УДН: Успей Догнать Невидимку. Московский квест выпускника «школы террористов»

Правда, курил. Бросить эту привычку не мог и не хотел, но, в отличие от других бродяг, шмаливших напропалую, где придется, отходил с сигаретой или подобранным бычком в сторонку. Никита, прокуренный отцом с детства (его просто бесила культура, привитая в фильмах пятидесятых-шестидесятых годов – дымить в квартире), деликатность Флакона ценил.

Через три месяца, когда песня «Любэ» «Ребята с нашего двора» выйдет в народ, местный бомж начнет фальшиво напевать: «И Кирюха по кличке Флакон».

Звали его не Кирюхой, а Витей. Но так его величал лишь Ник, за что Флакон был ему благодарен. А вот у нового приятеля клички не было. Явление редкое в их андеграундной среде, как тот ее называл. То ли не успели изучить его, то ли понимали: этот «гусь свинье не товарищ» надолго здесь не задержится.

Пришлого звали по имени. Никитой или Ником. Настоящим оно было или нет, кому какое дело? Прозвище же у него могло быть «студент», например, или «вечный студент». Он сам не раз повторял чеховское: «Должно быть, я буду вечным студентом!» Почти все время читал и писал. Или – вагант. В честь странствующих средневековых студентов. Но так его мог только бомж Майкл назвать, а с ним Никита еще не познакомился.

Итак, газет они не читали. А ведь кумир вечного студента – Чехов – отмечал, что без свежих газет можно впасть в черную меланхолию и даже жениться.

– В конце жизни он все же женился, выпил шампанское и умер, – так Ник кратко обрисовал напарнику, не жаловавшего женщин, биографию писателя. Подумав немного, добавил:

– Еще успел поблагодарить жену за новые штиблеты.

Как-то Никита, увидев в руках Вити обрывок рекламного листка, произнес голосом профессора Преображенского из фильма Бортко:

– И, боже вас сохрани, – не читайте до обеда капиталистических газет!

Тому бы ответить: «Гм… Да ведь других нет», но он лишь что-то промычал.

– Вот никаких и не читайте, – весело закончил Ник булгаковскую фразу. Она была в тему в этом священном для почитателей Михаила Афанасьевича месте. К ним себя причислял и вечный студент. Поэтому и перебрался на Патриаршие пруды, в просторечье – Патрики.

Когда-то эта местность звалась Козьим болотом или Козихой, о которой напоминали расположенные крестом Козихинские переулки, и имела дурную славу. Считалось, что сам дьявол натоптал копытцами здешнюю землю, и заполненные водой следы стали тем самым болотом. Неслучайно Булгаков выбрал это место для появления нечистой силы в знаменитом романе.

В советское время Патриаршие стали идейно правильными Пионерскими прудами, хотя пруд был один. В старину их было несколько, что подтверждалось местной топонимикой. Тем же Трехпрудным переулком.

– Знаешь, откуда пошло «Поспешишь – людей насмешишь»? – спросил как-то Никита.

Флакон пожал плечами.

– С этого самого места. По крайней мере, так говорят.

– Почему?

– Здесь было болото, Козье болото. Вязли лошади, телеги. У присказки продолжение: «Фома поспешил, да людей насмешил – увяз на Патриарших».

Если без газет Ник и Флакон обходились, то книги один из них постоянно листал. Из-за этого не раз срывались важные дела. Оправдывался Никита тем, что он «запойный читатель».

Слово «запойный» Флакон хорошо знал. Были в их компании такие, и по жизни немало встречал, да и родился в «пьяной» области. Тамошние нравы были ярко описаны в книге одного путешественника, но Ник не стал говорить об этом приятелю. В других российских областях с этим дела обстояли не лучше.

Бывшему студенту далеко за примерами ходить не надо было. Среди его близких родственников были алкоголики. Может поэтому и не пил, чем вызывал неприязнь в коллективе, и малопьющего Витю взял к себе в напарники. Одному в бомжовском мире – на горьковском дне – сложнее выжить. Хотя знал: положиться в случае серьезной стычки на Витю будет нельзя. Не по его части.

Трусливый друг страшнее врага, ибо врага опасаешься, а на друга надеешься.

Лев Толстой

Флакон ничего не читал. Жил легко. Ему было все понятно и про окружающий мир, и про себя. Вопросами о смысле жизни и прочей чепухой не интересовался. Был живым воплощением булгаковской фразы: «Учиться читать совершенно ни к чему, когда мясо и так пахнет за версту». Впрочем, ее продолжение оправдывало местного бомжа: «Тем не менее (ежели вы проживаете в Москве, и хоть какие-нибудь мозги у вас в голове имеются), вы волей-неволей научитесь грамоте, притом безо всяких курсов».

В бесплатных книгах, среди которых попадались экзотические и заумные, недостатка не было. Их выбрасывали новые хозяева из бывших квартир интеллигентных стариков и старушек. В центре Москвы шла тихая война. Риелторская.

Ее жертвы не были видны и не интересовали в лихие девяностые зачумленных жизнью вечно спешащих граждан. Какое им дело до старушки, которая тихо скончалась (или ей помогли) на Старом Арбате или на тех же Патриарших? В квартире, которая по нынешним временам стоила целое состояние. Если ее обладательница была в прошлом известной, ну, тиснут в газете некролог и вскоре забудут. Соваться в такие дела и менты не любили.

– Зиг глория мунди, – печально произносил бывший студент, листая очередную книгу с автографом автора или с посвящением именитому коллеге. И каждый раз Флакон, если был рядом, переспрашивал:

– Чего?

– Так проходит мирская слава, – повторял напарник, а про себя думал: «Как же так? Считается, что те, кто читает книги, правят теми, кто смотрит телевизор».

Флакон упрекал «студента», что тот тратит на чтение и писанину последнее зрение.

– Так на это не жалко, – отвечал напарник. – А когда-то оно было, как у ржавой кошки.

– Какой кошки?

– Ржавой. Это вид такой. У них зрение в шесть раз острее человеческого.

По привычке российского интеллигента Никита, кроме самоедства и размышлений о судьбах страны и мира, всем интересовался, а также постоянно учился, причем, по мнению Флакона, совершенно ненужному.

Ну, где, скажите на милость, в этой жизни пригодится эсперанто?

Ник как-то рассказал Флакону о придуманном поляком языке. Эту смесь французских и итальянских слов он учил в юности на годичных курсах в далеком от родного дома городе, где жил на съемных квартирах.

Детищу Людвига Заменгофа, несмотря на простоту и универсальность, не суждено было стать международным. Может потому, что не случилась мировая революция, языком которой, как считал Троцкий, и должен был стать эсперанто? Победил буржуйский английский, его-то и надо было тогда изучать вместо легкого, не имеющего исключений искусственного языка.

Но учение не бывает напрасным. Потом и итальянский легче зашел, и в автопутешествиях по далекой солнечной стране этот язык не раз выручал Ника, когда забывалось местное слово. Правда, услышав его итальянский, некоторые аборигены переходили на французский. Видимо, из-за акцента основного иностранного языка, а ведь там была примесь и экзотического эсперанто.

Кстати, в том же девяносто девятом году, когда познакомились два бомжа, словак Марк Гучко придумал аналог эсперанто – словио. Исключительно для славян. Без падежей и родов, с двадцатью шестью буквами, как в латинском алфавите. Но и этому языку не судьба была пробиться к людям.

Найденные книги стали здорово выручать в плане заработка (Никита терпеть не мог этого «в плане» и никогда не употреблял ни на письме, ни в устной речи). У студента был нюх на них, он знал, что заинтересует искушенного читателя и коллекционера, и бомжи стали сдавать книги в букмаги через одного местного. Он хоть и был алкоголиком, но оставался действительным членом общества – в его паспорте стоял заветный штамп с московской пропиской.

Флакон перестал искать «стекло» и «металл», так он называл бутылки и пивные банки. Книги приносили больший доход. И главное – из-за них не дрались другие обитатели дна, как у Гиляровского в книге «Москва и москвичи».

На расспросы приятеля, что Ник закончил (после его загадочных словечек типа «дромомания», «эглет», «петрикор», «престидижитатор» видно было, что образования у него хватит на двоих, а может и на троих, как Флакон), а у ценителя фанфуриков имелся пунктик на этот счет – он втайне завидовал тем, у кого были студенческие годы, пришлый бомж, которому больше подходила аббревиатура «бич» («бывший интеллигентный человек»), махнув рукой, ответил:

– А, школу террористов, – и усмехнулся, увидев привычную реакцию. Отвечал он так редко, лишь когда хотел ошарашить собеседника. В тот раз у него было веселое настроение.

Никита повторил слова, которые приписывали Рейгану. Так сороковой американский президент назвал в одной из гневных антикоммунистических речей его альма-матер: УДН – Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы, а Советский Союз – Империей Зла.

В одном бывший голливудский актер был прав: СССР был империей. Не зла, конечно, а раскинувшимся на шестой части суши монстром, который не давал покоя американцам. Эта принадлежность к сверхдержаве грела душу советского человека, жившему небогато, но с гордостью за великую страну.

В УДН учились студенты из ста семи стран. В него старались набирать коммунистическую или прокоммунистическую молодежь, во всяком случае, «прогрессивную», и наверняка часть выпускников-иностранцев, получив к своим левацким взглядам ударную дозу советского воспитания, где-то чегеварила на земном шаре. Члены же Народного фронта освобождения Палестины, по словам арабских студентов, умудрялись воевать на своей непризнанной родине даже на каникулах.

Университет был назван в честь убитого премьер-министра Конго. При наступившем в России капстрое имя черного поэта, одного из символов борьбы народов Африки за независимость, автора знаменитой фразы, брошенной бывшим колонизаторам в присутствии короля Бельгии: «Мы больше не ваши обезьяны!», стыдливо убрали, а вуз переименовали в РУДН. Добавив зачем-то слово «российский», как будто на свете был еще один такой.

Название универа сильно проигрывало без звучного имени, успевшего превратиться в мем у советских граждан.

С приходом капитализма переименовали и названные в честь героя Черной Африки улицы в городах бывшего СССР. Даже на малой родине Ника была такая, недалеко от дома.

Дольше продержалось имя конголезского борца за свободу на воде. На сибирском теплоходе. Вплоть до девяносто девятого года, о котором идет речь. И за это время местный поэт, последователь Маяковского, мог бы сочинить поэму «Товарищу Лумумбе, пароходу и человеку».

Долгое время в гибели «наследника обреченного на смерть», так переводилась фамилия Лумумба, обвиняли местных сепаратистов и бельгийских военных, которые их готовили. Недавно стали известны и другие факты.

Труп Патриса был выкопан, расчленен, облит кислотой и сожжен. Словно в Африку перенесли опыт сокрытия убийства российской царской семьи. И как в случае с Романовыми, приказ был отдан из центра. На этот раз глобального. За всем этим стояли цэрэушники, а отмашку дал президент Эйзенхауэр.

Не знал Никита лишь, что живая легенда в берете, смотрящая с многочисленных в СССР портретов, – Че Гевара – отправился в Конго, чтобы отомстить «за великого идеалиста Лумумбу».

Бывший удээновец всегда поправлял, если собеседник, насмотревшись по телевизору КВН или передач «Что? Где? Когда?» с участием студентов и выпускников родного вуза, называл его учебное заведение РУДН.

Ник закончил УДН имени Патриса Лумумбы. Лумумбу. Лумумбарий. Он был студентом из анекдотов, один из которых звучал так:

«Ловят наших туристов папуасы. Тащат большой чан и разжигают огонь. Выходит вождь, пристально смотрит на пленников и говорит:

– Этого не варите.

– Почему?

– Мы с ним в Патриса Лумумбе учились».

СССР был единственной силой, которая могла одернуть всюду лезущие Штаты (их агрессивные намерения методично вскрывали советское телевидение и пресса), но после Карибского кризиса в начале шестидесятых, поставившего мир на грань ядерного уничтожения, противостояние шло уже не напрямую.

С Кубы и Турции-Италии ракеты были убраны, но в джунглях Африки, Азии и Южной Америки, кроме американских военных советников, было полно и наших, которые раньше покидали хаты, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать, а сейчас – заработать вожделенную валюту. Нужны были там и переводчики, и Никита собирался быть в их числе.

Невидимая для обывателей холодная война, временами выплескивавшаяся наружу малыми войнами, шла в третьем мире, как заносчиво его называли янки, да и в СССР тоже, причисляя к нему даже Кипр и Ливан.

Если Ливан, недавняя ближневосточная Швейцария, прямо на глазах Ника проваливался в тот самый третий мир из-за начавшейся гражданской войны и израильской агрессии, о которой постоянно трубило телевидение, и о ней совграждане знали больше, чем о собственных городах и селах, то Кипр оставался островком настоящего капитализма. «Загнивающего», как любили выражаться в Союзе, а остряки добавляли: «Но с каким ароматом!»

О «загнивающем» Никита как примерный октябренок-пионер-комсомолец (эту железную цепочку воспитания мало кому удавалось разорвать) знал все, что положено советскому человеку. Правда, плакаты и фотографии в комнате одногруппника-киприота с красивыми отелями и белоснежными лайнерами немного размывали этот печальный образ, но пробить брешь в отформатированном с детства сознании они не могли.

Это сделал Коротич и те, кто стоял за ним, превратившие в перестройку журнал для семейного чтения «Огонек» в таран против СССР. Никакое ЦРУ не смогло так изменить сознание обывателя, как публикации, выходившие миллионными тиражами во времена горбачевской гласности. Страна была самой читающей в мире. Ну и пустые полки магазинов сделали свое черное дело.

Через несколько лет рухнет построенная на века страна, и то, что от нее останется, примерит на себе тот самый «загнивающий» строй, словно зараженные оспой одеяла, которые колонизаторы подбрасывали индейцам. Язв можно было избежать, если бы сразу взять ориентир на правильный капитализм – шведский, канадский, швейцарский. Так наивно думал бывший студент.

В том, что его альма-матер действительно школа террористов без всяких там кавычек, Ник узнал на… комсомольской конференции в огромном зале «креста» – так называли главное здание УДН в отличие от скучной аббревиатуры ГЗ в МГУ.

После торжественной части, посвященной какому-то юбилею, бессменный руководитель начал подводить итоги. И подвел так, что у комсомольцев долго болели животы от надрывного хохота. Хазанов бы позавидовал.

– Ну, вы знаете, тут наши выпускники отличились, – буднично начал он. – Пытались угнать самолет.

В зале зашушукали:

– Знаем, знаем. – Это выглядело со стороны, как на партсъездах в кинохронике: «Одобряем, одобряем».

– А эти переправляли наркотики на Запад, – продолжил ректор.

И эту новость зал принял вяло. Ну, переправляли и переправляли. С кем не бывает?

Оценить эту фразу мог только живший в СССР до перестройки. Ведь однозначно считалось, что в Союзе этого зла, как, впрочем, и секса, тем более – проституции, не было. А тут такое заявление в самом партийном вузе страны! Количество студентов-коммунистов в нем зашкаливало. О преподавательском составе, заботливо подобранном умом, совестью и чего-то там еще, и говорить не приходилось.

Слух Никиты лишь резануло, что переправляли «туда», а не «оттуда». Не с «загнивающего», как логично было бы предположить.

Тема наркотиков, которую вскоре поднимет Чингиз Айтматов в своем перестроечном романе «Плаха», для него была далекой. Хотя конопля в родном южном городке росла прямо под ногами, мало кому в голову приходило с ней что-то делать. Лишь двоечники зачем-то терли ее меж ладоней на холме, который учителя прозвали горкой дураков.

Слава богу, Ник, росший во время бесконечного развода родителей – он длился тринадцать лет! – и предоставленный сам себе, хоть и состоял на учете в детской комнате милиции, но так и не узнал, зачем трут ту самую коноплю.

Погружаясь в дрему – давало о себе знать суточное дежурство в музее, – Никита успел подумать, скажут на конференции про махинации иностранных студентов с золотом или нет? Ходили слухи, что через таможенные окна те тащат в Союз желтый металл целыми чемоданами.

Очнулся от воспоминаний комсомолец вовремя. Финальный аккорд, как и положено, был самым мощным. Ректор некоторое время вчитывался в текст, видимо, кем-то написанный, пошевелил губами, еще раз всмотрелся, поднял очки на лоб и обвел присутствующих недоуменным взглядом:

– А этот как сюда попал? – и упавшим голосом добавил: – Ограбил ларек.

Ник и сидящие рядом сползли с кресел.

Ясное дело, таким отщепенцам не место в «школе», в стенах которой учился известный международный террорист по кличке Шакал, он же Карлос, получивший впоследствии не один пожизненный срок.

Настоящее имя Шакала (Ильича Рамиреса Санчеса) было примечательным. В честь отчества Ленина. Но это не каждый-то и знал, а вот если его младший брат, названный Лениным, пошел бы по той же дорожке, случился бы мировой скандал, удар по всему коммунистическому движению. «Вождя мирового пролетариата» судят за терроризм и осуждают на пожизненное!

В западных СМИ писали, что диверсанты, которые прикрываются студбилетами УДН, отрабатывают боевые навыки в лесопарке за общежитиями. Никита, узнав об этом бреде, вспомнил, как предложил недавно приехавшему в Союз венесуэльцу пройтись по тому самому лесочку, излюбленному месту прогулок мамаш с колясками, но подфаковец в ужасе отпрянул:

– Как можно! Там дикие звери!

Не все земляки Санчеса обладали бойцовскими качествами.

Если для Рейгана и прочих антикоммунистов вуз был школой террористов, то советские граждане знали одно: там полно негров. Несмотря на развитой социализм, именно так официально называли последние десятилетия советской власти, страна была, по сути, расистской.

На бытовом уровне.

Впрочем, никто из жителей лучшей страны в мире не поверил бы, скажи им об этом. Как это? Расизм – это там, за океаном, где линчуют тех самых негров куклуксклановцы в белых балахонах. Их хорошо представляли по рисункам Кукрыниксов в «Крокодиле». А у нас, подумаешь! Ну, вмажет кто-нибудь по черной роже. А нечего наших девок займать или просто смотреть!

Браки с неграми осуждались всеми. От подъездных старушек до председателей профкома. По мнению обывателей, выскакивали за негров в основном шмары и «простигосподи». Темнокожих детей в школах травили. Везло лишь отпрыскам дипломатов и студентам УДН. Этих русских полунегров никто не трогал.

И все это не по злобе, а по патриархальности нравов. Ну не привыкли наши люди к черной экзотике. Не французы, чай. Которые этих самых негров лупили-лупили, а потом всем скопом взяли и пригласили в свой Париж.

Всеми любимый нетолерантный «Брат-2», который покажут через восемь месяцев после начала описываемых событий, но повествующий о девяносто девятом годе, это убедительно докажет.

Были и курьезные проявления расизма.

«Мы осуждаем действия русских, они руководствовались расизмом и ненавистью к чернокожим и Африке!» – жаловались сомалийские пираты на наших морпехов, освободивших российских моряков в Аденском заливе. По иронии судьбы название захваченного танкера было «Московский университет».

После того, как Флакон рассказал приятелям, где учился Ник, анекдоты про Лумумбу нередко всплывали в их компании, а от приходящих в гости бомжей вопросы были одни и те же – пахнут ли негры и правда ли, что у них такой большой.

Бывший студент отшучивался. Он же не Эдичка. Откуда ему знать?

Насчет запаха не мог припомнить что-то конкретное, хотя прожил с неграми в одной комнате два года. На подфаке с черными-пречерными, как хвост горностая, руандийцами и антрацитовым бенинцем, которого вскоре заменил мальгаш (наполовину негр), а на первом курсе – с не менее черным конголезцем и перуанцем, у которого кожа была шоколадного цвета, видимо, был потомком индейцев кечуа.

Соседи его были чистоплотными, от них не несло, как от нынешних «коллег» по несчастью, и, если признаться, от него самого, хотя Никита и старался блюсти гигиену. Но поживи без запахов на улице!

Однажды, когда компания удобно расположилась в подвале у теплой трубы (наверху даже не подозревают, насколько важно тепло для человека не в фигуральном, а в прямом смысле), Флакон после очередной лумумбовской байки, рассказанной Ником, подколол его:

– А ведь неграми их называть нельзя.

– А как надо?

– Афроамериканцами.

– Ага, тогда моих – афроафриканцами?

До кого дошло, засмеялись.

«А действительно, можно их называть неграми? – задумался Никита, когда услышал из открытого окна шлягер „Убили негра“ группы „Запрещенные барабанщики“, и сам себе ответил. – Можно».

Советские неполиткорректные по современным понятиям писатели были солидарны с ним.

Живший неподалеку Булгаков писал в «Собачьем сердце»: «Кому это нужно? Угнетенным неграм? Или португальским рабочим?» Маяковский выдал мощное: «Да будь я и негром преклонных годов…» Ильф и Петров в «Двенадцати стульях» тоже не стеснялись: «Словарь негра из людоедского племени „Мумбо-Юмбо“ составляет 300 слов… В начале же второго акта все четыре стула были вынесены на сцену неграми в цилиндрах», а в «Одноэтажной Америке» у них целая глава так и называется – «Негры». В библиотеке отца, Ник хорошо помнил, была немного потрепанная «Как погибли миллионы негров», а в антикварном видел книгу Маркова «Искусство негров».

Да что говорить, даже в недавно изданной детской «Зиме в Простоквашино» Эдуарда Успенского можно было прочитать:

– Все не придут. Шуряйка хромой ни за что не придет.

– Почему?

– Он стесняется. Он негром стал.

– Как так негром стал? Разве неграми становятся?

И в повести Карена Шахназарова «Курьер»: «Я обнаружил в конверте не письмо, а открытку. На ней был изображен покрытый причудливыми татуировками негр».

Как быть с негроидной расой? У нас в отличие от Запада ее еще не отменили. Как в той же Испании название черного кофе – café negro…

Менты недалеко ушли от обычных граждан в вопросе, что такое УДН. Не московские, конечно. Из других городов. В этом Никита убедился в начале восьмидесятых в тогдашнем еще Ленинграде.

В ту майскую поездку он с другом после большой проделанной работы: от легендарной «Авроры» до Эрмитажа, уставший – весь день на ногах, вместо гостиницы, которая была не по карману, заночевал на Московском вокзале. «Вот когда я начал приобретать бомжовский опыт», – вспоминал потом Ник.

Милиционеры, бесцеремонно растолкав студентов среди ночи, потребовали документы. Долго в них всматривались и лишь спросили:

– Это который в Москве?

– Да, – коротко ответили друзья.

– Спите, спите, ребята, – перешли на уважительный тон стражи порядка и ретировались. Если бы Никита был укрыт одеялом, наверняка по-отечески поправили бы.

Реакцию милиционеров понять можно. Что за вуз такой, они толком не знали. Слышали лишь: принадлежит он «конторе». А тут еще «студенты» протягивают нестандартные ксивы, и фотографии в них в военной форме! Черт их знает, может они на задании?

Да, Ник и Артем на фото были с погонами, но это было сделано не специально. Они подавали документы из армии.

Тогда многие заявились на приемные экзамены в военной форме, но этот дешевый, по мнению Никиты, трюк далеко не у всех проканал. Отслуживших в армии среди поступавших было большинство. А вот членство в партии, конечно, повлияло на прием в вуз. Откуда тогда взяться у них Диме-дубу? Тому самому, который в своих переводах женщин выгуливал.

К сдаче экзаменов абитуриенты «с улицы» не допускались, да и сам универ нельзя было найти в справочнике для поступающих в вузы. Нужны были рекомендации. Причем высокого уровня. Дембелям – от политуправления военного округа, это несколько областей, а «школьникам», так называли в Лумумбе не служивших в армии, – от ЦК (центральных комитетов!) компартий союзных республик или столичных райкомов.

Ник поступал в гражданке. Не из-за высоких моральных принципов. Он не знал о такой вступительной фишке, да и не было у него той самой формы. Перед дембелем на его хранящуюся в каптерке парадку наблевал какой-то «дед».

Вышел на свободу будущий студент в фирменных джинсах и пиджаке. Свой прикид «откинувшегося» после двухлетнего срока он хорошо рассмотрел на фото в дембельском альбоме, который слепил уже после армии. В этом тоже сломал традицию.

Последние полгода и даже год в советской армии в свободное время все занимались одним делом – оформлением того самого альбома. Чем пышнее он был, как и обшитая безвкусной фигней неуставная форма, тем вероятнее, что их обладатель был «придурком» – хлеборезом или банщиком. У них, в отличие от тех, кто действительно служил, на это времени хватало. Мозгов же понять, что это дешевые понты, нет.

В армии традиционно делали фон на альбомных листах, разбрызгивая краски с зубных щеток. Мог ли представить самый отсталый в искусстве «дед», что он творит в манере капельной техники погибшего в пьяной аварии Джексона Поллока? Его «№5» (не «Шанель»), проданная за сто сорок миллионов долларов, станет одной из самых дорогих картин в мире.