УДН: Успей Догнать Невидимку. Московский квест выпускника «школы террористов»

«Не сумели накормить народ коммунисты, вот и не удержались у власти. Вернее, не так. Ее никто не пришел защищать. Им бы, – развивал уходящую в сторону мысль Ник, – развести бы скота, как в Аргентине, построить еще пару „автовазов“ и несколько джинсовых фабрик, глядишь и… Хотя нет, Нестор Иванович в своей эмигрантской книжке правильно назвал одну из главных проблем Союза – засилье чиновников».

Неожиданно заклокотавшая, а потом тонко запевшая труба отвлекла от посторонних мыслей. «Остапа понесло, – разозлился Никита, вспомнив напоследок про превращенный в курятник партийным чинушей домик любимого писателя, вернулся к тексту послания. – Что там еще?»

«У креста на крестах вы хотите».

«Вы хотите» или «Хотите вы» – так назывался пятый или шестой альбом любимой ABBA, который вышел перед уходом в армию Ника.

Уходом!

У всех нормальных людей были проводы, а его в начале лета выдернули спецнабором с пляжа, на котором он валялся после многодневного похода. Задержись тогда с друзьями в горах еще на пару-тройку дней, стопроцентно поступил бы по пятипроцентному набору.

– Стопроцентно-пятипроцентно – сплошная тавтология, – на автомате отметил вслух бывший переводчик.

У Никиты и троих его спутников по походу – друзей по техникуму – были красные дипломы. Они-то их и подвели. Им не позволили на комиссии по распределению, хотя они заходили первыми, остаться в их области. Мол, все равно в институт идете, не забирайте места у троечников.

Всех, кто был распределен за пределы родного края, военкомат быстренько сграбастал в армию. Чтобы не исчезли из поля зрения и план по набору не сорвали. Уже полным ходом шла война. Война со страной, которую еще никому не удалось завоевать. А каждая бойня требует пушечное мясо.

Ник продолжил плыть по волнам памяти. Фирменный магазин «Мелодия». Не на Калининском, а на Ленинском проспекте. Мимо него часто проходил, когда шел в центр города с инженерной территории. От здания, изображенного на одной из первых марок с УДН.

У входа толпились меломаны и фарцовщики. Ждали выброса – другое слово к советской торговле, где все было дефицитом, не подходило – дисков по госцене, по три с половиной рубля. Перепродать можно было за пятьдесят-семьдесят!

Для сравнения: обед в лумумбовской столовой и более скромный в буфете в общажном первом блоке стоил рубль. В заводских столовках в два – в два с половиною раза дешевле. Потому и ломилась на большой перемене многонациональная масса будущих инженеров и физиков-математиков на ближайший завод. Это зрелище припечатывало к окнам девчонок-лимитчиц.

Правда, были фарцовщики и с умеренными аппетитами. То ли начинающие, то ли застенчивые воришки из «Двенадцати стульев».

Один из них привел Дана и Никиту к себе домой на Шаболовку. Показал диски по двойной цене, за семь рублей, не особо дефицитные, что-то из соцстран. Но Дан, инициатор похода в гости, так ничего и не купил. Нику было совестно, что они выпили столько чая и ничего не приобрели у молодого предпринимателя, но приятеля такие пустяки не волновали, поэтому и стал потом бизнесменом.

Кстати, о чае. В советское время на прилавках лежал лишь грузинский, причем третьесортный – с «дровами». Мечтой обывателя был индийский со слоном, хотя как потом выяснилось, это был купаж – смесь с тем же грузинским. О каком-то там английском и мечтать не приходилось.

Как-то раз в комнату Дана заглянул студент-москвич. Будущий инженер-геолог налил гостю чай. На столе красовалась пачка «Липтона».

– О, знакомый вкус, – проурчал довольный «школьник», откинувшись на спинку стула, – папа из Лондона привозил. Дан тем временем незаметно убрал из чашки плавающую веточку и тихо ругнулся в адрес грузинского чаеуборочного комбайна…

Через пару лет альбом выпустит «Мелодия». И на этом АББу в Союзе перестанут тиражировать. Мало того, запретят некоторые ее песни на дискотеках. Идиоты!

Ничего такой танцевальный альбом. Никита представил портреты любимых исполнителей на фоне голубой пирамиды. В духе модного тогда диско. Хотя Ник вырос на роке – «Paint it Black» «Роллингов», пинкфлоидские «Shine On You Crazy Diamond» и «The Wall» мог слушать бесконечно, но не стеснялся признаваться в любви и к попсовой, как ее считали, АББе.

В том сборнике перед «I Have a Dream» шла «Voulez-vous» с запоминающимся началом припева на французском языке в довольно сложной для восприятия английской песне. Только понятное «Вуле-ву» – «Хотите вы?» – и слышал в ней поначалу.

Позже открыл для себя композицию про короля, потерявшего корону: «The King Has Lost His Crown». Она зашла своими переходами в начале припевов и сексуальным вступлением солистки-блондинки Агнеты во время исполнения песни в Швейцарии.

А еще была «Voulez-vous danser?» («Вы хотите танцевать?») у итальянской «Ricchi e Poveri» в начале восьмидесятых. Тогда Никита следил за музновинками.

Из-за популярности в СССР в начале восьмидесятых зажигательных итальянских песен ему не удалось записаться на языковые курсы. Надо же, в Лумумбе, где преподавали столько языков, итальянского не было! По крайней мере, Нику он не попадался. Может, у филологов? Вряд ли. Причина проста – язык неразвивающейся страны.

Лишь на пятом курсе, когда уже не до того было, удалось попасть на платные курсы. Ездил с «Юго-Западной» и «Южной» куда-то в район Филей и от метро долго шел темными переулками.

А какие учебники по итальянскому выследил в букинисте на Качалова и Кирова – нынешних Малой Никитской и Мясницкой – сказка! И сами сказки там были в качестве учебных текстов, короткие и запоминающиеся.

В буках говорили, что эти учебники так трудно достать, потому что их авторша вышла замуж и укатила в солнечную Италию. Такое «предательство» режим простить не мог, и книги не переиздавались.

Никита боялся признаться, что ему нравится этот язык больше, чем французский. Наши эмигранты должны благодарить итальянский за четкое и почти русское произношение. Это тебе не «жевание жвачки» на английском и не пулеметная очередь из носовых и закрытых гласных во французском.

– Voulez-vous, voulez-vous, voulez-vous danser? («Хотите вы танцевать?»), – напел он на французском припев в итальянской песне, меряя шагами кочегарку. С ностальгией стал вспоминать удээновские дискотеки. Недаром говорят, студенческие годы самые лучшие. Это дано понять лишь потом – не во время лекций, коллоквиумов и курсовых.

Бомж-рационализатор прислонился к теплой трубе и долго стоял, чему-то улыбаясь.

– Мьерда! – вырвалось у Ника. Флакон вздрогнул и что-то пробормотал во сне. – Да это ж интерклуб!

Интернациональный клуб, который он со товарищи обустраивал в своем первом стройотряде после подфака. Как ему не знать, что такое «на крестах», если он эти самые кресты укладывал своими руками?

Речь шла о паркете.

Он был не в привычную «елочку», которую каждый представит при упоминании о популярном когда-то напольном покрытии (для Никиты такой ассоциацией был кусочек аутентичного паркета-плинтуса из киевской квартиры Булгакова), а из больших квадратных плит, между которыми студент, будучи помощником мастера, вставлял, тщательно подгоняя, тонкие рейки из дорогого красного дерева.

– Кто паркет делал?

– Сработано здорово, что и говорить. Видно, долго народ гнул спину, выпиливая эти штучки, чтоб потом тунеядцы на них ногами шаркали. Онегины… трэнь… брень… Ночи напролет, вероятно, плясали. Делать-то ведь было больше нечего.

Михаил Булгаков. Ханский огонь

Работа была скрупулезной, как на картине «Паркетчики» Гюстава Кайботта. «Вот где без всякого монастыря терпение оттачивать, смирение и послушание», – думал тогда будущий инженер. Правда, о монастырях у него, как и у других комсомольцев, было довольно смутное представление.

Видимый из окон многих аудиторий Донской монастырь был в то время музеем архитектуры. По примеру Великой французской революции, превратившей в атеистический «храм разума» величественный собор Парижской Богоматери. Вспомнилась лишь сцена с генералом Чарнота из булгаковского «Бега», когда тот прятался у монахов от красных.

Ник кинулся к телефону, зуммера не было. Впопыхах что-то накинув, побежал к ближайшему автомату и сообщил об открытии комитетчику.

Немного успокоившись, начал очерчивать круг подозреваемых. В прямом смысле. Ярко светила луна, и веточкой на влажной земле бич рисовал только ему понятные знаки и что-то бубнил под нос.

Кто мог знать?

– Мастер?! Вряд ли. Был стар, его может и в живых уже нет. Тьфу-тьфу, – ответил сам себе вслух Никита, постучав по дереву. – Где он и где верлен?

Те, кто был в стройотряде? Это одногруппники, причем немосквичи, и студенты основных курсов. Да вообще-то, кто угодно! Все приходящие на танцы в интерклуб, если отрывали взгляд от девушек.

Ник рисовал и все отчетливее понимал: подозреваемого не вычислить. Слишком много данных. Сознание снова безудержно понесло по волнам памяти, но венный студент усилием воли притормозил поток.

«Кто угодно? Вот и нет!» – возразил себе Никита.

На дискотеки пускали по студенческим билетам и приглашениям. Он даже вспомнил, как оно выглядело. Будучи коллекционером билетов на спектакли и концерты, как Булгаков, долго хранил его вместе с театральными программками.

Одернутое слегка обидевшееся подсознание крутило в это время кадры из «Республики ШКИД», где вчерашние беспризорники вели на первый бал дам мимо Викниксора и его жены – Эланлюм.

Одним из первых событий в открывшемся интерклубе стал бразильский карнавал.

Значит, март? Была там Ирма или нет? Смог достать ей пригласительный? Помнил лишь, что чем-то уязвленная, она соврала:

– На «мясную» вечеринку не рвусь!

По-испански «карне» – «мясо». Первая часть названия. Карнавал в Бразилии – в начале Великого поста, когда запрещено есть мясо. В вузе, в который Ник «пристроил» подругу, ей достался испанский.

Никита его тоже на подфаке начал учить. Самостоятельно. Оставался в аудитории, и, развалившись в кресле, которое привыкло резонировать с французским языком, штудировал желтый учебник испанского и слушал магнитофон. Но толком не выучил, хотя латины – так называли в Лумумбе испаноговорящих студентов из Южной Америки, а они там почти все такие, – водились в изрядном количестве в окружении Ника и в отличие от Камиля, будущего соседа по комнате, болтать на родном языке очень даже любили.

Основы испанского все же пригодились. На нем перебрасывался словами с Ирмой, когда не хотел, чтобы окружающие в транспорте или на улице их поняли.

Не зашел язык, на котором говорит полмиллиарда народа, потому что не стояла за ним культура, как за итальянским и французским. Прости, Гауди и Дали! К тому же, боялся перебить основной иностранный язык. Да из-за бесконечных чертежей, коллоквиумов, курсовых, термехов-сопроматов и прочей технической муры невозможно было заниматься дополнительно филологией…

На карнавале был в маске кота и даже с хвостом. Никита ассоциировал себя с этими милыми животными, думал, что в прошлой жизни был именно им.

В детстве принесенного домой щенка не разрешили оставить родители. Вот и не стал собачником, хотя ходил в школьный кинологический кружок, где молодую руководительницу чуть удар не хватил, когда пятиклассники поинтересовались, что такое вязка.

За котиков Ник всегда заступался, мог кого угодно за них обидеть. Как там в греческих мифах? Орион замочил любимую зверушку Артемиды, кошака какого-то, а та, сказав: «Ах, ты, падла!», ослепила охотника. По другой версии это сделал царь острова, отец обесчещенной дочери. Или Артемида, наоборот, опечалилась, когда он наступил на скорпиона, как Дан спросонья на привезенного Жоркой из Средней Азии варана, а Зевс добил Ориона молнией?

Столько версий!

Никита всегда хотел разобраться в древнегреческих сюжетах. Если бы спросили, какую книгу взял бы в полет на Марс, не раздумывая, ответил: «Мифы Древней Греции» в полной редакции». Столько всего там было наворочено-накручено! Почти все сюжеты классического искусства оттуда.

Ник увидел себя на дискотеке в интерклубе. В связанной матерью синей безрукавке. Сейчас можно было назвать handmade – ручной работы. Такие безрукавки, особенно полосатые, были модны в восьмидесятые.

Почему был в ней? Ведь из портового города, рядом с которым служил, привез фирменную черно-белую кофточку. Износилась? Или жарко было на дискотеке?

Дембельнулся он из армии в привезенных из загранки джинсах, которые, несмотря на знакомство – моряк был женихом сестры друга – стоили огромные деньги. Двести рублей. Почти четыре будущих стипендии или ровно пять в обычном вузе.

Два года назад со своею тридцатирублевой техникумовской стипухой о таких и мечтать не мог. Носил расклешенную черную парусиновую пародию, которую неимущие, как он, называли техасами.

Стоившие пару зарплат служащих сине-фиолетовые штаны были настоящими, штатовскими, не подделкой. Как тогда говорили – фирменными.

– А джинсы какие? Индийские?

– Ты что с Урала?

– Что, вон, разве не видно по котону и по лейблу?

Из кинофильма «Самая обаятельная и привлекательная» (Г. Бежанов, 1985)

А джинсы в то время – это все. У Никиты на подготовительных лумумбовских курсах их одалживали на дискотеку абитуриенты.

Джинсы были бессменными, поэтому оказались не вечными. Через год перепилились на складках в самом неподходящем месте. Чтобы купить замену – не ходить же, как булгаковский генерал Чарнота по Парижу, – пришлось продать любимый фотоаппарат колумбийцу. Тогда у Ника не было всех его подработок.

Сегодня иду покупать pantalon (брюки), ибо мои показывают уже пожар не в одной Арбатской части, а сбор всех частей.

Антон Чехов, из письма сестре Марии (сентябрь 1897 г.)

Никита купил индийские светлые штаны, косившие под джинсы. Других в магазинах было не достать. Вскоре они предательски расползлись на заднице. Нитки оказались гнилыми.

Пришлось идти к фарцовщикам, которых примерный комсомолец на дух не переносил. Искать их на улице или через знакомых, как героине фильма «Самая обаятельная и привлекательная», не надо было – своих в Лумумбе хватало. Тех же афганцев.

У представителей развивающейся страны, что означало по советским понятиям «недоразвитой», имелось все: и заграничная одежда-обувь, и дорогие двухкассетники (пятьсот рублей), и не особо долговечные аудиокассеты по конской цене – девять-двенадцать рэ. Это чистые, с записью дороже.

Ник после стройотряда купил себе «Рэнглер» или, как говорили в Союзе, «Врангель», а Ирме модную тогда «Монтану». Ей она не подошла, но шустрый афганец оказался порядочным продавцом и обменял товар.

Еще «душман» предлагал дефицитные иностранные футболки. Никита не стал покупать. На них были кричащие английские надписи, перевод которых он не знал (привет училке). Потом, немного освоив запретный язык, читал на одежде столичных франтов и отдыхающих на набережной родного городка самые несуразные слоганы – от «Я у мамы идиот» до «Хочу трахаться!» Так и хотелось сказать их обладателям на верлене:

– Il est trop chanme ton t-shirt! (У тебя офигенная футболка!).

Потом были вельветовые джинсы. Мода была и на такие. Никита случайно увидел их в комиссионке на улице, название которой хорошо помнил по «Трактиру на Пятницкой».

Хотя ни что не ново под Луной. В бабушкином сундуке, оклеенном изнутри облигациями, – их вместо большей части зарплаты выдавали – были и немецкие с продольными рубчиками вещи. Послевоенные, с шикарным покроем. Дядя там остался после победы служить, и двоюродные братья Ника родились в пригороде Берлина…

Сейчас, будучи бомжом, если бы захотел, мог одеваться, как франтоватый Пашка-Америка из фильма. У мусорных контейнеров в центре столицы можно было найти что угодно. Недавно на Патриках выбросили на помойку целый гардероб, часть из которого после тщательного осмотра забрал Флакон.

Напарник и до этого не походил на бомжа. Щеголял в немного потасканной, но модной курточке, в крепких на вид кроссовках и в трехцветной лыжной шапочке, фирменность которой подтверждала надпись «Courchevel», хотя в начале сентября холодно еще не было. Сказывалась бомжовская привычка быть всегда тепло одетым.

Что еще было модным в середине восьмидесятых? Дубленки и кожаные плащи. Куртки из кожзаменителя. Такую Никита купил в конце учебы. Сначала думал, что стоит пятьдесят рублей, оказалось – на сотню больше.

Кроссовки, желательно Adidas. Эту обувь Ник не признавал, хотя и купил как-то в Лумумбе за сорок рублей – за стипендию в обычном вузе. Еще наплечные мужские сумки. За этим дефицитом по наводке приятелей ездил в Лужники, причем на такси – спешил к Дану в бар на пиво с креветками и по пути заехал в магазин.

Воспоминаниями о нелюбимых шмотках Никита старался перебить мысль о том, что никак не может вычислить задавшего смертельную загадку, и через некоторое время был вынужден признать: «Явных подозреваемых нет».

Глава 6. Рафаэль и Ренуар

– Иконы на стенах! – завопил он, тыча сосисочным пальцем.

Скуратов покраснел. Иконой была огоньковская репродукция «Сикстинской Мадонны».

– Это Рафаэль, – высокомерно объяснила образованная студентка Марина.

М. Веллер. Марина

Пейджер, стоявший на виброрежиме, с противным гудением поехал на широкой ножке-пристежке по воткнутой между трубами фанерке. Ее бомжи использовали вместо стола. На зеленом экране высветилось: «Фальшивая жемчужина на стене, настоящей грозит опасность…»

Вчера пришлось покинуть котельную из-за приезда комиссии и на пару дней переселиться в… крематорий при Донском монастыре. Ну не в сам крематорий, в одну из подсобок. Приятель из УДН там подрабатывал во времена учебы, потом его родня оккупировала чуть ли не все рабочие места.

В начале двадцатых годов двадцатого века в «нерезиновую» устремилась масса народа со всей страны. Появились многочисленные коммуналки, как в том же доме Шаляпина, который сторожил Ник (и поговаривают, из-за невыносимого быта певец не вернулся с американских гастролей), а когда дореволюционного жилья, разделенного многочисленными стенками и фанерными перегородками, как в общежитии имени монаха Бертольда Шварца, стало не хватать, началось строительство новых зданий. Часто на месте кладбищ. Их было много в Москве, поглотившей деревни и даже города с их погостами.

Попытки решить квартирный вопрос, испортивший москвичей, согласно булгаковскому Воланду, ухудшил похоронный. Народу стало больше – кладбищ меньше.

Советская власть решила всячески пропагандировать кремацию, и уже во второй половине двадцатых, в год описываемых событий в «Двенадцати стульях», не только открыла первый крематорий в недостроенном храме на Новом Донском кладбище, но и одобрила создание Общества развития и распространения идей кремации (ОРРИК) – с членскими взносами, дававшими право на бесплатную услугу.

Ею власть рабочих и крестьян обеспечила немало видных деятелей и без членских взносов.

Пепел убитых блистательного журналиста Михаила Кольцова и писателя Исаака Бабеля, насыщенным и лаконичным стилем которого Никита восторгался вместе с американскими новеллистами и стариком Хэмом, по приказу наркома внутренних дел Ежова был захоронен в могиле невостребованных прахов №1 Нового Донского кладбища.

Вскоре и сам упырь, коллекционировавший пули расстрелянных соратников, вместе с братом, шурином и племянниками превратился в невостребованный прах там же.

О большом терроре напоминало и название улицы, на которой появилось первое здание УДН, где ныне обитали инженеры и физики-математики. Часть родственников наркома тяжелой промышленности расстреляли, а сам Орджоникидзе покончил жизнь самоубийством.

Крематорий закрыли в начале девяностых, здание вернули церкви, но Ник продолжал так по привычке называть это строение. В годы учебы был несколько раз на прилегающем кладбище на субботнике от УДН. Оно было хорошо видно из окон инженерной территории.

– Фальшивая жемчужина? На стене? Мерд! Не вовремя! Чертова кола! – прошептал Никита, согнувшись пополам.

Все признаки отравления были налицо: головная боль, желудочные спазмы, ненавистная тошнота, из-за которой бич и не пил крепкие напитки. Хорошо хоть температура терпимая. Он стер испарину со лба.

А как Флакон? Тот крепко спал, как разлегшийся на циновке Миклухо-Маклай при первой встрече с папуасами. Напарнику не надо было решать задания, когда голова раскалывается.

Никита еще раз себя ругнул. Позарился на халяву! Всегда же говорил: «Этой жидкостью только посуду мыть или карбюраторы прочищать!»

На своей первой машине – вазовской «шестерке» – ради эксперимента протер бамперы то ли колой, то ли пепси, и хромированное покрытие засверкало как новое. Лишь точечки глубоко въевшейся ржавчины заморский напиток не сумел вытравить.

Потом узнал: не только он с Флаконом отравился колой. Досталось и европейцам. Из-за поднятого ими скандала даже акции всемирно известной компании упали.

Самое забавное, бывший переводчик где-то слышал, что французы отравление лечат колой! Они уверены: шипучка дезинфицирует кишечник. (Кстати, шипучим напиток стал случайно – аптекарь за неимением воды разбавил тогдашний лечебный сироп содовой.) Во Франции Нику некогда было этим интересоваться, и он не знал, правда это или нет.

Прочь недуги, тем более несерьезные! На кону чьи-то жизни! В десятый раз Никита перечитал сообщение, хотя оно и так не выходило из головы.

Прямо хайку-хокку какое-то.

Нет, в них должны быть три строчки. Типа: «Нищий на пути! Летом вся его одежда. Небо и земля» или «Знает лишь время. Сколько дорог мне пройти. Чтоб достичь счастья».

Интересно, что думала телефонистка, когда набирала фразу «Фальшивая жемчужина на стене, настоящей грозит опасность…»? Хотя какая ей разница? Не советские времена, когда было запрещено отправлять телеграмму с непонятным текстом. Диктуй, что хочешь. Хоть секс по телефону, то есть по переписке, устраивай. Главное, абонентскую плату вноси.

Деньги за каких-то десять лет окончательно испортили сограждан. Как там у Булгакова: «Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было…» Хотя нет, при старом режиме, как Ник называл предыдущий социалистический строй, деньги все хотели заработать, но они не были главным в жизни.

Выгонт мотнул головой, стараясь стряхнуть посторонние мысли. Надо думать. Думать и понять. «Жемчужина, жемчужина…»

Где он мог видеть жемчуг? Разве что на картинах. В руках никогда не держал. Никите были чужды всякие «побрякушки».

Вспомнил портрет Зинаиды Юсуповой с «Пелегриной» – фамильной жемчужиной на шее. Это было в Архангельском. Заодно и «Жемчужину» Врубеля из Третьяковки. Одну из последних работ, на которой полусумасшедший художник пытался передать игру перламутра на солнце и, достигнув этого, добавил еще царевну или царевен. Вроде раковину, ставшей моделью, подарил ему Максимилиан Волошин.

Вечный студент мысленно полистал зачитанную до дыр детскую энциклопедию по искусству, свой кляссер с марками, альбомы из букинистов и «Иностранки».

Фальшивой могла быть сережка на полотне Яна Вермеера «Девушка с жемчужной сережкой». Жемчуга такого размера не бывает, или он стоил бы целое состояние и имел имя собственное, как крупные алмазы.

– Может, не по мою душу задание? Жемчужина. На стене! Что за… – Ник давно не матерился. Тем более вслух.

Надо начать с соседей по общаге и чертов верлен-верлан не забыть. Но почти все окружение Никиты было франкофонным, и теоретически каждый мог написать на этом идиотском языке.

Он посмотрел в окно, потом на стену. На наклеенные фотографии падал лунный свет. Что-то это напомнило.

Как светила луна за окном, словно на знаменитой картине Куинджи, перед которой стоял потрясенный еще школьником, а он с женой оцепенело смотрел на шаровую молнию? Влетит или нет в открытую форточку?

Страшная ночная гостья простояла, казалось, целую вечность и исчезла, не причинив вреда.

«Нет, это после. В тещиной квартире. Думай об универе. В общаге, в общаге…»

В бесконечном калейдоскопе картинок, в том же лунном свете, в сознании проявилась комната в общежитии, разостланная постель и репродукции картин Ренуара над ней. Это были не вырезанные страницы из того же «Огонька», а купленные в художественном магазине большие листы в отличном полиграфическом исполнении, хотя кто-то из великих сказал: «Надо быть воистину гениальным, чтобы пережить репродукцию».

На обнаженную натуру косились приходившие в гости негры и заговорщически подмигивали Нику. Старший преподаватель хотел было сделать замечание, но сдержался. Все-таки был человеком образованным и импрессионизм от порнографии отличал.

Никита смотрел тогда на огни Центрального дома туристов (ЦДТ) – небоскреба, построенного перед его поступлением на другой стороне шумного Ленинского проспекта.