

– Ты считаешь версию с несчастным случаем приоритетной?

Я улыбнулся, точно зная, что улыбка вышла неприятной.

– Лакин выглядел убедительно, когда говорил о зажигалке. Но ведь ему необязательно было знать, что именно это такое. И о том, что Верещагина предупредила бы, если бы задерживалась, мы знаем только со слов Лакина. И мы не знаем, когда Верещагина приняла наркотик. Как тебе вариант, в котором Лакин обнаружил подругу под кайфом и вспылил по этому поводу. Как итог…

– Причинение вреда по неосторожности, – закончил Стужев.

– В лучшем случае.

– Предлагаешь внимательнее изучить биографию Бориса?

– Именно. Также нужно установить, каким образом и с какими целями Попов и Илларионов связывались с Верещагиной.

– И у нас по-прежнему три версии.

– Четыре, – поправил я и объяснил: – Допустим, Верещагина верила, что содержимое лжезажигалки должно успокоить, а человек, который её дал, знал, что оно способно упокоить.

– Намекаешь, что Алла из ревности решила убить Кристину?

Я пожал плечами.

– РА и ТД постоянно врут, изворачиваются и что-то скрывают. Верещагина могла узнать какой-нибудь секрет любого из них. И мы ещё с Вишневской не беседовали.

Стужев посмотрел на закрытую дверь, достал портсигар и вытащил сигарету. Глядя, как господин консультант с ней развлекается, я понял, что комментариев от него не услышу.

– Где наше меню? – проворчал я.

Словно в ответ на мои слова раздался деликатный стук. Вернулся Эдуард с двумя папками и официантом, принёсшим комплемент от шефа.

Глава 13

Понедельник вопреки расхожему мнению не выдался тяжёлым.

Утром, попивая кофе на своём любимом мышонке-диване, я заказала мебель ему для компании, стол и стулья на кухню, а также высокий ортопедический матрас на замену кровати в спальню.

В клуб я приехала к часу и – не иначе как чудом! – избежала встреч с коллегами-инструкторами, с новенькой, с Семёном и со своими клиентами. Все документы были готовы, а деньги на счёт пришли, едва я поставила последнюю подпись.

После обеда я получила перевод и от Старого Лиса. До визита его помощника со свитой из четырёх грузчиков я успела договориться с фотографом и оператором. Они согласились поработать со мной уже на этой неделе – у одного клиент перенёс дату фотосессии, а у другого заказ просто сорвался. Неприятности Славы и Тимура, как бы эгоистично это ни было, оказались мне на руку. Иначе начало проекта пришлось бы отложить на месяц, если не дольше.

Почему бы и вторнику не быть таким же продуктивным и приятным, как понедельник? Этим вопросом я задавалась уже не в первый раз. Последним пунктом в списке неприятностей стал внезапный приступ головной боли, а время только приближалось к обеду.

Массируя правый висок, я шла по парковке к одному из корпусов старейшей больницы города. Самое древнее здание этого уродливого в своей эклектичности комплекса было построено триста лет назад, а новое – пять. Мне пришлось любоваться сомнительными видами, так как Рита назначила меня своим доверенным лицом, потому что считала лучшей подругой. Я согласилась, потому что Рита была моей единственной подругой. Её попросили срочно забрать какой-то документ, но на ближайший месяц ареал обитания Риты ограничивался квартирой.

Конечно, у подруги был «любимый мужчина», но ему она не доверила бы даже кактус. Валера искренне считал, что однажды Рита станет его женой. Я удивлялась такой наивности. Подруга ценила исключительно красоту Валеры и таланты, которые он демонстрировал в спальне. С Ритиной оценкой внешности партнёра я была согласна процентов на шестьдесят. От высказываний по второму пункту воздерживалась. Однако мы сходились на том, что Валеру на брак во многом мотивировала Ритина квартира, пятикомнатная, расположенная в центре города. Шесть лет назад она перешла Рите по завещанию какой-то дальней родственницы. Я полагала, что старушка была одинокой, впечатлительной и обладала хорошей памятью. Подруга как-то показала мне фото двадцатилетней давности. На нём запечатлели её благодетельницу и саму Риту – пятилетнюю девчушку, невозможно рыжую, веснушчатую и невероятно милую! Рита и сейчас была такой же рыжей и усыпанной веснушками. А ещё она была настолько очаровательна в своей женственности, что я ей иногда даже завидовала. По моему мнению, подруга заслуживала кого-то получше, чем Валера, кого-то более серьёзного и надёжного. Я была бы рада найти и себе в пару человека, на которого можно положиться. Вот только с доверием у меня дела обстояли неважно. Я и к Рите год присматривалась прежде, чем подпустила к себе. До сих пор удивляюсь её терпению. К счастью, решение принять дружбу оказалось правильным.

Рита помимо квартиры с восхитительным в любую погоду видом владела прекрасной коллекцией вин. И ещё обладала хорошим музыкальным вкусом. Я любила сидеть на диванчике в эркере, смотреть на город и на небо, смаковать вино и вести беседы с Ритой под негромкую музыку. Доступ к этим и многим другим благам дружбы я и отрабатывала сегодня.

По дороге к больнице я застряла в пробке. Сорок минут, проведённые на неудобном сиденье в душном салоне такси, стали предпоследней неприятностью.

Предпредпоследней я считала закончившийся кофе. До неё – отключение горячей воды. Плановое, как запоздало уведомил меня бот управляющей компании.

Начало этому списку положил звонок Старого Лиса в семь утра, а я до трёх просидела за ноутом. Филатов сообщил, что обнаружил в одном из столов секретный ящик, а в ящике – шкатулку. Даже спросонья я поняла: ящик Старый Лис смог вскрыть, а шкатулку – нет, вот он и звонил в неурочный час. Сам Филатов уверял, что как честный человек и профессионал, дороживший репутацией, хотел как можно скорее вернуть шкатулку во избежание недопонимания.

Через пять минут после окончания разговора подъехал курьер. Пришлось встречать его с растрёпанными волосами, несколько помятым после непродолжительного сна лицом и в спортивном костюме, который должен был ещё вчера отправиться в стирку. Непрезентабельный вид не стал помехой раздевающему взгляду курьера. Я мстительно захлопнула дверь перед его носом. Ругань не услышала – нахал успел-таки отскочить.