УДН: Успей Догнать Невидимку. Московский квест выпускника «школы террористов»

В первый раз за границей – не в черной Африке, в нее он так и не попал, а в белой Европе (ну, не совсем уже и белой), куда Никиту взяли переводчиком в длительную поездку и помогли быстро оформить загранпаспорт через главу местного МИДа, после учебников, пластинок и магнитофонных записей он столкнулся с живой французской речью. Строчащей, как из пулемета, с проглатыванием гласных, артиклей, отрицательных частиц, с жаргонизмами и прочими прелестями. С тем же верланом.

Но база у него была железобетонной, и понимать аборигенов Ник стал без особых проблем. И вскоре они стали его принимать за своего, «французского», ведь бывший лумумбовец мог не просто быстро говорить, но и шутить, что очень нравилось местным.

Иногда он забывался, хохотал с французами и не понимал, почему его земляки не реагируют? Это ж так смешно! Потом доходило, что не все учились у Торо. Ведь он-то и фразу не успел перевести.

Если из памяти вылетало нужное слово, мозг за микросекунду выдавал синоним, а то и несколько сразу, или обходную конструкцию, и собеседник не замечал заминки. Крепко учили в Лумумбе.

Некоторые французские селяне сетовали даже, когда он вворачивал в речь нечто академическое, что такого умного слова не знают. Как оказалось, словарный запас тамошнего «колхозника» всего триста слов, как у племени «Мумбо-Юмбо».

Нередко в разговоре с соотечественниками иноземное слово у Никиты опережало русское. Во время бессонницы всегда считал мутонов на их родном языке. Да что барашки! Он сочинял роман на французском, когда не мог заснуть.

В загранкомандировках, если был один, через несколько часов напрочь забывал родной язык. В УДН преподавали французский без опоры на русский, «напрямую» на подкорку, через визуальные образы, поэтому встретив в том же Париже соотечественников, Ник уже не мог с ними толком общаться.

Одну лишь училку, промелькнувшую на каком-то курсе, она заменила их препода буквально на одну пару, он без чертыханий вспоминать не мог. Ту самую, которая не сумела заглянуть в будущее: предсказать персональные компьютеры и главное к ним приложение – английский язык.

Она буквально запретила его учить:

– Вам не нужны распространенные языки, только редкие!

Сама, небось, практиковалась в каком-нибудь амазонском туюка с бесконечным числом родов существительных или в малагасийском, как их преподаватель по техническому французскому на втором курсе.

А как предскажешь ту самую эру персональных компьютеров? В то время, когда она начиналась на Западе, в их универе, между общагами и лесопарком, в котором, по мнению западных писак, тренировались будущие террористы, целый дом стоял.

Это был компьютер (или ЭВМ – электронно-вычислительная машина, как говорили тогда в СССР), если принять стены здания за его корпус.

Никита ходил внутри компа!

Там, зарывшись в перфоленты и перфокарты, трудились спецы в белых халатах. Что они считали, было не совсем ясно, но наверняка книги себе и знакомым распечатывали. Так делали все их коллеги.

Тетка Ирмы подарила Нику двухтомник полузапрещенного Высоцкого, распечатанный на обратной стороне бумаги с кодом программы. Студент хранил самиздатовские томики с синими переплетами как памятник эпохе.

А вот ушлый Макс, учивший в техникуме французский, поменялся с Димой-дубом еще на подфаке. Знал, чертяка, перспективность английского. Хотел стать профессиональным фотографом, а вся литература на нем. Ну почти вся. Никита купил в буке на Качалова шикарно иллюстрированную книгу по фотографии за половину стипендии на «своем» языке.

После универа пришлось учить английский самостоятельно. Жизнь заставила. По самоучителям, записям на кассетах и дисках, а потом и с репетитором, поработавшим в Калифорнии. Но больше всего ему нравилось переводить в учебных целях битловские и аббовские песни, а позже и пинкфлоидские, у которых обнаружился некий философский смысл.

Язык долго не давался, несмотря на то, что Нику сильно помогли викинги-норманны, тысячу лет назад перенесшие старофранцузский в Англию. Он понял, что уже не полный профан, когда во Франкфуртском аэропорту мимоходом, не напрягаясь, подсказал кому-то дорогу на английском.

А был еще немецкий, который дважды вечный студент учил на платных курсах без особого успеха. Неожиданно режущий слух по военным фильмам язык из полумертвого состояния воскрес в сознании, когда Никита, не найдя своих вещей в номере франкфуртской гостиницы, пошел на ресепшн разбираться. На удивление это были осмысленные фразы с его стороны, а не «твоя-моя не понимаю».

Ему вежливо объяснили ситуацию:

– Вы же сетовали на то, что из окна номера не видно небоскреба? Мы вас и переселили.

Ник пришел в новый номер и, откинув занавеску, убедился в наличии островерхого «карандаша» за окном. Вещи были на месте. Под подушкой лежала та самая конфетка, которую он обнаружил при вселении в номер. С такой отельной традицией он столкнулся впервые.

Глава 5. У креста на крестах

Спеши сотворить добро, когда только властен ты…

Тысяча и одна ночь

Возвращался с Гурьянова Никита мрачный и злой. По дороге так и не смог настроиться на решение задачи. Вспоминал байдарочный поход, а вид взорванной многоэтажки его потряс. Около нее уже вывешивались списки, но Ник не помнил фамилий. Надеялся, что выросшие друзья переехали в другие места. Но ведь родители наверняка остались.

Там жила девушка, первый номер его трехместной байдарки. Вторым был совсем зеленый парнишка. Никита был постарше и сидел на корме, где и положено обладателю самого сильного гребка в команде. Чтобы повернуть и даже развернуть байдарку вовремя. Это важно на перекатах и порогах. Хотя таких препятствий по пути не было, но встречались другие – торчащие бревна, коряги, поваленные через протоки деревья, низкие мостики, о которые можно было разбить голову в тумане.

Они плыли по нехоженым местам. Хотя слово «нехоженый» сюда не подходило. Там была сплошная вода и островки. Как у Мопассана «На воде». Правда, без «моря, солнца и скал». Ник и его компаньоны в той экспедиции не только гребли, но и составляли карту местности, которая до того, как ее разрекламировали Паустовский и Пришвин повалившим сюда дачникам, была совсем дикой.

Сидевшая на носу байдарки девушка была дочерью конструктора рюкзака. Никита с таким ходил в походы и никогда не задумывался, что существуют на свете конструкторы мешков с лямками.

Он менялся с ней халвой. Диковинной для него. В его родном городке продавались только бесформенные подплавленные куски из семян подсолнечника, а в походе в сухой паек входили аккуратно расфасованные брикетики с другим, утонченным вкусом. Это была тахинная или кунжутная халва, как потом узнал турист.

На берегу торфяной реки, которая удивила Ника черной водой, словно это была разлитая нефть, помощница руководителя потребовала, чтобы он надел панамку.

– Зачем?

– От солнца.

– Где тут солнце? – недоуменно обвел взглядом блеклый пейзаж южный подросток. Это не был юг Франции, где Сашу Черного хватил смертельный солнечный удар. Было плюс пятнадцать, а там, откуда он прилетел, столбик термометра два месяца ниже тридцати не опускался. В тени. На солнце же красной жидкости не хватало пятидесятиградусной шкалы.

Никита указал на свой негритянский загар. Перед походом он весь июль и начало августа сдуру пролежал на раскаленной гальке под палящим солнцем, и даже во время плавания в чистейшей воде ультрафиолет продолжал свою работу, словно модный тогда прибор для выжигания.

Увидишь: к вечеру буду как бронза.

Анатолий Рыбаков. Кортик

– Это у тебя кожа такая, – парировала воспитательница.

Южанин отошел и чуть приспустил плавки, обнажив белую полоску кожи. Так и ходил первое время, демонстрируя несуразность довода…

«Дома, в спокойной обстановке продолжу», – решил Ник, подходя к Патрикам. Там было что-то не так. По скверу нарезал круги растерянный Флакон с рюкзаком и двумя большими пакетами.

– Что?

– Наш подвал…

– Пойдем в другой, – успокоил приятеля Никита.

– Тоже! Опечатали! Боятся взрывов.

– Мое есть?

Флакон отдал пакет с торчащим уголком книжки и шмыгнул носом. Ему было жаль обжитого места.

– Пошли.

– Куда?

– Номер «люкс». – Ник махнул куда-то за дома. – Не пожалеешь.

Флакон высморкался через одну ноздрю, зажав пальцем другую, как это делали другие бомжи и многие сограждане. Это Никиту выводило из себя. Не раз хотел сделать замечание, но сдерживался. Вдруг Витя возьмет и огрызнется цитатой из «Собачьего сердца»: «Да что вы все: то не плевать, то не кури, туда не ходи… Чисто, как в трамвае. Чего вы мне жить не даете?» И добавит: «Что-то вы меня больно утесняете, папаша…»

Он удержался от нравоучений и пошел быстрыми командорскими шагами, как делал это в техникуме с высоким другом, спеша в столовку. Напарник засеменил рядом.

– Дело в следующем… Помнишь откуда?

Флакон в очередной раз решил проверить Ника киноцитатой. Но так как смотрел картины не Антониони и Феллини, а известные каждому советскому человеку с детства, загнать в тупик приятеля никак не удавалось. Сейчас просто хотел отвлечься от нудного пути.

– «Бумбараш».

– Правильно, – разочаровано протянул киновед. – Один ноль.

Он вел счет, надеясь когда-нибудь выиграть, но часто сбивался. Никите, хотя он был и азартен, как Парамоша, не было до этого дела. Отвечал на автомате, думая о своем.

Прошли мимо знаменитой скамейки, которую ночью Мастер показывал жившей недалеко от Патриарших будущей третьей жене – Елене Сергеевне. Сам в то время обитал уже далеко, на Большой Пироговской.

Когда выходили из парка, бич философски заметил:

– Главное, чтоб масло никто не пролил.

– Какое масло?

– Подсолнечное.

Флакон недоуменно посмотрел на Ника.

– М-да, – протянул тот. – Здесь была та злополучная вертушка. Если бы не шагнул назад, остался жив.

– Кто?

– Кто-кто! – Никита чуть не ответил в рифму: «Дед Пихто!», но сдержался. – Берлиоз, вот кто.

Он хотел было подробно рассказать невежественному Вите про одну из ключевых сцен мистического романа, за который готов был отдать когда-то тридцать рублей – больше половины стипендии, а продавец так и не пришел на Патриаршие, но ответил коротко, стараясь быть доходчивым:

– Чувак здесь под трамвай попал. Поскользнулся. Бабка масло разлила. Аннушка или Пелагеюшка.

Флакон внимательно посмотрел на асфальт. Нет ли там пятен?

– Сыграл в русскую рулетку. В более жестком варианте. Вернее, с ним сыграли, – после паузы добавил Ник.

– Когда? Не слышал.

– До тебя было.

– Почему, э… жесткий вариант?

– В револьвере шесть-семь патронов, в вертушке четыре поручня. Один патрон заряжен, один поручень облит. Шансов в русской рулетке больше. Если револьвер со свободно вращающимся барабаном, то и подавно.

Что «подавно», Флакон так и не понял, а Никите лень было объяснять, что, согласно законам физики, после остановки барабана пуля окажется внизу, а не против дула. Хотел проверить это эмпирическим путем – на настоящем оружии, но пока такой возможности не было, и он покончил с темой:

– Может, и не было никакого трамвая. Проекция с Чистых прудов.

Ник сделал небольшой крюк и показал окна булгаковской «нехорошей квартиры». В ней жил в начале двадцатых писатель, а потом в нее же «вселил» Воланда со свитой.

Флакона «икона», перед которой бич почтительно постоял пару долгих минут, не впечатлила, как и булгаковский театр-варьете – нынешний Театр сатиры, на который указал приятель.

Про знакомство Есенина с Айседорой Дункан в находящемся в этом доме ресторане Никита не стал упоминать. Не успел проверить, и вряд ли бы это заинтересовало Флакона.

Бомжи продолжили путь по Садовому кольцу мимо бесконечной навязчивой рекламы, которой было много и в дореволюционной Москве. Прошли площадь, через которую высокий поэт катал младшую сестру Лили Брик на трамвае. Был беден.

Которые без денег – не ездют с дамами.

Михаил Зощенко. Аристократка

Площадь назовут именем поэта, и уже Лиля займется увековечиванием его памяти, а сестренка не пропала – вышла замуж за французского писателя, редактировала его труды со словами: «Сегодня Арагоша написал какую-то хрень», потом и сама начала писать.

Через три квартала бомжи перешли Садовое кольцо. Даже не выпив. Это уже непьющий Ник вспомнил слова Венедикта Ерофеева из «Москва-Петушки» – «Но ведь не мог я пересечь Садовое кольцо, ничего не выпив? Не мог. Значит, я еще чего-то пил». Томик «алкогольной классики» из своей библиотеки Никита продал однофамилице писателя, может даже родственнице.

На фасаде кукольного театра Образцова стали открываться дверцы во всех домиках со сказочными героями.

– Полночь, – тихо произнес Ник и ускорил шаг. – Знаешь, откуда пошло «час волка»?

– Нет, – пробурчал порядком уставший Флакон.

– Когда в Союзе спиртное начинали продавать? – спросил взбодрившийся Никита.

– Ну, в одиннадцать, – немного подумав, ответил напарник.

– Так вот, в это время. – Ник показал рукой на часы. – Выглядывал волк. С ножом. Как будто собирался закуску резать. Стоящие в очереди у того гастронома и прозвали это время «часом волка». В «Литературке» статья была.

Наконец, поплутав по переулкам, приятели оказались у неприметного здания с большой трубой. Эта котельная была далеко от Патриарших, и выгонт держал ее как запасной вариант. И как баню. У него был абонемент на ее посещение. А вот Флакона он так и не соблазнил в нее сходить.

Летом Никита познакомился у стены Цоя на Арбате с уличным музыкантом. Тот привел его в кочегарку, в которой подрабатывал. Она была местом тусовки творческого люда и студией звукозаписи. Как у группы «Кино».

Нагрянувшему главному инженеру музыкальный ринг, была в те годы такая телепередача, не понравился. Особенно присутствие посторонних. Ник, которому новый знакомый успел пожаловаться на техническую проблему во вверенном ему хозяйстве, перед уходом подсказал начальнику ее решение.

В прошлой жизни бич во время длительной техникумовской практики исполнял обязанности инженера по рационализации. Была такая должность на крупных предприятиях. Чего только не было в Союзе, каких только специальностей! Даже инженер леса существовал.

Начальник заинтересовался. Они посидели над чертежами, и с тех пор Никите позволялось иногда там спать, не сильно отсвечивая.

Рационализатор сел у теплой трубы, достал уже изрядно помятую бумажку с непонятным текстом. Флакон, выпивший с новым знакомым, похрапывал рядом.

– Так. С «крестом» ясно, – произнес вполголоса Ник. – Если УДН.

У главного здания на Миклухо-Маклая, выглядевшего сверху как крест, это было почти официальное название. Для внутреннего пользования. В объявлениях на кафедрах так и писали: то-то и то-то состоится в «кресте», и вроде без кавычек.

«Крест» сокурсники Никиты не любили. Это была территория «болтологов» и мало от них отличавшихся, по понятиям инженеров, юристов-экономистов. Про существование там еще и историков они забывали. Редко с ними пересекались.

Подфак был напротив «креста», через улицу, названную в честь знаменитого этнографа с двойной фамилией, постоянно пропадавшего за границей и довольно сильно рисковавшего: дикари могли его съесть, и вождь не отмазал бы, ведь он не учился с ним в УДН.

Окончив подготовительный факультет в четвертом блоке пятиэтажного общежития, будущие инженеры с физиками и математиками стали ездить в центр города. На Орджоникидзе в районе Шаболовки. Напротив Донского монастыря. Позже и на Павловскую – тоже у монастыря, только Данилова (второго опорного пункта защиты от всяких мамаев – обители с их толстыми стенами были не только «опиумом для народа», но и крепостями). Там учились сельхозники.

От общаги это было далеко, но это еще полбеды. Домой можно было вернуться не спеша, хотя Ник ехал, а чаще шел в противоположную сторону. В центр. На подработку или прошвырнуться по букинистам. За один визит он мог окучить четырнадцать букмагов! Этот рекорд он хорошо помнил.

Но вот физ-ра – так еще в школе называли занятия физкультурой: в короткой строчке дневника вмещалось лишь такое сокращение – выводила из себя. Стадион и спортзал были за «крестом», надо было из центра вернуться чуть ли не на окраину Москвы и успеть переодеться.

Самый настоящий квест начался на последнем курсе, когда Никита стал собирать для выездного дела в Африку бесконечные подписи и печати. Парткомы, комитеты комсомола, деканат, ректор находились на разных территориях…

Ник ходил взад-вперед и шептал:

– Кресты, кресты…

Сознание несло мимо крестов самой разнообразной формы, пока не уперлось в низкую перекладину нестандартного – лотарингского, с эмблемы любимой автомобильной марки Никиты и Адама Козлевича. Странно, но на кладбищах в той же Лотарингии, куда выгонт специально заезжал, интересуясь в то время геральдикой, он видел только обычные кресты.

– На крестах, на крестах, – как мантру повторял он. – На крестах…

Тупик.

Ник вернулся к главному кресту. Хотя главным был тот, на котором распяли Христа, а с ним еще двоих – таких как он и Флакон.

Про Христа, что он реально существовавший, а не выдуманный персонаж – за что и поплатился Берлиоз головой в романе, Никита впервые прочитал в «Пети Ларуссе». За толстый красный том французского иллюстрированного словаря отдал целых двадцать пять рублей – половину стипендии, но никогда об этом не жалел.

Кстати, нечистая сила в романе сильно постаралась, чтобы лишить редактора головы. У трамвая в то время был путеочиститель или метельник, как у паровозов Дикого Запада, которые Ник хорошо представлял по комедии Бастера Китона «Генерал».

– У «креста»… – прошептал Никита и уткнулся лбом в холодную стену. – Что там вблизи?

За «крестом» – стадион, слева медфак, справа пустырь с оврагом, где южанин чуть не помер во время лыжного марафона; через улицу почта, книжный магазинчик, где Ник купил толстенную книгу по двигателям на испанском.

Тут же переговорный пункт. Из него он звонил матери, а негры и арабы домой (соединение шло через Париж). В центре делал это из Дома связи на Калининском, а в Газетном переулке из… храма Успения Пресвятой Богородицы, превращенном в междугороднюю телефонную станцию.

«На месте разрушенного храма Христа Спасителя купался, в бывшей мечети занимался спортом, из православного храма звонил», – подумал Никита.

Рядом продуктовый. В него приезжали за колбасой граждане из ближайших областей. Почему ближайших? Из Брянской и даже Ростовской были ездоки.

В те годы ответ на загадку: «Длинная, зеленая и пахнет колбасой?» знали все. Студент сам не раз ездил в «колбасных» электричках, возя Ирме, ее матери и бабушке съедобные гостинцы из Первопрестольной.

В том магазине он отшил наглого негра, лезущего без очереди.

Ник быстренько просканировал «недоедающего», как он называл очередного верзилу. Почти все выходцы из Черной Африки как на подбор были высоченные.

С друзьями он на спор угадывал национальность студентов. Это могли делать только натренированные лумумбовцы, умевшие отличить суринамца от бразильца. Ставка была три рубля. Довольно большие, как часы товарища Сухова, деньги для студенческого пари – проезд на такси от общаги в Лужники или пару кружек пива с креветками там же.

«Так. Черный-пречерный, как кот Вуц. Сенегалец или бенинец… Не, те пониже. Конголезец? Нет, этого кадра у Рафа не видел, – рассуждал про себя Никита, рассматривая долговязый объект. – Короче, франкофон». Придя к этому выводу, не стал заморачиваться и послал африканца очень далеко на понятном тому языке с детства.

Темнокожий покупатель оторопел, вывалился из очереди и стал выпытывать у советского студента фамилию, чтобы пожаловаться ректору. За что был послан еще дальше.

На французском – это что! Ник мог ругнуться и на экзотических языках. Например, на мальгашском. Однажды, правда, перепутал и вместо приветствия послал далеко землячку соседа по комнате.

Случилась накладка и с определением национальности. Не у него, у приятеля. В начале подфака.

Артему – тому самому, с кем Никита в Ленинград ездил, сказали, что он будет жить в комнате с афганцами. «С афганцами так с афганцами», – пожал плечами приятель, взял ключ и пошел заселяться. Открывает дверь и видит: в вещах копошится какой-то бледнолицый. Бывший сержант внутренних войск, недолго думая, скрутил вора. Тот орал: «Рука, рука!»

Привел пойманного в опорный пункт в соседний блок, а ему там говорят:

– Знакомься. Твой сосед.

И еще кое-что добавили уже не при иностранце.

Артем резонно поинтересовался, какого лешего афганец белее его самого? Сержант был с юга, с обветренным и сильно загорелым лицом.

Оказалось, у Карима, так звали его нового знакомого, папа-дипломат был частично европейцем, а мама и вовсе англичанкой. Свое имя, которое переводилось как «щедрый», «благородный», «великодушный», он оправдал полностью, не затаив злобы к соседу после такого знакомства. С рукой у него действительно были проблемы, возможно, после ранения. На его родине шла война. Война, к которой Ника долго готовили в армии, но потом переориентировали на другую страну.

Зато второй сосед – Умар – был стопроцентным афганцем. С черными, как смоль волосами, смуглой кожей и тонким носом с горбинкой. Не перепутаешь. Особенно когда ходил по общаге в национальной одежде. Советские его между собой звали душманом, не вкладывая в это какой-то негатив.

Однажды дежуривший в общежитии старший преподаватель зашел к ним в комнату. А там! Поваленный шкаф и сидящие на полу Артем и Карим в обнимку. Раскачиваются и что-то мычат. Песню поют.

– Артем! Это что такое?!

– У нас пра-а-з-дник, – икая, по слогам произнес тот.

Препод струхнул. Как он такое событие пропустил? Ничего не организовал? Стенгазету не вывесил, речь не толкнул, не призвал сплотить теснее ряды вокруг партии, хотя, согласно, опостылевшему всем лозунгу, народ и партия были и так едины. Этаким кентавром.

Стал припоминать, что за праздник он, голова садовая, пропустил? Николай Николаевич дослужился до старпреда и был уже в годах.

Ничего на ум не идет!

Достал из кармана дрожащими руками календарик, благо был с собой. Проверил и перепроверил. Нет сегодня никакого праздника. Еще раз поискал красный день в календаре. Нет, все циферки черные, означавшие серые рабочие будни.

– Какой такой праздник? А? – строго спросил тезка знаменитого этнографа, на улице имени которого и происходили эти события.

– Наци-она-льный, – пробормотал Артем и уронил голову на плечо афганского друга.

Надо отдать должное старпреду. Отличный был мужик. Оргвыводов для Артема не последовало. По крайней мере, сразу.

Это были реалии общежития.

Студенты в Лумумбе, как уже говорилось, были из ста семи стран. В каждой из них только государственных праздников несколько и куча других. В той же Индии, например, как минимум четыре новых года. Умножьте и прибавьте советские. Так что веселье в общаге УДН никогда не стихало…

Засосало под ложечкой. Никиту всегда интересовало, почему именно «ложечка»? Решил при случае спросить у Майкла – ученого бомжа, с которым недавно познакомился.

Вспомнились его фразы, от которых еще больше захотелось есть: «В одном из районов увидел четыре упаковки с персиковым йогуртом. В течение недели потреблял… Увидел на улице коробочки после нового года. Думал, пустые. Оказались с шоколадными конфетами… Однажды нашел двадцать три банки персикового варенья. Хватило на месяц».

Жаль, ничего нет уже в коробке, которую три дня назад принес Майкл со словами:

– Хлебушек вам принес, лишенцы.

Это было любимым словом нового знакомого. Так он называл себя и таких же собратьев по несчастью.

Среди багетов и булок были неизвестные сорта хлеба. Запечатанные в целлофан симпатичные темные буханочки, обильно посыпанные мелкими и крупными зернами.

Капитализм, однако. Хоть какой-то от него прок. Ник вспомнил булочника Филиппова из книги Гиляровского о Москве, которую привез Дан из Молдавии, где легче было достать дефицит благодаря издательству «Лумина», и они всей общажной компанией читали, а потом она оказалась в МГУ и пропала с концами.

На дне коробки Никита обнаружил тогда батон с заплесневелым боком.

– О, пардон, – извинился Майкл. – Недосмотрел. Хотя вроде хорошо смотрел.

Эта тавтология напомнила Нику мушкетерское «Дерусь, потому что дерусь».

– У мусорки стояла? – спросил лишенец, продолжая проверять на пригодность хлеб.

– У магазина, – возразил Майкл, и чтобы не подумали ничего такого, добавил:

– Просрочка. Небольшая.

Другие бомжи называли ее просротой, но Майкл был культурным бомжом.

Коробка и Майкл начали расплываться словно мираж. Сознание Никиты перескочило на другую, часто приходящую в спорах и даже во сне тему.