УДН: Успей Догнать Невидимку. Московский квест выпускника «школы террористов»

УДН: Успей Догнать Невидимку

Московский квест выпускника «школы террористов»

Александр Ельчищев

Дизайнер обложки Александр Ельчищев

© Александр Ельчищев, 2026

© Александр Ельчищев, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-4623-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Написанное не имеет отношения к ныне здравствующему в Москве РУДН, а только к ушедшему в историю вместе с Советским Союзом Университету дружбы народов имени Патриса Лумумбы (УДН). Все персонажи вымышлены, любые совпадения случайны. Тем, кто не застал СССР или плохо его помнит, помогут комментарии в конце книги.

Роман был закончен до возвращения университету через тридцать лет имени Патриса Лумумбы, но это не отменяет написанное. Во-первых, в названии сохранили первую «Р», во-вторых, РУДН даже с прежним именем в корне отличается от УДН. Тот был в авангарде советской идеологии в мире, а нынешний – капиталистический.

Глава 1. Любовь на столе

– Где ты живешь постоянно?

– У меня нет постоянного жилища, – застенчиво ответил арестант, – я путешествую из города в город.

– Это можно выразить короче, одним словом – бродяга, – сказал прокуратор…

М. Булгаков. Мастер и Маргарита

Примем за аксиому: без жилища человек существовать не может.

М. Булгаков. Москва 20-х годов

В воинской части, где служил Никита, после обеда перевести дух не давали. Или марш-бросок с полной выкладкой на полигон, и хорошо, если ближний – километрах в трех от части, а могли зарядить и на все четырнадцать. Или изнуряющая строевая подготовка на плацу. Или химзащита в противогазах и прорезиненных комбинезонах – настолько плотных, что в них раньше сдохнешь от перегрева, чем от радиации, если атомную бомбу сбросят в жаркий день.

– А ведь было положено полчаса на послеобеденный отдых. В уставе, между прочим, прописано! В главном армейском документе! – возмутился вслух ушедший в воспоминания бывший переводчик, журналист и еще бог весть кто (его несколько дипломов и сертификатов пропали вместе со всеми документами).

Теперь другое дело: и законный послеобеденный отдых, и еда не в пример лучше. На стоящем рядом ящике, накрытом газеткой, видны были остатки большого торта. Дополняли натюрморт помятая банка со шпротным паштетом и соленый огурец. Повода для праздничного обеда не было (в армии в это понятие входили пара скукоженных помидоров и несчастная котлетка), просто знакомый бомж презентовал.

За последствия такого, выражаясь армейским языком, «приема пищи», Ник, так его называли когда-то друзья, не переживал. Желудок стал луженым. Главное – сыт, и крыша над головой имеется. Что еще надо для счастья? «Хорошая жена, хороший дом…», – как говорили в «Белом солнце пустыни»? Ни жены, ни дома у него уже не было. Оставалось довольствоваться малым и ценить каждую минуту бытия.

Почувствовав взгляд, Никита медленно повернул голову. Черные бусинки глаз внимательно следили за развалившимся у теплой трубы человеком. «Может, ее место занял? Так могу подвинуться», – подумал он и спросил:

– Ты не кусаешься? А то была у меня одна ненормальная.

Серая тень не шелохнулась.

Бомж закрыл глаза и увидел картинку: он спит на столе в музее; в его ботинок, словно бульдог, вцепилась крыса и мотает из стороны в сторону, а он никак не может ее сбросить. И хотя Ник немного задремал, это был не сон, а явь. Правда, далекая. Из нее следовало правило – спать в обуви. Даже на столе.

Инженер прилег на письменный стол…

И. Ильф, Е. Петров. Двенадцать стульев

Очнувшись, Никита увидел: на него пристально смотрят две крысы. Совершенно одинаковые. «Основание двоичной системы счисления», – хмыкнул бомж. По одному из дипломов он был инженером. В глазах не двоилось, он точно знал. Успел завязать до черных дней, а то бы спился, жалея себя и близкого человека.

Крысы и торт. Торт и крысы. Дежа вю какое-то…

Накатившая волна воспоминаний увлекла за собой мысли, но вскоре прибила к берегу. К близкой площади Восстания, ныне Кудринской, к чему Ник никак не мог привыкнуть. Он даже количество шагов знал до нее, отмеренных в прошлой жизни. Но дойти туда нельзя. Как дважды войти в одну и ту же реку.

Преодолеть десятилетнюю пропасть и вернуться в студенческую молодость можно лишь на машине времени из булгаковского «Ивана Васильевича», или, как у Тухманова, – «По волне моей памяти».

Никита устроился поудобнее и стал вспоминать Москву начала восьмидесятых.

…

– Так мы пойдем? – спросила Томка, найдя Ника в одной из комнат. Увидела в бутылке из-под «Фанты» гвоздичку, кивнула на стол и улыбнулась.

– Да идите ж, прикрою! – буркнул Никита. Он хотел побыстрее избавиться от студенток, стороживших соседнее здание в Доме-музее Шаляпина, в котором второкурсник был «ночным директором» по обычному графику «сутки через трое».

Этот мемориальный комплекс в центре Москвы, который перед олимпиадой чуть не снесли, напоминал разбомбленное здание, точнее – взорванное изнутри. Из-за бесконечной реставрации. Но сторожить здесь было комфортнее, чем на прежних местах. В автоколонне приходилось спать в машинах, на стройке – в провонявшем портянками вагончике, причем по скользящему графику, который постоянно приходился на выходные, а платила бригадирша по будничным расценкам; в строящемся же киноцентре напротив зоопарка мешал спать слон.

Прикрыть надо было от звонка или визита бригадирши. Мол, только что вышли купить чего-нибудь на ужин. Под магазином подразумевался самый большой продмаг СССР. Гастроном №15 с богатым интерьером, колоннами и витражами находился рядом, на площади Восстания, в сталинском небоскребе. Его так и называли – «гастроном в высотке».

Сами же девчонки наверняка смотались окончательно. Значит, не помешают свиданию. Скоро должна прийти Шахе или Шахра.

Так, с ударением на последний слог, как во французском языке, который учил сторож, он называл свою миниатюрную, но со всеми приятными изгибами студенточку. Не прилюдно. Это было интимное прозвище. Не в честь реки, у которой ночевал в многодневном походе на Кавказе, а из восточных сказок и для удобства сокращенное.

В миру она была Ирмой.

Родители наверняка хотели соригинальничать и напрочь отмежеваться от всяких там Ир. Вряд ли они изучали древнегерманский эпос и специально хотели, чтобы дочь стала «воинственной». А ведь по Флоренскому имя – это «первоисточная сила». Проще говоря: «Как корабль назовешь, так он и поплывет». Считается, что у людей с таким именем бешеная энергетика, они идут по жизни напролом, никому не подчиняясь.

Ирма, как подобает настоящей женщине, опоздала, и поэтому не поняла, что происходит.

Ник сидел на столе, поджав по-турецки ноги, сосредоточенно смотрел на пол и даже не повернул голову в ее сторону. В руках у него был шпагат, который тянулся к большому целлофановому пакету на полу.

«Господи, белая горячка? С ухажером матери такое было, – испугалась девушка, но постаралась себя успокоить. – Он же пьет лишь пиво!»

– Ники!

– Тсс, – злобно прошипел тот.

– Для кого красилась? А прическа? – еле слышно произнесла Ирма и машинально коснулась пряди волос.

Наводила марафет она долго и тщательно, не ленясь для ежедневного ритуала вставать чуть ли не на час раньше. Никита удивлялся, зачем это брюнеткам, у которых с бровями и ресницами от природы и так все в порядке?

Подругу постоянно тянуло осветлить волосы, что свойственно темноволосым дамам. Наверняка считала, что Нику, как и большинству мужчин, нравятся блондинки. Но меру знала – превращалась лишь в шатенку.

В неполной семье Ирмы был культ мужчины. Отца у нее не было, мать с заметной примесью восточной крови сошлась с каким-то брутальным мэном, и понятно было, что их объединяло. Он вернулся из мест не столь отдаленных, как тогда говорили, а она в сорок пять была «ягодкой опять» и ударными темпами старалась выполнить пятилетку в четыре года – догнать и перегнать уходящий бабий век.

Как-то дочь сказала про мать то ли в шутку, то ли всерьез, что та ведьма или колдунья. Да и сама она ей под стать. Но студент, на миг представив молодую Марину Влади в одноименном фильме, не придал этому значения. Любая женщина – ведьма-колдунья, если она теща. А мать подруги могла ею стать в любой момент. По залету дочери.

Мамину мудрость (чью еще?) Шахе как-то в порыве откровенности поведала Ники: «Надо брать деньги у мужа и отдавать хорошему трахальщику». Там было еще звено – спонсор, папик или что-то в этом роде, но студент запомнил лишь про свою роль, ведь разговор зашел после ее исполнения.

Он был для нее тем самым трахальщиком. Причем хорошим. В этом Никита был уверен. Доводил ее до пика эмоций – слово «оргазм» ему не нравилось – несколько раз за вечер.

Попробуйте поработать в «забое» сверх нормы, по-стахановски! Ник работал, и вопреки маминой философии, ничего за это не получал. Кроме бартера, разумеется. Наоборот, когда у «шахтера» появлялись деньги, он был еще и спонсором. Недостающим звеном в цепочке.

Ирма, рано созревшая, это дело любила. Про такую, как она, Моэм писал в одном из рассказов: «Девочка будет любить любовь», ему вторил Чехов, говоря про брюнеток: «Они пылки, страстны и любят с азартом, сломя голову, задыхаясь…» Заводилась с пол-оборота, поэтому ценимые опытными женщинами прелюдии они пропускали.

Приличное слово «любовники» их ситуации не подходило. Любовники это когда жене-мужу изменяют степенные люди, как ее московская тетка, например, а они, молодые, с взрывающими мозг гормонами просто спешили постичь необъятный мир. Он – после техникума, больше смахивавшего на мужской монастырь, и двух лет воздержания в армии, она – после всезапрещающей школы.

Так делало все их окружение. Ведь в СССР секс был, несмотря на известное заявление во время телемоста. И был он слаще выставленного потом на всеобщий показ в видеосалонах, в журналах и на телевидении. Слегка прикрытая нагота пикантнее обнаженного тела.

Почти пуританская «Анжелика и король» – ее такой сделали в нашем прокате, вырезав полчаса интимных сцен, – на вечерних сеансах заводила советских граждан сильнее, чем впоследствии их пресыщенных детей откровенные «Эммануэли»…

Обида – Ирма сделала маникюр и укладку, а он вон как встречает! – перехлестнула женское любопытство, хотя узнать, что здесь происходит, захотел бы и любой мужчина. Тем более после фразы:

– Мерд! Такую рыбалку сорвала!

– Никитос, ты совсем ку-ку? – Ирма выразительно посмотрела на своего, ну, понятно кого.

Сторож спрыгнул со стола, помог, манерно расшаркиваясь, снять тоненькое пальтишко с пояском и начал объяснять, показывая на пол:

– Вот купил. Наш любимый. «Прагу».

«Наш любимый» можно было не добавлять.

«Прага» для студентов была в первую очередь шоколадным тортом и лишь потом чешской столицей. Они не были митрофанушками, у Никиты даже призовое место в школьной городской олимпиаде по географии имелось. Просто заграница была недосягаемо далека в те годы.

Еще – названием ресторана на углу Арбата и Калининского, в котором в середине семидесятых был придуман другой, не менее дефицитный торт – «Птичье молоко».

В «Прагу» они ни разу так и не зашли, в отличие от Булгакова и его первой жены, которые будучи в Москве проездом, там пообедали и успели на последний поезд в Киев, и Ипполита Матвеевича, решившего поразить бедную Лизу в тогдашней образцовой столовой МСПО – «лучшем месте в Москве».

Виной была «бедность», как говорил Шура Балаганов. Оба были из провинции, переводы им не присылали. Когда деньги у Ника появлялись – после стипендии, получек на работе сторожем и на университетской кафедре, где он иллюстрировал методички, иногда и за чертежи, сделанные иностранцам, а в начале осени после стройотрядов, – про ресторан они забывали и шли в другие, более приемлемые для студентов места. В недавно открывшуюся пиццерию на Ленинском проспекте, например.

Любили они и «Гусиные лапки», за которыми выстаивали длинные очереди совграждане, но особенно «Киевский» торт. Он был настолько популярным, что за лучшим сувениром из украинской столицы на перроне Киевского вокзала охотились перекупщики.

На родину торта съездили на майские праздники, и Ник полночи провозился с Шахе на нижней полке под стук колес, стараясь не шуметь, а их общие лумумбовские приятели – Данила (Дан) и Максим (Макс) – спали или делали вид на верхних. Лишь когда звучал все заглушающий протяжный гудок встречного поезда, студент и вчерашняя школьница, а ныне уже московская студентка, не сдерживая эмоций, громко пыхтели или сладко стонали.

Для той поездки Никита отнес в букинист на Качалова – ныне еще непривычно звучащую для него Малую Никитскую – несколько любимых иностранных книг. Дали за них меньше, чем он ожидал, но на поездку хватило обоим. Проезд был в полцены – по студенческим билетам, да и остановились «москвичи» у родственников Ника, а друзья у каких-то знакомых.

Киевская тетя (Никита так звал жену дяди), увидев совсем юную девушку, подумала-подумала и постелила им раздельно, но рядом. Ей на диване, ему на ковре. Соблюла приличия и не довела ситуацию до абсурда. А ведь могла предложить спать в разных комнатах – такая возможность в трехкомнатной квартире была. Помнила, видать, как сразу же после школы выскочила замуж за дядю приехавшего погостить студента.

Как только родственники улеглись, Ник перебрался к своей «школьнице», которую продолжал так называть по инерции. Дорвавшись до нормальных условий, они чуть не сломали диван, а в последнюю ночь, как ни старались беречь имущество, все же оставили след на простыне.

Про «Киевский» торт тогда так и не вспомнили. Днем гуляли по красивейшему городу – в него приехали в правильное время: буйно цвели сирень и каштаны; любовались Днепром, до середины которого, как известно, не каждой птице дано долететь, посещали булгаковские места. В первую очередь дом на Андреевском спуске, где жил писатель и его персонажи из «Белой гвардии». Ночью не до этого было.

Прочитав воспоминания первой жены Булгакова, подруга потом повторяла: «Меня познакомили с мальчиком, и он показал мне Киев»…

– И что? – связи между тортом и рыбалкой Ирма так и не уловила, и почему надо смотреть на пол, тоже. Никита, немного обидевшись (вот бабы, чего тут непонятного? любой мужик сразу бы допер), продолжил:

– Думал, куда поставить. Подальше от…

Слово «мышь», тем более мерзкое – «крыса», он не хотел произносить при гостье. Его заведение, в котором шел нескончаемый ремонт, и так не отличалось респектабельностью.

– Ну?

– Смотри, стена гладкая.

В качестве доказательства провел по синей краске ладонью, как будто Ирма сама этого не видела. Все стены, если они не в КПЗ и не в коровнике, гладкие.

– Оставляю торт на выступе. Заметь, на совершенно гладкой стене…

– Да поняла я!

– Беру за веревочки, он легкий! Что за черт? Повернул – ахнул! В углу дырочка! Не, как эти… гм, сумели? А?

Про то, что за испорченный десерт он выматерил всех грызунов на свете, включая Микки-Мауса и его подружку, Ник тактично умолчал.

В присутствии подруги не выражался, хотя делать это умел виртуозно. Научился в техникуме. Позже его даже отчитали в армии! В пехоте, сэр! И кто? Не замполит, хотя тот еще был кадр – дал кому-то по морде, и ему зарубили поездку в Анголу, в которую он и будущего студента хотел прихватить, а командир роты – отъявленный матерщинник и алкоголик, засидевшийся в старлеях!

Ирма же могла вставить нечто крепкое в разговор, но не для связки слов – в противоположность Эллочке-людоедке она была начитана, – лишь к месту.

Никита сбивчиво рассказал, как решил использовать испорченный торт в качестве орудия мести, то есть наживки. Как положил его на дно пакета, как накинул петлю на подвернутые края, как вылезла любопытная крыска и начала забираться внутрь ловушки, а он сидел на столе, не шелохнувшись, словно сфинкс с отбитым носом, и выжидал. Точь-в-точь, как Воробей в «Республике ШКИД».

Но тут здрасте! Приковыляла хвостатая карга, потрогала лапкой натянутый шнур и что-то пропищала молодой. Та нехотя начала сдавать назад, и крысолову пришлось резко подсекать. Малая описала сальто в воздухе и звонко шлепнулась светло-замшевым пузом на бетонный пол между кусков оторванного линолеума. Пискнула и убежала.

Студент знал: крыска вернется. Женская натура, любопытство пересилит. Да и нюх у них зверский на такие дела, раз на стенку лезли. Или это были мыши? Дырочка же маленькая. Хотя какая разница. Охота открыта на всех хвостатых! И терпеливо ждал.

Все это Никита показывал живо в лицах (или в мордах). И даже придумал, что крыса почесала ударенный животик, чтоб развеселить подругу. Но Ирма почти не реагировала. Она слушала вполуха, хотя притворялась, что внимательно.

Мужчин, когда они с увлечением рассказывают о рыбалке или охоте, а они всегда это делают с увлечением, потому что это и есть их увлечение, нельзя перебивать или относиться к этому пренебрежительно. Надо делать вид, что все это ужасно интересно. Так учила ее мудрая мать.

Одна лишь мысль крутилась в голове Ирмы. Их вынужденный студенческий сексодром еще и причал для рыбалки! И волна сильных чувств захлестнула ее. Ведь оскорблено было, по сути, супружеское ложе. Она наотрез отказалась исполнять на нем «студенческий долг» или «дружеский секс», как Ник называл их занятия.

Слово «секс» ему не нравилось. Оно было мужского рода, холодным и отстраненным, поэтому и смягчал его прилагательным. Куда лучше французское faire l’amour («фер лямур»), если надо обойти русское слово. Дословно – «делать любовь». Но так бы только Дима-дуб перевел.

Был у них такой студент – партийный кадр, брякнул на занятиях после натужных соображений: «Он, он… выгуливал женщин». Одногруппники заржали, один Дима так и не понял, что сморозил в присутствии молодой кандидатки наук. Будь она менее педагогичной, повторила бы ему слова преподавателя в исполнении Олега Басилашвили из «Осеннего марафона»: «В хартии переводчиков говорится, что перевод в современном мире должен способствовать лучшему пониманию между народами! А вы будете только разобщать!»

Надо хотя б «заниматься любовью» («предаваться любви» слишком вычурно). И вообще, Никита считал: тот, кто берется за переводы, даже технические, должен поклясться на «Слове живом и мертвом» Норы Галь, что будет любить русский язык и стараться его не извращать. На Розентале давать торжественные обещания не призывал. Видимо, у него к нему были свои счеты.

Нора, Нора! Она первая перевела любимого «Маленького принца» Сент-Экса, и получилось у нее «что-то особенного», как говорили в местах, где служил Ник. Он знал, о чем говорит, – читал и перечитывал сказку в подлиннике. Бедные французы! Им не дано познать свою же вещь в лучшей, чем оригинал аранжировке!

Любимого писателя-летчика извиняло то, что он создал этот шедевр во время войны, и у него не было возможности шлифовать его всю оставшуюся жизнь, как это делала Нора. Через год с небольшим после первой публикации Антуан де Сент-Экзюпери был сбит над Средиземным морем. В девяносто восьмом, за год до того, как Никита стал бомжом, французский рыбак нашел браслет с именем автора «Маленького принца»…

Студент пожал плечами, так и не поняв затронутые струны тонкой души Шахе (она у всех тонкая, но «парням нужен секс», как сказали в одном фильме), и предложил пройти, как он витиевато выразился, в «другие номера».

«Другими номерами» оказалась заваленная хламом подсобка. Там тоже был стол. Шаткий и пыльный, поэтому его никто не додумался использовать для сна и тем более для удовольствий. С мебелью в хоромах Ника из-за длительного ремонта был, что называется, напряг. Стульев всего два, и на них, скрипучих и почти разваливающихся, как ни старайся, «культурно отдохнуть» – еще одна замена тупого слова – не получилось бы. Нужна была хотя бы еще пара.

После «дружеского» мероприятия, отряхиваясь в «гостиной», Ирма произнесла с горечью – то ли с заправдашной, то ли с напускной:

– Я настоящая проститутка.

– Какая ты… – Ник запнулся, в памяти всплыл дебильный анекдот про девушку по имени Тутка («прости, Тутка»), который в детстве рассказала деревенская хохотушка, и попытался перевести разговор в шутку:

– Мне даже заплатить нечем. И бартера нет. Твари съели. У, гады! – Студент делано погрозил кулаком в угол и протянул Шахе забытую на подоконнике гвоздичку.

Глава 2. Черный сентябрь

– А что вообще в мире делается?

– Стабильности нет. Террористы опять захватили самолет.

Из кинофильма «Москва слезам не верит» (В. Меньшов, 1979)

Огромное облако пыли медленно оседало на деревья, траву и взвывшие сигнализациями припаркованные машины. Обрубленные бетонные плиты щерились загнутой в узлы арматурой, на одной из них раскачивалась обожженная спинка детской кроватки.

Когда пыль улеглась, стало видно: у длинного многоэтажного дома на улице Гурьянова исчезла середина. Она была вырвана чудовищным взрывом и осыпалась в бесформенную кучу, похоронив под обломками жителей нескольких подъездов.

Отсчитывал страшные дни сентябрь тысяча девятьсот девяносто девятого года. Черный сентябрь. Для людей из компетентных органов эти слова слились бы в зловещее название палестинской террористической организации.

Никто не знал, когда произойдут новые теракты и кто станет следующей жертвой, а неизвестное всегда страшит, как говорили древние.

В том, что они будут, люди в погонах не сомневались, хотя им было известно не больше, чем торговкам на рынке. Продолжали писать рапорты, аналитические отчеты, составляли планы розыскных мероприятий. Получали втыки и разносы от начальства. Все как всегда.

Никто не взял на себя ответственность за взрыв, и зацепиться было не за что. Не верить же слухам, что всему виной недавнее солнечное затмение, значимость которого предсказал еще Нострадамус.

Но общая картина была ясна. Началась вторая кровопролитная война на Кавказе, противник вымещал свой гнев и бессилие на столице врагов. Так было легче и действеннее.

Не успели силовики и журналисты отписаться о трагедии, унесшей сотню жизней, как страшное повторилось. Через четыре дня прогремел взрыв на Каширском шоссе. Его жертвами стали сто двадцать четыре человека в полностью разрушенной многоэтажке.

Начался весь этот ужас три года назад. С взрыва вагона метро между станциями «Тульская» и «Нагатинская» и терактом на Котляковском кладбище.

Спецслужбам после экстренных правительственных заседаний был выделен огромный бюджет и даны неограниченные полномочия. Анализировать и искать! Любой ценой предотвратить теракты! Подключать и гражданских, вплоть до бомжей. Это была фигура речи грозного начальства, но и ее буквально приняли к исполнению замордованные подчиненные.

В то время, когда в ФСБ и МВД шли бесконечные совещания и раскалялись телефоны, по коридорам сновали офицеры и крыли матом подчиненных, в центре Москвы, на Патриарших прудах, сидели два бомжа.

Здесь, у самой воды, было тихо. Страх и ужас в этот уголок столицы не проникли, хотя от мест трагедии его отделяло всего одиннадцать с небольшим километров. И это расстояние мистическим образом было одинаковым и до Гурьянова, и до Каширки.

Собеседники ничего не знали. Они отрешились от внешнего мира, уйдя в свой внутренний монастырь. Радио и телевизора у них не было, газет не читали.

Двое без определенного места жительства – им полностью подходила привычная после развала СССР аббревиатура «бомж» – встретились здесь пару недель назад. Местный вместо «драсте» вознес к небу руки (любил театральные жесты и киноцитаты): «Чужой человек, зачем ты пришел на нашу землю?» и получил ответ из той же «Земли Санникова»: «Ступай с Богом, Игнаша», чем сразу покорил Флакона. Так звали обитавшего в этих местах бомжа.

Пришлый вспомнил фразу из любимой книги: «В конце концов, без помощника трудно», но тут же ее отмел. Никакого «дела» у него не было. На «воровать» сразу наложил табу. Он хоть и называл себя выгонтом, именем космических бродяг из лемовских «Звездных дневников Ийона Тихого», а те, как известно, не гнушались этим ремеслом, сказал Флакону: надо чтить уголовный кодекс. Тот рассмеялся, словив цитату из известного фильма.

Надо было просто выживать, раз жизнь повернулась неприглядным местом и стала похожа на «Карточный домик» Зинаиды Серебряковой, постараться при этом не потерять здоровье и заодно веру в человечество. Последнее было тоже из «Золотого теленка». Вдвоем это делать легче.

Так и стали бомжи неразлучными, как Маяковский и трость.

Местного прозвали Флаконом за пристрастие к фанфурикам – маленьким бутылочкам с лекарствами на спирту. Их содержимым он особо не увлекался. Берег здоровье. Себя очень любил. Просто коллекционировал.