УДН: Успей Догнать Невидимку. Московский квест выпускника «школы террористов»

– Гурьянова? – подсказала служащая.

– Да, да, Бурьянова…

– А какая улица?

– Я ее еще не выучила.

Из кинофильма «Подкидыш» (Т. Лукашевич, 1939)

Собеседник удивился.

– Вы что? Не слышали про взрывы?

– Какие взрывы? – Ник опять что-то пропустил. Как весной восемьдесят шестого.

Тогда их молодую семью спас перфекционизм главы семейства. Они снимали квартиру в Чертаново у писательницы, печатавшейся в журнале «Юность» (той не нравилось, что у Чехова не было большого произведения с одним героем; как потом узнал Никита, классик хотел составить роман из рассказов, но то ли передумал, то ли просто не успел). Там была пишущая машинка, и инженер-филолог начал клацать на ней свой вариант перевода новеллы Мопассана.

Вскоре от любимого занятия пришлось оторваться и переключиться на курсовой проект по деталям машин. Чертежи он выполнил, как всегда, на высшем уровне и такой же захотел сделать письменную часть. Решил ее напечатать.

Это заняло много времени, ведь текст был с кучей формул, а Ник стучал двумя пальцами, поэтому и сорвалась поездка на майские праздники в Киев. Молодые супруги расстроились, но правильно говорят: что ни делается – к лучшему. Ведь и на «Титаник» кто-то опоздал.

Лишь от разговорчивого таксиста студент услышал что-то невнятное про Чернобыль и удивил того, что не слышал об аварии на атомной станции. Все дни он судорожно печатал, а телевизора в квартире не было.

Впрочем, о катастрофе на АЭС партийные руководители республики не сразу-то и сообщили. Она произошла двадцать шестого апреля, а они не отменили майскую демонстрацию в огромном городе. И родственники Никиты, те самые, у которых он останавливался с Ирмой, пошли махать флажками, разгоняя радиоактивную пыль. Киевский дядя, бывший летчик, после пролета мимо ядерного взрыва на Тоцком полигоне в пятьдесят четвертом облучился второй раз.

Наверняка руководство страны и дальше бы трусливо молчало, но шведы (где Украина, где Швеция?!) забили тревогу. У них зашкалили приборы. Радиоактивное облако добралось до Скандинавии через Москву, так что и Ника зацепило…

Незнакомец наконец представился, показал удостоверение – да, он из ФСБ, и кратко рассказал про теракты. Никита слушал, не перебивая, и наконец спросил, есть ли фотографии?

– Гурьянова, – сглотнув слюну, уточнил он.

Увидев взорванное здание, не поверил своим глазам и еще раз всмотрелся. Это была знакомая девятиэтажка. Та самая! Несмотря на прошедшие годы, он ее хорошо помнил. Еще раз посмотрел. Не ошибся.

– Перехвачен текст, вероятно от тех, кто взорвал дома или кто выдает себя за них. На верлене. Возможно, как-то связано с УДН.

Офицер произнес название универа, как нравилось Нику, но тот внимания не обратил.

– Надо перевести? – логично предположил бывший переводчик.

– У нас есть кому. Смысл непонятен. Кто мог написать на верлене? Мы ищем всех, кто это мог сделать.

– Если по электронке пришло, кто угодно. Любой продвинутый франкофон. Из любой точки мира.

– А в Москве? – поинтересовался чекист.

– В Москве? – переспросил Никита. – Да много кто. Здесь даже у дворников по два языка было. В мое время, по крайней мере. «Москва – пылесос, высасывает из провинции умных и честолюбивых. Банально, но факт», – подумал Ник и продолжил:

– И вузов куча.

– Не во всех же его преподают?

– Конечно, – после паузы ответил студент. – Сомневаюсь, что его вообще преподают. Так, вскользь пройдутся, мол, есть такой язык. В обычных – точно нет. В МГУ, Морис Тореза и Лумумбе вполне. Ну и студенты-франкофоны. У нас их много было. Это же пол-Африки.

Никита представил контуры Черного континента, который почти в два раза больше сжавшейся, словно шагреневая кожа, нынешней России, во что трудно поверить из-за искажений на привычных с детства картах. Самая большая страна мира поместилась бы поперек широкой части Африки, захватив лишь Чукоткой и Камчаткой Саудовскую Аравию, и Иран с Ираком.

Увидел на воображаемой карте огромную левую часть континента, которая продолжает говорить на французском. Не забыл и затерявшийся внизу Мадагаскар.

Географию он знал и любил. В шесть лет выиграл спор у начитанных родителей, в школьные годы был среди победителей в городской олимпиаде, а в Лумумбе она ожила в неизвестном другим вузам «Страноведении» и в самих иностранных студентах.

Не успел Ник заселиться в комнату в общежитии на подфаке, как забежавший в гости Валера с порога крикнул его черным соседям-руандийцам:

– Кигали?

Грегуар и Поль оторопели. В далеком СССР первый встречный мальчишка, а Валера был щуплым «школьником» (после армии, куда его вскоре загребут, вернется в вуз заметно возмужавшим), знает столицу их маленькой родины! Мало того, что крохотная, не сразу-то и найдешь, так еще и складка на карте обычно проходила по их стране.

Через несколько лет мир вздрогнет и станет искать на карте эту «блоху». В Руанде разыграется страшная трагедия, геноцид, за которым будут издали наблюдать страны Запада. Никита готов был ехать туда переводчиком или миротворцем. Никто не позвал, и ему оставалось лишь гадать, уцелели ли в заваленной трупами маленькой стране соседи по комнате? Надеялся: все обошлось и после учебы они осели в Европе…

– Вот текст, – чекист выдернул Ника из прошлого. – «У креста на крестах вы хотите».

– Гм, если «крест» УДН, вы же можете оцепить территорию? – спросил Никита, взяв листок.

– Можем, – по уверенному тону фээсбэшника чувствовалось, это сделано. – Она большая. Нужна конкретика. Постарайтесь понять, что может означать?

Офицер немного помялся и добавил:

– Просьба бросить все дела.

– Конечно. Сразу сообщу, если пойму, – заверил Ник, а сам подумал: «Какие у бомжа дела? Найти, что поесть и где поспать?»

Глава 4. Учеба полулежа

Сейчас без языка нельзя. Пропадешь сразу, или из тебя шапку сделают, или воротник, или просто коврик для ног.

Э. Успенский. Старые и новые истории о Простоквашино

Никита вернулся к приятелю, вертя в руках пейджер. В конце девяностых это был распространенный вид связи. Правда, она была односторонней и поэтому не очень удобной.

Сотовые, так раньше называли мобильные телефоны, были еще дороги, но не так, как несколько лет назад. Уже не надо было продавать долю в квартире. Юмор Вишневского: «А свой мобильный я забыл в метро!» вскоре станет неактуальным, ему на смену придет язвительная присказка из анекдота: «Будешь, как лох, с пейджером ходить».

– Всем такую игрушку дают? – поинтересовался Флакон.

– Это был комитетчик.

– Я понял.

– Какой догадливый.

Ник хотел что-то добавить, но не стал.

– Помог?

– Разговор был чисто филологический.

– Ты ж зарекся.

– Дома взорвали, Флакон, – тихо произнес Никита. – С друзьями. Он впервые назвал Витю Флаконом, тот не обиделся и стал жадно расспрашивать о деталях.

Больше всего напарника возмутили не сами теракты, может, так показалось, а где они произошли. Запахивая курточку из-за прохладного ветерка, он пробормотал:

– Чего работяг взрывают? На Рублевку небось не суются. Там охрана!

– И ночью, гады, когда все дома, – добавил Ник.

– В СССР не случилось бы, – Флакон вернулся к постоянному разговору об исчезнувшей стране. – Там терактов не было.

– Были. В семьдесят седьмом. Зимой. Три взрыва. Первый в метро, остальные в магазинах. Еще в Брежнева стреляли. Год не помню.

– Не слышал.

– Особо не распространялись. Чудак на букву «м» с ружьем у ГУМа подкараулил, в машину генсека не попал. Нашел в кого стрелять! Многие ностальгируют по временам «застоя».

Никита вспомнил групповой портрет сотрудников альманаха «Метрополь» и закончил фразу про себя: «Кроме литераторов».

Он видел брежневские кортежи машин на малой родине, там перекрывали единственную трассу, называя ее правительственной.

– А в кого попал?

– В космонавта, кажется… – ответил на автомате бич, думая уже о другом. – Когда в ДНД ходил в универе, столкнулся с парнем. Из провинции, лимитчик. Разговорились. За ним числилось два дома. Следил за всем подозрительным. Спрашивал, кто что выносит. Не знаю, вся ли Москва была под колпаком, но раз на Обручева такое было, в центре наверняка.

– Вот бы нам за такое доплачивали, – начал мечтать Флакон и хотел что-то добавить, но Ник прервал:

– Где ближайшая клумба? Съезжу на Гурьянова. Хотя нет. Сначала дело. Нет, поеду. По дороге подумаю.

Умылся, выбрал одежду почище из небогатого гардероба и пошел к метро. Час был поздний, пассажиров мало. Сел на любимое место в вагоне и вспомнил, как классная руководительница на подфаке спросила, уступают ли ее студенты место в общественном транспорте. Никита тогда что-то промямлил, а его веселый одногруппник с «чеховской» фамилией не растерялся и выдал, что вообще там не садится. По-французски это звучало как «не беру места».

Под стук колес перед бывшим студентом замелькали картинки обучения. Оно было комфортным. В прямом смысле. Согласно экспериментальной программе, Ник и его одногруппники не сидели, сгорбившись за партами-столами, а полулежали в креслах!

Студентов не вызывали к доске, они ничего не писали, все время разговаривали, в диалогах за каждым была закреплена своя роль, и Никита был то ли врачом, то ли философом, а вот локации – модное ныне слово – менялись, как в калейдоскопе.

– Вы в магазине, в аэропорту, в самолете, на экскурсии, в поезде, в такси… Говорите, говорите, говорите!

Писать на языке, в котором четверть букв не произносится, они тоже умели. Представьте: в пропетом мушкетером Боярским «мерси боку» второе слово пишется как beaucoup! В два раза длиннее и заковыристее.

Домашних заданий никто не отменял, наоборот, они были большими, а по субботам проводился общий для всего курса диктант. Французы удивлялись, узнав, что удээновцы писали его на пятерки. Их учащимся было далеко до такого результата.

Да, лучшее время учебы – подфак.

Что это такое, не понимали студенты других вузов. «Это рабфак, подготовительный курс?» – спрашивали они.

Формально – да, по сути – нет.

Подготовительный факультет в УДН был нулевым курсом, входившим в основное обучение, и поэтому оно, как в меде, длилось шесть лет, а не привычные пять.

На подфаке студенты из ста шести стран осваивали русский, чтобы на нем учиться, а советские зубрили иностранные языки по четыре-шесть часов в день и еще ряд предметов.

Наших ребят можно было принимать сразу на первый курс, но наверху считали, что живя с аборигенами в общежитии, иностранцы быстрее освоят язык. Они и осваивали. С азов, так сказать.

Первым делом бывшие армейцы учили мату соседей по общежитию, ну и сами запоминали крепкие иноземные слова. Происходило взаимное проникновение культур. Не с фасада, с заднего двора.

Одного темнокожего товарища молодые преподавательницы боялись как огня. Его самого и красного блокнотика, в который он тщательно, словно Миклухо-Маклай, записывал местный фольклор. После его ответов у них на время пропадало желание опрашивать учеников.

– Итак, глагол «идти». Иду, идешь, идет. Придумайте к нему дополнение. Идти куда?

Класс притих, сосредоточенно соображая.

– Ну, куда можно идти? – продолжала допытываться на свою голову преподавательница.

Собиратель общажного фольклора открыл блокнотик, расправил нужную страничку, откашлялся, как лектор на трибуне, и обвел товарищей победным взглядом.

– Ни в пиду, ни в Красную армию! – громко отчеканил он и довольный посмотрел на учительницу.

Той бы сказать, что он сделал грамматическую ошибку – пропустил букву, да и пример привел не в тему. Смысл этого выражения в другом. Так говорят о человеке, который никуда не годится. Но она, обмахиваясь тетрадкой, успела лишь пролепетать:

– Нет, нет, не записывайте!

В блокнотике тем временем нашелся еще пример:

– Иди на…!

С правильным дополнением.

– Хватит! – рявкнула очухавшаяся филологичка. – Довольно! Запишите новую тему.

Короче, лафа. Если бы не Торо (на французском и испанском – «бык»).

Эту кличку с ударением на первый слог, как в испанском варианте, одногруппники Ника дали напористой основной преподавательнице языка и классной руководительнице по совместительству. Она была ученицей или подругой авторши той самой интенсивной методики, по синему учебнику которой студенты учились.

Было ей слегка за сорок, предмет она знала великолепно, любила его до самозабвения, как Эланлюм, и могла, не выдержав издевательств над ним, наброситься на нерадивого ученика. Ее побаивались и «школьники», и бывшие сержанты, которые сами недавно строили солдат. Но уважали все – за фанатичную любовь к языку и умение вдалбливать знания в самые тупые головы.

Однажды Вадим, между прочим, сын одного из лумумбовских руководителей, неправильно произнес французский глагол. Не с открытой «е» (этот звук, нечто среднее между о и ё, не мог освоить слуга Антуан в фильме «Бег» по пьесе Булгакова), а с закрытой – почти копией русской буквы.

– Так может там аксан тэгю стоит? – с издевкой поинтересовалась Торо. Она имела в виду значок в виде русского ударения, который и превращает эту самую «о/ё» в русскую «е». Он в том слове, конечно, не стоял.

– Стоит, – робко согласился Вадим.

– Убью!

Это слово прозвучало или другое, Никита уже не помнил, но смысл был тот же.

Пап-начальников Торо не боялась, она лишь чуть деликатнее относилась к одному из студентов, но не из-за того, что его ближайший родственник был генералом КГБ, она, скорее всего, этого не знала, а потому, что тот, несмотря на молодость, был парторгом чего-то, куда и она была причислена.

Студент этот, правда, не выпячивался. О том, что у него такой родственник, Ник узнал от него самого, во время разговора на украИнском языке. Именно так заставляла произносить Торо, не обращая внимания на возражения, что на юге так не говорят.

Чтобы защитить информацию от разлегшегося на диване чернокожего соседа, Никита и парторг общались на языке с еле слышимой мягкой «г», которую легче произносить всем южанам. Ее вышибли из Ника за время учебы, да так, что в родном городке его перестали принимать за своего.

Украинский, который Никита учил в школе со второго класса и потом об этом жалел, – столько лет потратили на понятный и так язык, лучше бы на английский, – неожиданно пригодился в Москве. Он был непробиваемой стеной для иностранных студентов. Можно было не опасаться, что тебя не так поймут или донесут куда следует.

А донести могли.

Например, бенгальский заморыш, способный в одиночку умять огромную кастрюлю риса, если она исчезала с кухни, грозился обратиться к генеральному секретарю! На советских студентов, хотя они были ни при чем, угроза производила сильное впечатление. К самому Брежневу пойдет! Пока не выяснилось, что «сильный, могущественный», так переводилось имя пострадавшего, имел в виду главу своего землячества.

Но все равно с Абиром, как и с другими бангладешцами старались не связываться. У них был заступник поближе, чем увешанный орденами генсек из Кремля, – башни со звездами были видны с последних этажей девятого и десятого блоков общежитий, – но не менее грозный. Ректор УДН был председателем общества дружбы «СССР – Бангладеш».

Иностранных же заступников наши студенты не жаловали. Как-то в общаге они потащили за руки, за ноги негра и засунули в раковину. Ник уже не помнил за что. Может, умываться не хотел? Тот вопил, что у него дядя министр! Угроза не подействовала. Все равно макнули, как зазнавшегося Индюка в фильме «Верные друзья».

Был еще случай.

Никита брякнул на подфаке своим соседям-руандийцам, что они, мол, «шпионы», и не успел закончить мысль, как разгорелся международный скандал. Правда, в стенах одной комнаты, вроде в ней и потух.

Советский студент хотел сделать комплимент, да неудачно. Имел в виду хорошеющий с каждым днем русский, который они штудировали с утра до вечера не без его помощи.

– Я их ночью спасал, а они шум подняли! – возмущался Ник, рассказывая о происшедшем.

Тогда чернокожие соседи разбудили его истошным криком:

– НикитА, помогайт, кроват без ногов!

Они делали ударение на французский манер – на последний слог, превращая Никиту в Джеймс Бонда в юбке из остросюжетного фильма Люка Бессона.

НикитА, чертыхаясь, протер глаза и не сразу понял, в чем дело.

Оказалось, потерялась пластиковая пробка от ножки кровати Поля или Грегуара, и койка чуть покачивалась. Видимо, спящему на ней что-то страшное приснилось. Из мест, где Чуковский детям не советовал гулять:

Маленькие дети!

Ни за что на свете

Не ходите в Африку,

В Африку гулять!..

«Может, из-за таких проколов и политбесед с соседями не выехал в Африку?» – этот вопрос с маниакальным постоянством задавал себе бич.

Тем же руандийцам и мальгашу, подселенному вместо убывшего на родину по состоянию здоровья бенинца, советский студент не раз говорил, что проблемы с продуктами и товарами в СССР из-за «пушек вместо масла» – чрезмерного количества тех же танков.

Вряд ли. Ведь даже гимн проканал. Хотя, кто знает наверняка? Вот выбросят когда-нибудь на помойку архивы, тогда и станет ясно.

С гимном отличился не он, и Ник не знал, выпустили за границу потом виновника скандала или нет, но вроде из универа не выгнали.

Автором гимна Советского Союза был, как известно, Михалков-старший. Однажды острые на язык литераторы в лифте без свидетелей сказали ему, что он сочинил ерунду (там было словечко похлеще).

– Ерунду не ерунду, но вы будете слушать это стоя, – парировал придворный сочинитель.

Да, торжественное исполнение гимна государства так и положено слушать. А еще правильнее, – подпевая. Так вот. Приходят в деканат темнокожие подфаковцы и жалуются на еще плохом русском:

– Советская товарища гимн не петь!

– Как не поет? Где не поет? – недоуменно переспросил декан. Что за диссидентские выходки в вверенном ему хозяйстве?

Оказалось, бывший сержант внушил прибывшим прямым ходом из джунглей «салабонам», что в СССР положено вставать во время исполнения гимна. Встречать, так сказать, новый день. Радиотрансляции тогда начинались в шесть утра с гимна Советского Союза (как тут не вспомнить «Чемодан» Довлатова: «Я вытащил штепсель, не дожидаясь торжественных звуков гимна»).

Для проформы встал пару раз с соседями по комнате ни свет ни заря, постоял, помычал, потом на это дело забил, а дисциплинированные иностранцы продолжали по стойке смирно каждое утро благоговейно всматриваться в динамик, но через пару месяцев окончательно обиделись на храпящего соседа и донесли на антисоветчика куда следует.

Как потом узнал Никита, в универе был специальный КГБэшный отдел, в который и стекалась подобная информация. Говорили, туда стучат партийные студенты. Так ли это, он не знал. Но что некоторые могли, вполне допускал.

Главным призом по окончании учебы был выезд на работу за «железный занавес». С его французским, конечно, ни в какую не Европу, а в малярийную тропическую часть Африки или в не менее жуткую выжженную солнцем Сахару.

Это был один из немногих законных способов для человека без крутых darons (слово «родители» Ник часто произносил по привычке на верлене, хотя недавно узнал, что это не современный жаргон, как думают многие, а забытое средневековое слово) быстро заработать на кооперативную квартиру и машину, а не годами стоять в очереди.

Ради этого стоило многое терпеть. Бесконечные собрания, как у товарищей Швондера, частые дежурства в ДНД («добровольных» народных дружинах) по вечерам в любую погоду («Мы в засаде годами ждали, невзирая на снег и дождь»), работу допоздна на грязных промозглых овощебазах на другом конце Москвы сразу после занятий, бесконечные субботники и просто дискриминацию.

Никита хорошо помнил морозное восьмое декабря. В тот день, после трех месяцев учебы, он хотел уйти из УДН. Его тогда один из преподов-партийцев послал оформлять плакаты к очередной конференции. Возражения Ника, что у него затык по ненавистной математике, коммунист не принял, приказал бросить все учебные дела и заодно доходчиво объяснил, зачем здесь советские студенты и где их место.

Рисовать партийно-комсомольские прокламации Никита так и не пошел, а от необдуманного шага удержала мать Ирмы, не желая терять перспективного зятя. Но на заметочку его там, где положено, конечно, взяли…

– Это еще что, – после очередной грамматической дерзости ученика разоткровенничалась Торо. – Вы – инженеры (это надо было понимать как «не совсем пропащие»). Меня коллеги подначили: «Ты сельхозников возьми и обучи!»

Студентов сельхозфакультета заносчивые инженеры называли «колхозниками», хотя с некоторыми дружили с подфака и даже с подготовительных курсов, но больше всего недолюбливали филологов.

Как-то ночью Ник помогал «ленинградцу» Артему рассчитывать и чертить шестеренчатую передачу. Заскочивший за циркулем коллега, открыв готовальню, с нескрываемым сарказмом выдал:

– Знаете, что сейчас сдают «болтологи»?

Будущие технари оторвали взгляд от огромного листа ватмана на кульмане.

– Ну?

– Зачет по русским народным сказкам!

– Твою дивизию, – вырвалось у обоих, правда, в более точном армейском выражении. Гость, довольный произведенным эффектом, тоже не удержался от витиеватой филологической оценки.

Это был шок.

Между инженерами и филологами окончательно разверзлась пропасть, и Никита, уже понявший, что хочет учить языки, в первую очередь для путешествий, а не узнавать «почему автобусы летают» (о них позже), остался со своими друзьями и не переметнулся в стан «болтологов».

«Инженерный факультет» звучало гордо, это было уникальное явление для советских универов. Кумир автомобильной журналистики подписывал статьи в «За рулем», которые жадно читал Ник в юности, – «инженер Шугуров». И сожженная первая версия «Мастера и Маргариты» называлась «Копыто инженера».

Потом, правда, Никита не раз вспоминал булгаковскую «Белую гвардию»: «Целых двадцать лет человек читает римское право, а на двадцать первом понимает, что он тонкий садовод». Там еще было про несовершенство социального строя, при котором попадают на свое место только к концу жизни.

Как потом скажет один из бомжей – за длинным рублем погнался. Ник считал это несправедливым, но все же выбрал специальность денежную, как когда-то Булгаков профессию врача по примеру хорошо зарабатывающих дядей.

Филологам-дармоедам, ничего не производящим, кроме изящной словесности, и то это дано не всем, так не платили. А он должен был стать не просто инженером, а инженером со знанием иностранного языка, что ценилось, за что доплачивали. Или на крайний случай техническим переводчиком. Это значительно увеличивало шанс на выезд за «железный занавес», где можно было хорошо заработать.

Никто в самом кошмарном сне не мог представить, что исчезнет промышленность, да и сама страна тоже.

Первый звоночек прозвучал, когда Никита не смог продать после учебы уникальные инженерные справочники. А ведь совсем недавно список литературы, который он сдуру написал в курсовой работе для заочника родного автотехникума, взбудоражил бывшего препода. Тот допытывался у ученика, действительно ли ему посчастливилось держать в руках эти редкие издания?..

– И взяла, – продолжила Торо. – Да, было трудно, – с гордостью добавила она, дунув на упавшую на лоб прядь, – но я из них людей сделала и из вас сделаю!

Вжавшиеся в спинки кресел будущие инженеры, технические переводчики, а может и бойцы невидимого фронта нутром почувствовали – сделает.

Через четыре месяца – к концу первого семестра, группа Ника с нуля продвинулась в языке дальше, чем он за всю предыдущую жизнь. А ведь учил его в школе, во втором техникуме (в первом был английский), самостоятельно по дорогим пластинкам в далеком от дома городе; по песням Мирей Матье, на концерте которой потом побывает, и даже с настоящей носительницей языка, которую еще очень молодой революционным ветром занесло в Россию.

Мари-Роз было много лет, но положенный француженкам шарм она не растеряла, и чтобы у ученика был дополнительный стимул, подарила открытку с ночным видом с Эйфелевой башни со словами: «Ты будешь ходить по улицам Парижа». В это верилось с трудом. «Железный занавес» зримо присутствовал в виде недалеко расположенной погранзаставы.

Предсказание сбылось. Никита не только ходил по улицам замечательного города, но увидел наяву изображенное на памятной открытке. В полночь. С трехсотметровой высоты. В другой приезд был и дневной вид, но с ночным он не мог сравниться.

В зарубежных командировках Ник всегда вспоминал француженку и Торо, и жалел, что не запомнил имя преподавательницы с подфака. Настолько ее прозвище было органичным. Это как в техникуме. У него был друг Владимир с отчеством Ильич, и все его звали Лениным, и далеко не каждый одногруппник мог вспомнить его настоящее имя.