Полная версия
Аджика
Козел
Случилась с Егором Акакиевичем странная метаморфоза: он, вдруг, ни с того, ни с сего начал ходить на четвереньках, шевелить ушами и блеять на вроде козла. Собственно, это его, как ни странно, нисколько не обеспокоило, а вот Марфа Тихоновна, его супруга, была, конечно, немного шокирована.
– Я всегда подозревала, что вы – козел, Егор Акакиевич, – сказала она, – Но я имела в виду фигурально. И если с козлом фигуральным я еще готова уживаться – такова уж бабья доля, то с козлом натуральным – увольте!
– Бе-е-е, – проблеял в ответ Егор Акакиевич, отчаянно шевеля ушами.
– Бе-е-е! – передразнила его Марфа Тихоновна, и сказала: – Вы, Егор Акакиевич, воля ваша, можете козлить и блеять сколько угодно, но я этого терпеть не стану! И пока не вернете себе человеческую сущность – меня не увидите!
С этими словами Марфа Тихоновна достала с антресолей чемодан, упаковала вещички, язвительно сказала Егору Тихоновичу «Бе-е-е!», и уехала к маменьке в Кологрив.
Оставшись один, Егор Акакиевич, блея и шевеля ушами, по слонялся на четвереньках по опустевшей квартире, потом, вдруг, встал на ноги, приосанился, усмехнувшись сказал «Бе-е-е!», сделал несколько звонков по телефону, и уже спустя четверть часа, квартира наполнилась гостями, звяканьем бутылок и стаканов, табачным дымом и громким смехом, в коем иногда проскакивало насмешливое «Бе-е-е»
Без обмана
Петра Сергеевича с утра не было дома.
Он сам об этом всем рассказывал. Подходил к первому попавшемуся гражданину, хватал его за плечи и, глядя в глаза с каким-то укором, говорил:
– А ведь меня сегодня с утра не было дома! Представляете?
Поскольку гражданин видел Петра Сергеевича первый раз в жизни, то сразу же терялся и начинал чувствовать некоторое замешательство. А Петр Сергеевич, меж тем, сочувственно хлопал гражданина по плечу и добавлял:
– Ну, ничего, любезнейший – не расстраивайтесь. Зайдете в другой раз!
После чего оставивши гражданина в легком ступоре, быстрым шагом удалялся.
И таким образом за довольно короткий промежуток времени Петр Сергеевич умудрился озадачить с полсотни граждан, прежде чем его, наконец, поймали и вернули обратно в лечебницу.
Так что, как видите, он не лукавил – его действительно с утра не было дома. И не только с утра, и уже довольно давно.
Белиберда
Михаил Петрович с Иваном Фомичом сидели на кухне, выпивали, закусывали и, не шибко досаждая соседям, вели дружественные беседы. При этом Михаил Петрович норовил заехать в ухо Ивану Фомичу, в то время как тот рассчитывал попасть Михаилу Петровичу в глаз или на худой конец в челюсть. Когда кому-нибудь из них удавалось совершить задуманное, они весело крякали и выпивали еще по стопке. А поскольку выпивки было полно, то к концу попойки их лица представляли собой изрядное кровавое месиво.
Но речь, собственно, не о них. А о бескрайнем снежном поле, по которому, весело смеясь, играя в догонялки бегали пушистые зайчики. Когда какой-нибудь зайчик догонял другого, то радостно бил его серебряным копытцем в рыльце и, заливаясь от смеха, убегал. Теперь водил догнанный зайчишка с выбитыми зубками.
Но речь, конечно, не о зайчиках. А о том, как дед Елизар ловил рыбу дырявым валенком. Он набивал его манной кашей и, привязавши к нему свой атласный пояс, забрасывал валенок в бурную горную реку, протекающую через изумрудные альпийские луга. И тотчас вся речная рыба, учуяв запах каши, устремлялась в валенок. А кому не хватало места, усаживались по верх. И тогда дед Елизар тянул за пояс и ловко выбрасывал валенок на изумрудную траву лугов. И вскоре вся рыба в реке кончилась, и дед Елизар отправился рыбачить на море.
В это самое время на вершине самой высокой в мире горы сидел полосатый человек и, глядя с этой умопомрачительной высоты на мир, качал рогатой головой и, сплевывая звенящими звездами, бормотал себе под луновидный нос: «Экая белиберда! Подумать только!»
Бессмысленные твари
Олег Сергеевич лежал на диване, и, лениво почесывая волосатое пузо, внимательно смотрел на муху, сидящую на потолке.
Муха же, лениво почесывая лапками брюхо, внимательно смотрела на Олега Сергеевича, лежащего под нею на диване.
– Вот – муха, – неспешно вслух думал Олег Сергеевич, – Самое бессмысленное животное. И к тому же – антисанитарное. Жрет черти что, и заразу разносит. Надо бы ее тапком придавить…
– Вжу, – неспешно вслух думала муха, – Жу-жу вжу-жужу, быз-быз…
– Смотри-ка, – продолжал думать Олег Сергеевич, – Еще и жужжит что-то там, будто понимает! Как бы не на гадила…
– Жу-жу-вжу, – продолжала думать муха, – Вжу быз-быз жу-жу!
– Вжу-вжу! – передразнил муху Олег Сергеевич, – Дура…
– Вжо? – муха на мгновение перестала почесывать брюшко, расправила крылья и, спикировавши на Олега Сергеевича, причинила тому жирную точку на лоб, после чего вернулась на потолок и продолжила ленивые почесывания: – Вжу жубжа!
От такой наглости Олег Сергеевич потерял дар речи, в бешенстве вскочил с дивана, выхватил из-за пазухи тапок и, подпрыгнув, размазал муху по потолку.
– Я тебе покажу, «вжу жубжа»!!! – крикнул он, обтирая тапок о штанину и снова укладываясь на диван, – Совсем распоясались, бессмысленные твари…
Черти
Бякин выпил стопку водки и сказал:
– Вы, любезный Антон Григорьевич, натурально черт. Вот, ей богу!
Букин выпил стопку водки и сказал:
– Да вы, любезный Прохор Семенович, пожалуй, сам черт. Да еще какой!
Бякин выпил стопку водки и сказал:
– Это все ваши домыслы и грязные инсинуации, Антон Григорьевич. Ибо черт – именно вы!
Букин выпил стопку водки и сказал:
– А я вот, Прохор Семенович, сейчас этими, как вы говорите, грязными инсинуациями вам прямо по рогам накидаю, ибо чертей – по рогам учить нужно!
Бякин выпил стопку водки и сказал:
– Вы свои инсинуации при своих копытах оставьте, Антон Григорьевич. А то не ровен час – запнетесь и своим свинячим рылом об стол уронитесь!
Букин выпил стопку водки и сказал:
– Да вы, Прохор Семенович, никак мне угрозки кидаете?
Бякин выпил стопку водки и сказал:
– Ну что вы, Антон Григорьевич! Какие уж тут угрозки? Разве можно угрожать черту? Ну разве крестом святым, да водицей церковной. А у меня, как видите, ничего такого нету.
Букин выпил стопку водки и сказал:
– Экий вы поганец, Прохор Семенович. Вся ваша бесовская душа наружу! Потому и нету креста у вас и водицы, ибо нет ничего страшнее для черта!
Бякин выпил стопку водки и… ничего не сказал, а лишь почесал лысину промеж рог, сплюнул серой в пепельницу, да и растворился в дыму.
А Букин выпил стопку водки и… тоже ничего не сказал, а лишь почесал копыта о копыта, сплюнул серой в пепельницу, да и растворился в дыму.
А чего, спрашивается, сидеть-то? Водка-то кончилась.
Благочестивая Анна
– Анна Изольдовна – хотите фокус?
– Ах, оставьте, Петр Михайлович! Знаю я ваши фокусы – одурачите бедную девушку, а замуж не возьмете!
– Ну что вы, Анна Изольдовна! Это совершенно безобидный фокус с картами, – Петр Михайлович выудил из кармана колоду и протянул Анне Изольдовне: – Прошу, выберите любую!
– Ах, Петр Михайлович – грешно трогать карты, а уж тем более играть в них! Они от дьявола!
– Побойтесь бога, Анна Изольдовна! Во-первых, это всего лишь картонки с картинками, а во-вторых, я и не предлагаю вам играть. Совершенно безобидный фокус и не более!
– Ах, Петр Михайлович, прошу – не искушайте меня! Я дама благочестивая и глубоко верующая, а вы пытаетесь заманить меня в дьявольские силки!
– Да господь с вами, Анна Изольдовна! Какие силки?! Обыкновенный фокус, совершенно безобидный! Даже детишки балуются ими на потеху взрослым!
– Ах, Петр Михайлович! Потом в этих детишек вселяется дьявол и из них вырастают сущие душегубы! Нет-нет-нет! И не просите! Я не притронусь к этому капкану сатаны!
– Вы, Анна Изольдовна, в высшей степени удивительный человек… Ну, да как угодно. Не хотите – и бог с вами. Чем же мы тогда займемся?
– Ах, Петр Михайлович, ну вы же мужчина – вам и карты в руки, думайте!
– Так вы же против карт, Анна Изольдовна!
– Ах, Петр Михайлович – это я фигурально выразилась. Разве вам не знакомо такое выражение? Зачем же вы воспринимаете буквально?
– Боюсь, Анна Изольдовна, что я вообще уже мало что воспринимаю… То карты – грешно, то карты – фигурально…
– Ах, Петр Михайлович, ну до чего же вы глупый человек! Заладили со своими картами! Могли бы для начала просто предложить даме вина. А уж когда бы у нее вскружило голову, то тогда уж и приставали бы со своими фокусами!
– Так это я мигом, Анна Изольдовна!
– Ах, Петр Михайлович – уж поздно, вся изюминка насмарку. Уходите! И возвращайтесь, когда научитесь действовать без подсказок! А я буду молиться за вас! До свиданья!
Петр Михайлович спрятал колоду в карман, и, имея весьма смущенный вид и чертыханья в голове, покинул гостиную.
– Дурак! – крикнула Анна Изольдовна, когда за ним закрылась дверь, и отчего-то заплакала.
Смешливый гражданин
Проснувшись с утра, Дмитрий Сергеевич, к своему удивлению, обнаружил, что за ночь у него на глазу выскочил исполинский ячмень. Причем настолько исполинский, что со стороны казалось, будто это еще один глаз. Натурально.
К тому же Дмитрий Сергеевич ради хохмы подрисовал на нем фломастером веко и зрачок, отчего рожа получилась – упаси бог! Дмитрий Сергеевич даже подумывал в таком виде отправиться на службу и очень долго смеялся, держась за живот, представляя реакцию окружающих и коллег. А пока держался за живот, обнаружил, что на том за ту же ночь появилась грыжа.
Тут Дмитрий Сергеевич вообще расхохотался не на шутку, так как грыжа по форме напоминала профиль его начальника. А после того, как Дмитрий Сергеевич подрисовал на ней несколько незначительных деталей, то сходство получилось прямо-таки фотографическое.
Предвкушая еще какие-нибудь забавные сюрпризы, Дмитрий Сергеевич разделся донага и осмотрел себя в зеркало. И не напрасно. Он обнаружил такое количество прыщей, фурункулов, чирьев, припухлостей и опухолей, поразительно похожих на различных знакомых и родственников, что после небольшой правки фломастером вышла натуральная картинная галерея.
Разрываясь от небывалого смеха, Дмитрий Сергеевич, нимало не заботясь об одежде, выбежал на улицу, рассчитывая поднять своим необычным видом настроение окружающим. И, надо сказать, поднял. Особенно смешливым санитарам неотложки, вызванной сердобольными прохожими, которые кроме совершенно нагого дико хохочущего размалеванного фломастером безумного гражданина, более ничего не увидели.
«Я подарю тебе звезду…»
– Хочешь, я подарю тебе звезду?
– А ты можешь?
– Конечно! Выбирай!
– Что ж… я хочу вон ту, что сверкает, как изумруд!
– Может быть это и есть изумруд! Изумрудная звезда! Теперь она твоя!
– Правда?
– Конечно!
– Что ж, прекрасно. Когда мы пойдем к нотариусу?
– К нотариусу? Ты ошибаешься, любимая – не к нотариусу, а в ЗАГС!
– Нет, любимый, я не ошибаюсь. В ЗАГС мы пойдем после того, как ты оформишь на меня дарственную. А для этого нужен нотариус.
– Какую дарственную?
– Дарственную на звезду. Кстати, у тебя все в порядке с купчей? Или она досталась тебе по наследству?
– Что-то я тебя не понимаю, любимая…
– Чего же тут непонятного? Ты же сам предложил мне в подарок звезду! А значит, она принадлежит тебе. Ты же не можешь мне подарить, скажем, автомобиль соседа или сонату Шуберта?
– Но это совсем другое, любимая!
– Не вижу разницы! Как можно дарить то, что тебе не принадлежит? Или, как со звездами, принадлежит всем. Впрочем, тут я не совсем уверена – возможно у звезд есть хозяева, и поэтому я и спрашивала про купчую…
– Даже не знаю, что тебе и сказать, любимая…
– Не говори ничего. Просто больше не дари мне того, что не имеешь права дарить. А если дарить больше и нечего, то ничего и не нужно. Мне достаточно только одного подарка – тебя. А звезды пусть принадлежат кому угодно – это, в конце концов, не важно. Мы можем наслаждаться их красотой, не отягощаясь вопросами собственности… А теперь обними меня, любимый – я совсем замерзла…
Эх…
Елизар Лукич сидел за накрытым столом и с блаженной улыбкой вдыхал пар, поднимающийся от стоявшей перед ним тарелки огненного борща.
– Лепота-то какая! – воскликнул Елизар Лукич и понюхал краюху свежего, еще теплого хлеба. – М-м-м… Эх!..
Он намазал на краюху приличный слой масла, поверх которого щедро наложил красной икры и снова понюхал.
– Приятственно-то как! Эх!..
Отложив бутерброд в сторону, Елизар Лукич налил маленькую стопочку водочки из запотевшего графинчика, наколол на вилочку маринованный грибок, так же блаженно улыбаясь, понюхал его и, сказавши очередное «Эх!», поднес стопку к губам. И в этот же самый момент раздался громкий звонок.
– Черт… – выругался Елизар Лукич и, грохнув по звеневшему будильнику кулаком, нехотя поднялся с постели и с грустным вздохом «Эх…» побрел умываться.
Прекрасное утро
Этим прекрасным утром. Дмитрий Петрович сидел за столом и, довольно улыбаясь, смотрел, как по запотевшему графинчику водки стекают прозрачные слезинки.
– Да-а-а… – протянул Дмитрий Петрович и звучно сглотнувши, наколол на вилку малюсенький маринованный грибок и положил на кусочек хлеба филе селедочки с лучком.
После еще полюбовался графинчиком, воскликнул «Эх!», махнул рукой и, плеснувши водочки в граненый стакан, одним глотком выпил, занюхал грибочком, на выдохе вздрогнул и немедленно закусил приготовленным хлебцем с селедочкой.
– Да-а-а… – снова протянул он, откинувшись на спинке стула, с удовольствием жуя закуску, – Божественно!
Некоторое время он посидел, прислушиваясь, как приятная теплота растекается по телу, и удовлетворительно крякнув, плеснул еще водки, выпил и, занюхав грибочком, снова закусил селедочкой с хлебцем.
– Ну вот что ты будешь делать?.. – блаженно улыбаясь сказал Дмитрий Петрович, вновь откинувшись на спинку стула. – Памятник бы поставил!.. Эх!
И плеснувши в третий раз, выпил, закусил и, с сожалением убрав все в холодильник, подмигнул себе в отражение чайника, и, улыбнувшись еще шире, пошел собираться на службу.
Эпизод семейной жизни
– Чем это вы заняты, Зюзин? – громко крикнула Алла Сергеевна, подкравшись сзади на цыпочках к Дмитрию Михайловичу, сидящему за столом, и ковыряющему миниатюрным шильцем недра часового механизма.
От неожиданности Дмитрий Михайлович со вскриком подскочил, опрокинувши стол и воткнувши шильце себе прямехонько в глаз, отчего вторично вскрикнул и подвывая бросился в ванную комнату.
– Дурак! – крикнула ему вслед Алла Сергеевна. – Нервы лечи, психопат!
Дмитрий Михайлович в ответ лишь проревел из ванной что-то нечленораздельное и стал осторожно вытаскивать шильце.
Однако, видимо не рассчитав своих сил, он вытащил шило вместе с глазом, отчего вскричал не своим голосом и упал в обморок.
Очнувшись, он с облегчением припомнил, что этот глаз у него искусственный, а значит особого урона организму не нанесено, чего, безусловно, не скажешь об уроне моральном и духовном. Но тут сам случай пришел ему на помощь: выйдя из ванной комнаты, держа в руках шильце с нанизанным глазом, он нос к носу столкнулся с Аллой Сергеевной…
– А-а-а!!! – возопила Алла Сергеевна, и упала в обморок.
– Дура! – злорадно сказал Дмитрий Михайлович. – Сама нервы лечи!
Он вернулся в комнату, поставил стол, собрал с пола разлетевшиеся механизмы, выдернул из глаза шильце, и вновь углубился в работу.
Экзотический фрукт
Дмитрий Петрович не на шутку обиделся на своего старого друга Михаила Семеновича за то, что от отколол вот какую штуку: Дмитрий Петрович пришел в гости к Михаилу Семеновичу и тот угощал его домашним сладким вином и какой-то дрянью, выдаваемую за весьма экзотический фрукт. По форме это нечто напоминало большой пупырчатый огурец неопределенного цвета с ядовито-красными вкраплениями. На ощупь – что-то среднее между студнем и каучуком. На запах – то ли гнилую рыбу, то ли тухлое яйцо. На вкус – что-то вообще совершенно запредельное.
В общем, при иных обстоятельствах Дмитрий Петрович и в жизни бы не прикоснулся к этой гадости, не говоря уже о том, чтобы пробовать ее на вкус. Но тут, не желая обижать своего друга, он, с совершенно онемевшим лицом, сидел и давился диковинным фруктом, запивая каждый кус целым стаканом сладкого вина, что не очень-то помогало. Причем, Дмитрий Петрович чувствовал во всем этом некий подвох, так как сам Михаил Семенович фрукта не ел, ссылаясь на то, что сам уже от души наелся этой вкуснятины, а вот этот самый экземпляр специально приберег для лучшего друга.
К моменту, когда с мерзким продуктом было, наконец, покончено, Дмитрий Петрович уже чувствовал легкое недомогание, выражающееся в некоторых судорогах, головокружении и активных процессах в желудке и кишечнике. Поэтому он, к удивлению Михаила Семеновича, в этот раз очень быстро откланялся и, сославшись на неотложные дела, бегом направился прямиком в местную поликлинику, где ему немедленно сделали промывание желудка и упекли в стационар для дальнейшего наблюдения.
Взятые анализы не смогли помочь в установлении причины сильнейшего отравления, но Дмитрий Петрович, на основании собственных умозаключений, сделал вывод, что Михаил Семенович, мерзавец эдакий, в целях экономии подсунул ему некачественное вино, которое, безусловно, просто-напросто пожалел выбросить. Что, конечно же, вполне себе выглядит правдоподобным.
Выдающийся полярник
– Отправились мы, как-то, на оленьих упряжках охотится на белых медведей. – рассказывал выдающийся полярник Эдуард Орестович Пирожок, – Ну, час едем, два. А медведей все нет и нет. Хоть бы какой захудалый попался! Я уж, было, шашку свою в голенище унта прятать начал, как вдруг видим: сидят трое! Веришь? Пешнями, окаянные, лунку выдолбили, расселись вокруг нее и рыбу на лед выкидывают! И уж рыбы-то прилично натаскали…
– Ну, тут я шашку-то свою выхватил, пришпорил оленей и галопом на них полетел! А они меня узрели и ходу в разные стороны! Да куда там! От пули не уйдешь! Из наградного маузера всех и положил. Так-то. Ну, потом освежевал их шашкой-то, да в лагерь полярников и оттащил. – Эдуард Орестович забил трубку зеленым чаем и важно раскурил, – Ну, конечно, пир у нас на три недели организовался – шутка ли, три туши и воз рыбы? Шкуры бабам на исподнее пошли, а черепа наш зоолог Степан забрал. В коллекцию. У него вообще знатная коллекция была… Да… Странный он был, какой-то…
– А медведей – нет, в тот раз мы так и не выследили. – Эдуард Орестович как-то странно сглотнул и попыхивая трубкой ушел в уборную…
Аномальное явление
– Эге… – пробормотал Петр Евгеньевич, почесывая затылок, и ошарашено осматривая гостиную.
То есть, в некотором роде, это когда-то была гостиная: с огромным круглым столом, красного дерева, резными ореховыми стульями, огромным сервантом ручной работы набитым богемским хрусталем и чешским сервизом, с телевизором в пол стены, изящным баром, фантастической красоты персидским ковром, и всевозможными на стенах картинами известных художников, заморскими по углам статуэтками и диковинами. Сейчас же вся эта роскошь начисто отсутствовала, напоминая о себе лишь теперь нелепо выглядящей огромной золоченой люстрой с витиеватыми хрустальными обвесами.
Но что поразило Петра Евгеньевича более всего, так это пол. То есть, не совсем пол – теперь это был густой покров северного мха с торчащими кустиками карликовых березок и каменными валунами. И посреди всей этой красоты, прямо под люстрой поблескивало маленькое озерцо, из которого с журчанием в сторону окна вытекал довольно бурный ручеек. В общем, как будто кто-то вырезал кусок северной природы и переместил ее в гостиную Петра Евгеньевича.
– А-а-а!!! Нойд!!! Келес нойд!!! Мыннэ кацке!!! – раздался истошный вопль, от которого Петр Евгеньевич подпрыгнул и больно прикусил язык: прямо за озерцом вдруг явился маленький костерок, над которым с криками скакал невообразимый человек в оленьих шкурах. Он махал на Петра Евгеньевича посохом и огромным бубном.
– Ваньц!!! Ваньц нойд!!! – человек яростно застучал посохом в бубен.
И тут что-то с грохотом сверкнуло, гостиную наполнил густой туман, а Петр Евгеньевич потерял сознание.
Когда он пришел в себя, то ни странного человека, ни северной природы с озером и ручьем более не было. А была привычная гостиная с прежней мебелью, картинами и коврами. Только вот вместо люстры на потолке висели мохнатые оленьи рога.
Петр Евгеньевич почесал затылок, на всякий случай перекрестился и в тот же день спешно уехал на курорт в ведомственный санаторий, подлечить расшатанную нервную систему и постараться выкинуть из головы, как он считал, привидевшееся аномальное явление…
Ы-ы-ы…
– Так, дети: ну-ка – уточка?
– Кря-кря-кря!
– Правильно! Гуси?
– Га-га-га!
– Молодцы! Голуби?
– Курлык-курлык!
– Отлично! Умнички! Рыбки?
– Ы-ы-ы!
– Не поняла… Еще раз – рыбки?
– Ы-ы-ы!
– Вы – дебилы?! Рыбки!!! – Ы-Ы-Ы!!!
– Так. Кажется, у нас некое взаимное недопонимание… Или вы дебилы… Хрюшка?
– Хрю-хрю-хрю!
– Так. А собачка?
– Гав-гав-гав!
– Отлично! А кошечка?
– Мяу-мяу-мяу!
– Ну молодцы же! Ну! А рыбки?
– Ы-Ы-Ы!
– Дебилы! Вы сами – ы-ы-ы! Твари бешеные! Еще раз спрашиваю – Ы? Тьфу!!! Замордовали! Рыбки!!! Рыбки как???
– Ы-Ы-Ы!!!
– Да идите к дьяволу! Будте прокляты, сволочи! Ненавижу! Ы-Ы-Ы!!!
– Рыбки!
– Что? Что рыбки?
– Ы-ы-ы!
Тут вошел строгий доктор, и сделал бывшей учительнице младших классов успокоительный укол.
– Ы-ы-ы… Рыбки… – улыбнувшись, сказала учительница и мирно уснула.
Шпунька
У Петра Сергеевича жила в аквариуме безродная рыбка по имени Шпунька.
Петр Сергеевич Шпуньку очень любил. Он вел с ней по вечерам долгие беседы, угощал ее коньяком и водкой, кормил шкварками, жареной картошкой, солеными огурцами и борщом, пел ей песни и читал книжки. А по выходным, он клал Шпуньку в карман, и отправлялся на прогулку в парк, где выпускал ее порезвиться в городском фонтане.
По праздникам, он украшал Шпуньку разноцветными лентами и вешал на жабры елочные игрушки, после чего они затевали пир и веселые гулянья.
Как и когда у Петра Сергеевича завелась Шпунька – он совершенно не помнил. Иногда ему казалось, что она всегда жила в аквариуме. Впрочем, он и не задавался подобными вопросами, в отличие от Семена Захаровича – его лечащего врача из психиатрической лечебницы…
Отвадили
Шмелёв, посмеиваясь, прохаживается по комнате, искоса поглядывая на Елизавету Матвеевну, которая совершенно безуспешно пытается вынуть ногу из медвежьего капкана.
– Ну что ты кругами ходишь, Шмелёв? Помог бы что ли.
– Я бы с радостью, Елизавета Матвеевна, да боюсь пальцы защемить.
– Какой же ты трус, Шмелёв! Ты же видишь, что мне сил не хватает высвободиться. А нога, между прочим, у меня совсем не железная!
– Я вашу ногу в капкан не пихал, Елизавета Матвеевна. Так что как запихнули, так и вытаскивайте.
– Да что я, нарочно что ли в этот проклятущий капкан залезла?
– А за каким же лешим вы под окнами у Щучкина ошивались? За каким чертом вас вообще туда понесло?
– А вот это как раз не твое дело! Значит надо было!
– Ну, вот раз надо было, Елизавета Матвеевна, то и выкручивайтесь теперь сами. Или вон Щучкина попросите. А то будет капкан искать…
– Какой же ты подлец все-таки Шмелёв! У меня вон уже нога вся вспухла и болит нестерпимо, а ему хоть бы хны!
– Я вас к Щучкину не посылал. И, между прочим, давно вам говорил, что он мужчина нервный и не любит, когда кто-то за его жизнью в окно подглядывает. Ну так вы ж не слушаете. Вот и напросились.
– Я напросилась? Ну, погодите! Вот только высвобожусь и я этому Щучкину устрою! Будет знать, подлец, как на живых людей капканы ставить! Я его по судам затаскаю!
– Я бы вам не советовал, Елизавета Матвеевна. Мне говорили, что он недавно ружье купил. Такое, знаете, с которым на слонов охотятся.
– Это еще зачем?
– Ну я же говорю – человек нервный, а всякие, свои носы через окошки в его личную жизнь суют. А потом еще и жалуются, в капкан угодивши. А тут – бац, и никто уже жаловаться не побежит.
– Он не посмеет!