Аджика

– Еще как посмеет, Елизавета Матвеевна. Вот увидите! Ну да ладно уж, давайте я вам помогу. Только дайте слово, что вы к этому Щучкину больше ни ногой!

– Да уж какой ногой – я теперь месяц вообще ходить не смогу!

– Так даете слово?

– Черт с тобой – даю!

– Ну, вот и ладно.

Шмелёв разжал стальные челюсти капкана и, высвободив Елизавету Матвеевну из оков, вызвал ей врача, который, осмотрев по прибытии страшную ногу, увез Елизавету Матвеевну в городскую больницу.

***

– А что, брат, не переборщили мы с капканами-то? – спросил Щучкин, разливая по стопкам горькую настойку.

– Да уж, как-то чересчур вышло, – ответил Шмелёв нарезая «краковскую», – Ну, зато теперь и носа не сунет. Я ей еще сказал, что ты ружье купил, так теперь, думаю, и вовсе твой дом за версту обходить будет. А то, в самом деле – не закусить, не выпить спокойно. И спрятаться негде – везде отыщет и всю малину своими криками испоганит. Ну да ладно – теперь уж отвадили… Будем!

И друзья чокнулись и выпили, и более в тот вечер об Елизавете Матвеевне и не вспоминали…

Чертовщина

– Что за притча! – воскликнул Валентин Егорович, когда, открыв шкапчик, не обнаружил там своего заветного графинчика.

Неприятно пораженный таким оборотом, он закрыл шкапчик, почесал лысину и вновь резко распахнул дверцы, но графинчик так и не явился. Разве что какая-то сонная муха, с неприятным жужжанием вылетевши из шкапчика, описала вокруг его лысины хаотичный фортель и улетела восвояси.

– Чудеса…, – пробормотал Валентин Егорович, – Что же это делается?

Он осторожно прикрыл дверцы шкапчика и, почесывая лысину, вышел из комнаты. Однако через мгновение он ворвался обратно и, подскочив к шкапчику, резко раскрыл дверцы – заветный графинчик, поблескивая хрустальными узорами, покоился на своем привычном месте.

– Вот те на! – обрадовано воскликнул Валентин Егорович и, ухвативши графинчик, снова расстроился.

Вместо заветной жидкости, в заветном графинчике, неприятно жужжа, металась давешняя муха. То есть, Валентин Егорович готов был поклясться, что муха давешняя, так как, обладая приличной памятью, он хорошо запомнил ту муху в лицо. Вынув хрустальную пробку, он с омерзением вытряхнул мерзкую муху и та, обретя свободу, вновь описала вокруг лысины Валентина Егоровича хаотичный фортель и улетела прочь.

– Какая-то чертовщина творится…, – пробормотал Валентин Егорович и, аккуратно водрузив графинчик на прежнее место, затворил дверцы и вышел из комнаты.

Вновь произведя эксперимент по внезапному инспектированию шкапчика, к своему глубокому разочарованию и удивлению, заветного графинчика Валентин Егорович не обнаружил. Вместо оного, из шкапчика с неприятным жужжанием вылезли две совершенно одинаковые мухи и, описав хаотичный фортель вокруг лысины, улетели восвояси. Сильно поскучневший Валентин Егорович с грохотом захлопнул дверцы и вышел из комнаты. Не появлялся он довольно долго: прижав ухо к двери, Валентин Егорович прислушивался к происходящему в комнате, силясь понять, что за чертовщина там происходит. Однако из комнаты не доносилось ни звука, кроме жужжания наглых мух. Правда, в какое-то мгновение ему показалось, что скрипнули половицы, но, заглянувши в замочную скважину, Валентин Егорович ничего подозрительного не увидел. Наконец ему надоело караулить у двери, да и Анна Петровна, его супруга, должна уже была появиться с минуты на минуту, поэтому Валентин Егорович решительно распахнул дверь, вошел в комнату и, твердо подойдя к шкапчику, резко его раскрыл. Заветный графинчик, не только поблескивая хрустальными узорами, покоился на своем месте, но и совершенно очевидно содержал в себе заветную жидкость.

– Ну вот, – довольно сказал Валентин Егорович, – Давно бы так, а то черт знает что…

Однако осуществить задуманное он не успел, так как скрипнула входная дверь, оповещая приход супруги. Поэтому, сглотнув слюну и погрозив кулаком в сторону прихожей, Валентин Егорович с превеликим сожалением тихо закрыл шкапчик, оставив заветный графинчик с заветной жидкостью до лучших времен…

Коварство

Павел Евгеньевич прогуливался по лесу, когда на него внезапно напал дикий кабан. Впрочем, может кабан вовсе и не был диким, и даже наоборот, весьма культурным и воспитанным, и напал он на Павла Евгеньевича исключительно следуя каким-нибудь там кабаньим высокоморальным правилам хорошего тона и приличия, но сути это, как вы понимаете, для Павла Евгеньевича не меняло.

И вот, значит, прогуливается Павел Евгеньевич, а тут из кустов вылетает эдакий волосаты верзила, с налитыми кровью глазами, с не двузначным хрюканьем и клыками, напоминающими турецкие ятаганы. Вылетает, и совершенно определенно несется на Павла Евгеньевича с весьма ясным намерением причинить тому непоправимый вред.

Ну тут, конечно, любой бы на месте Павла Евгеньевича растерялся бы, припомнил бы родственников до двенадцатого колена, какую-нибудь Глашу из Кологрива, своих должников и кредиторов, личного стоматолога и другие неприятные вещи и, безусловно, свалился бы от сердечного приступа или, к примеру, побил бы рекорды в забеге на длинные дистанции и прыжках в высоту. Но Павле Евгеньевич был не таков.

Он широко улыбнулся, распростер свои объятья и шагнул на встречу кровожадному зверю. Кабан, конечно, тоже всякого повидал на своем веку, но тут так не на шутку растерялся, что даже остановившись, уселся задом в грязную лужу: такого коленца от двуногого он никак не мог ожидать. И убегали от него, и на деревья запрыгивали, и из сверкающих палок громом и огнем плевали, и стальные клыки в него метали, и дубиной замахивались, но такое…

А Павел Евгеньевич, тем временем, с криками «Как поживаешь старина?», чуть ли не бегом шел на встречу опешившему кабану.

Не зная, что и думать, кабан смущенно хрюкнул и улыбнулся Павлу Евгеньевичу:

«А шут его знает, – пронеслось в кабаньей башке, – Может хороший человек, а я с клыками на него…».

А Павел Евгеньевич, все так же широко улыбаясь, уже подошел вплотную к кабану, почесал его за ухом и… вогнал туда же, на мгновение блеснувший на солнце, стальной финский клык.

«Вот падла», – думал быстро теряющий силы кабан, с грустью смотря в лицо человеческому коварству…

Некролог

Выкушивая чашечку кофею за завтраком, Дмитрий Витальевич Непрухин просматривал свежую газетенку. Как обычно желтая пресса не доставляла радости для ума и предлагала читателю либо скучные банальности, либо лживые сенсации, либо вообще откровенный бред.

Дмитрий Витальевич отчаянно зевнул и собрался, было, уже отбросить паршивую газетенку в сторону, как вдруг его взгляд зацепился за черную рамочку на последней полосе.

Первые же строки на столько поразили Дмитрия Витальевича, что он выплюнул недокушанный бутерброд и уронил чашку с горячим кофеем себе на брюки. И обжегши таким образом себе причинное место, дико взвыл и так подпрыгнул на стуле, что опрокинул стол. При этом он неудачно запнулся об завалившийся стул и упал рукой прямо на вилку, проткнувшую ему ладонь.

Вторично взвыв от боли, он снова вскочил, но, запутавшись в скатерти, поскользнулся на тарелке и грохнулся спиной на разбитый кофейный сервиз, который тут же довольно глубоко рассек ему кожу. Кроме того, столовый нож предательски впился Дмитрию Витальевичу в бок.

И теперь уже захрипев от боли, Дмитрий Витальевич с трудом поднялся на ноги, но тут же поскользнулся на куске масла, и, описав невероятный кульбит, бахнулся всем своим изможденным телом на ножку перевернутого стола, чем начисто переломал себе позвоночник.

В общем, когда по вызову соседей, напуганных криком и грохотом, приехала милиция и скорая помощь, то врачи констатировали смерть Дмитрия Витальевича от множества ран и увечий и увезли его в морг. А дежурный следователь, производя осмотр места происшествия, наткнулся на ту самую паршивую газетенку, в которой на последней полосе в черной рамочке значилось следующее:

«С величайшим прискорбием сообщаем о внезапной кончине нашего дорогого и любимого коллеги Дмитрия Витальевича Непрухина. Весь рабочий коллектив выражает глубочайшее соболезнование его семье и близким. Мир твоему праху, дорогой Дмитрий Витальевич!»

Рассол

Дмитрий Сергеевич сидел за столом и грустно смотрел на трехлитровую банку с рассолом, в котором плавали золотые рыбки.

Дмитрию Сергеевичу было плохо, и он очень хотел попить этого рассолу, но тогда рыбкам станет негде плавать, и они передохнут.

С другой стороны, думал Дмитрий Сергеевич, если он этого рассолу не выпьет, то, скорее всего, сдохнет сам. Так что на одной чаше весов плавали золотые рыбки, а на другой покачивалось его собственное здоровье.

И в то же время рыбок было настолько жалко, что Дмитрий Сергеевич даже немного плюнул на свое здоровье и тяжело вздохнув, пошел на кухню пить воду из-под крана. Однако на кухне его ждало разочарование: воды в кране не было.

Бездумно покрутив вентиля и постучав по трубам, Дмитрий Сергеевич с тяжелым камнем на душе вернулся в комнату, подошел к столу и, схвативши банку, поднес ее к губам. И тут золотые рыбки так печально посмотрели в глаза Дмитрия Сергеевича, что у него сжалось сердце, и он поставил банку обратно, не сделав ни глотка.

Вздохнув еще тяжелее, Дмитрий Сергеевич оделся и пошел в ближайший гастроном, где купил банку томатной пасты, пачку маргарина, бутылочку уксусной эссенции, пакет кефира и трехлитровую банку яблочного сока. Вернувшись домой, Дмитрий Сергеевич вскрыл банку, вылил сок в раковину и вместо него залил в нее уксус с кефиром, бросил маргарин и вывалил томатную пасту. После чего все тщательно перемешал и перенес банку в комнату, где поставил ее рядом с банкой рассола. Затем осторожно выловил поварешкой золотых рыбок и пересадил их в банку с адским месивом, отчего рыбки пришли в восторг, и, кажется, заулыбались.

А Дмитрий Сергеевич наконец-то облегченно припал к банке с рассолом и утолил свою дикую жажду, отчего его здоровье немедленно пришло в норму, и мир заиграл яркими красками.

Такие дела.

Кабан

Петру Олеговичу, пока тот изволил почивать, подложили свинью. Натурально. И даже не свинью, а здорового мало воспитанного грязного кабана под два центнера весом. Прямо под бок Петру Олеговичу и подложили, мерзавцы.

И вот сидит слегка ошалевший Петр Олегович на кровати и пытается сообразить, в какой момент давеча не сошлись звезды, что теперь он делит ложе с этой волосатой похрюкивающей тушей, издающей невыносимое амбре.

Вроде бы давеча все прошло чинно и благородно: немного выпили, слегка подрались, еще выпили помирившись. После, кажется, пошли к кому-то в гости. Где еще выпили, подрались и выпили. А потом, вроде как, Петр Олегович побрел домой спать. Правда, этот момент он совсем смутно помнил. Кажется, что побрел он не один, а с Варварой Сергеевной, или, может быть, с Ларисой Семеновной, или еще с какой-то дамочкой, но явно двуногой и вполне себе человеческого вида. И хотя, на этот счет точной информации не было, но только вот здоровенному кабану в центре города, а уж тем более в кровати Петра Олеговича, уж точно неоткуда было взяться.

И почувствовал Петр Олегович какую-то безграничную тоску. А почувствовавши – заплакал. И слезы ручьями потекли по лицу его, капая на шкуру зверя. И защемило сердчишко предчувствием неотвратимой беды. И…

Ну ладно. Тут уж мы, конечно, лишку дали. Ничего такого с Петром Олеговичем не случивши. Просто привиделся ему кабан спросонья да сильного похмелья. А когда глаза свои, ошалевшие все ж таки продрал, то и разглядел, что и не кабан это вовсе, а Маргарита Ильинична, его разлюбезная соседка по квартире.

Такие дела.

Трехлитровая банка

Проснувшись по утру, Дмитрий Петрович с удивлением обнаружил, что его голова покоиться в трехлитровой банке. То есть покоилась она, конечно, на плечах, но каким-то непостижимым образом находилась в стеклянной банке.

Тут, конечно, читатель назовет автора идиотом и даже покрутит у виска, но, все ж таки, сходит на всякий случай в кладовку и попытается засунуть голову в трехлитровую банку из-под рассолу. Ради, так сказать, явного доказательства невменяемости автора.

Так вот, уважаемый читатель, что бы ты там себе не думал, но мы всячески предостерегаем тебя от такого эксперимента. И уж конечно же не стоит предварительно смазывать голову рыбьим жиром или, скажем, свиным салом. Потому как появляться в обществе с грязной сальной головой, да еще и в трехлитровой банке, совершенно неприлично. Да-с.

А что до Дмитрия Петровича, то он, придя в себя, снял банку, смыл жир и поехал на службу.

Спиритический сеанс

Как-то раз Павла Семеновича одна знакомая дамочка пригласила на спиритический сеанс. И хотя Павел Семенович ни во что такое не верил и относился к подобным вещам без должного уважения и вполне себе насмешливо, но из-за симпатий к этой дамочке отказываться от приглашения не стал и к положенному сроку явился по назначенному адресу.

В полумрачной квартирке, хозяйкой которой оказалась грозного вида старушка с невероятной копной стоящих дыбом волос на голове, помимо Павла Сергеевича и его знакомой дамочки присутствовало еще трое: неопределенного пола субъект в пестром балахоне, одной рукой прикрывающий другую руку, изучающую пальцами внутренности ноздрей; томная девица, ясно дающая всем своим видом понять, что намерена грохнуться в обморок в любую секунду; и рыжебородый мужчина, которому, как казалось, повесь на шею крест и выйдет натуральный батюшка.

Старушка сурово оглядела присутствующих и пригласила проследовать в темную комнату и занять места за круглым столом. Как только все расселись, старушка водрузила на стол козий череп с черной свечкой, прилаженной между рогов, от чего томная девица немедленно отключилась, громко стукнув лицом по столу, а рыжебородый неистово перекрестился.

– Вижу прекрасного медиума! – сказала старушка и, выудив откуда-то из-под мышки маленькую склянку зеленого стекла, подсунула ее прямехонько под нос девицы.

Девицу так сильно передернуло, что она свалилась со стула. Но при этом пришла в себя и, прохрипев «Извините», с трудом поднялась и села обратно.

– Пожалуй, можно начинать, – сказала старушка, пряча флакон обратно. – Возьмитесь за руки и внимательно смотрите на свечу!

В этот момент бесполый субъект убрал руки от лица, и из его носа на стол со звоном выпало несколько стеклянных шариков, шурупчик и две ржавые гайки, отчего рыжебородый опять неистово перекрестился.

– Извините… – писклявым голосом пробормотал субъект, судорожно сгребая со стола свои назальные сокровища и пряча их в карманы балахона.

– Да уж… – сказал Павел Семенович и усмехнулся, – Тут и вызывать никого не надо: все духи в сборе.

– Напрасно язвите, молодой человек, – сказала старушка. – Люди у меня бывают разные, и мало ли у кого какие закидоны. Это их личное дело. Итак, если никто не против, мы все-таки приступим. Возьмитесь за руки и смотрите на свечу!

Как только ее пожелание было исполнено, и все уставились на трепыхающееся пламя, старушка закатила глаза и приступила к действу:

– Дух света и дух тьмы, дух дня и дух ночи, дух мертвый и дух живой, дух духа и духа дух… – проговорила старушка страшным утробным голосом, и вдруг громогласным истеричным на выдохе возопила: – ПРИДИ, ёлки зеленые!!!

От такого неожиданного оборота Павел Семенович вздрогнул, его дамочка взвизгнула, девица, отключившись, стукнула лицо об стол, у бесполого из носа посыпались совсем уже какие-то немыслимые вещи, а рыжебородый…

Рыжебородый вскочил на стол, отпихнул ногой череп, вывесил на грудь огромный золотой крест, чуть меньше того, что можно встретить на могилках, и неистово крестясь одной рукой, другой выхватил револьвер и наставил на старушку.

– Вот вы мне и попались с поличным, кодла бесов! – закричал он, – Давно за вами охочусь! И теперь-то вы предстанете перед суровым христианским судом! Ждет вас костер и виселица! Молитесь, гады, своему сатане!!!

И тут уж совсем неожиданно: рыжебородый, не переставая креститься, вдруг дьявольски захохотал, трижды выстрелил в потолок, спрыгнул со стола и, разбежавшись, сиганул в окно, вышибив раму. И от такого коленца у бесполого отвалился нос, после чего он рассыпался на мелкие части, девица растаяла и стекла под стол, а старушка обернулась вороном и вылетела в окно вслед за рыжебородым.

Павел Семенович, довольно сильно потрясенный произошедшим, взвалил на плечо свою дамочку, которая лишилась чувств еще до фокуса с рыжебородым, и бросился вон.

Больше на спиритические сеансы Павел Семенович, как и его дама, не ходил, но и насмехаться над ними перестал. Впрочем, уважения и веры все равно не прибавилось…

Витиеватое благоразумие

Петр Семенович до смерти любил Марию Витальевну, а та, в свою очередь, была без ума от Константина Львовича, который отвечал ей взаимностью. Так что Петр Семенович от своей безответной любви сильно страдал.

А тут еще Мария Витальевна подлила масла в огонь, как-то мельком сказавши, что если бы Константин Львович не испытывал к ней ответных чувств, то, пожалуй, у Петра Семеновича появился бы некоторый шансец на успех.

Тут, конечно, Петр Семенович слегка ошалел и решил, было, Константина Львовича пристрелить, но благоразумие все ж таки восторжествовало, хотя и несколько витиеватым образом: Петр Семенович переоделся Марией Витальевной и поперся к Константину Львовичу, рассчитывая наговорить тому всяческих мерзких гадостей, как бы от лица Марии Витальевны, после которых Константин Львович, безусловно, изменит свое отношение к этой даме. То есть в начале Петр Семенович планировал вырядиться Константином Львовичем и с той же целью пойти к Марии Витальевне, но врожденная вежливость по отношению к дамам, не позволила бы говорить гадости ей прямо в лицо.

И вот, значит, приперся Петр Семенович под личиной Марии Витальевны к Константину Львовичу, а тот не только не разглядел подвоха, но и не давши даже раскрыть рта, подхватил Петра Семеновича на руки и покрывая его поцелуями утащил в спальню, думая, что это натурально Мария Витальевна.

В итоге Петр Семенович таки добился определенного успеха: Константин Львович больше и слышать ничего не хотел о Марии Витальевне. Не слышать о ней, не, тем более, видеть ее. Правда и сам Петр Семенович о Марии Витальевне более не помышлял и на следующий день перебрался к Константину Львовичу со всеми вещами.

Что же до Марии Витальевны, то она так и прозябает в одиночестве, не веря больше не одному мужчине.

Крайность

– Здравствуйте, доктор.

– Здравствуйте. Что у вас?

– У меня, доктор, крайность.

– В каком смысле крайность, голубчик?

– В прямом. Крайнее и не бывает. Всем крайностям крайность!

– Что вы говорите! А поконкретнее можно?

– Куда уж конкретнее?

– Ну, как? Крайностью может быть совсем запущенная болезнь, или, там скажем, нервный срыв или психическое расстройство. В чем ваша крайность выражается?

– Ну вы же доктор – вот вы мне и скажите!

– Помилуйте, голубчик! Откуда же мне знать, что у вас за крайность?

– Ну вы же доктор – вам виднее!

– Ну, хорошо. Давайте я вас направлю на всестороннее обследование…

– Не надо мне никаких обследований! Что за блажь? Я же сказал вам – у меня крайность! Вот и лечите!

– Да отчего лечить-то? От какой крайности?

– Ну вы же доктор – кому как не вам знать, как лечить?

– В том-то и дело, что я доктор, а не экстрасенс! И без результатов обследования, я не могу вас лечить от вашей крайности! Понимаете вы это?

– Я не понимаю, что я должен понимать! Вы, конечно, не экстрасенс, но и, по-видимому, не доктор, а шарлатан, раз не можете мне помочь! К вам приходит пациент. Совершенно определенно говорит, что с ним. А вы вместо того, чтобы назначить лечение, разводите демагогию и спихиваете на какие-то мифические обследования! Да как вам только не стыдно? Вас же гнать надо! Вы же представляете опасность для общества, липовый эскулап! Из-за таких как вы больные люди гибнут тысячами, так и не дождавшись квалифицированной врачебной помощи! Вы же сидите тут в своем кресле и только и ждете, как бы обследовать своими лапами какую-нибудь дамочку, грязный извращенец! Да вас же к стенке ставить надо! Без суда и следствия! Вы же вредитель, подрывающий веру человечества в достижения общественной медицины! Что ты моргала свои на меня вылупил, козел в халате? Не нравится, когда правдой-маткой кроют? Не нравится, когда тебя, червя поганого, на белый свет за жабры вытащили? Ничего! И не то еще будет! Мы вашего брата на лобное место поставим! Посмотрим тогда, как вы запоете! А пока сиди себе, гад, дожидайся гнева людского! Скоро уже! Не долго осталось! Бывай!

И пациент, разбежавшись, сиганул в окно, вышибив своим телом оконную раму.

Припомнил

Отправился как-то Дмитрий Евгеньевич в гости к Михаилу Савичу. Ну, там, коньячишко прихватил, конфет всяких, колбаски копченой. Одним словом, все как полагается. Прихватил, значит, и пошел.

И вот идет себе Дмитрий Евгеньевич, попыхивает папироской и рассуждает:

– Вот приду я сейчас с коньячишком, конфетами да колбасой к Михаилу Савичу и уж он, конечно, дюже рад будет меня видеть. Может даже так, что и обнимемся с ним крепко, да и… Ах, черт! Может ведь и лобызаться полезть, подлец! Тфу ты! Ну нет, этого я не допущу. Так и скажу ему: «Знаешь, любезный друг – баб своих слюнявь, а меня лучше на кухню проводи и за стол усади!» Да! Так и скажу ему. А то взяли моду лобзаться… Тьфу!

Дмитрий Евгеньевич аж передернулся. Но быстро взял себя в руки, с шумом высморкался и пошел дальше.

– Мда. Ну вот, значит. Пройдем мы с ним на кухню. Усядемся за стол. Тут, конечно, Михаил Савич быстренько колбаски нарежет, вазу под конфеты выставит, ну и стопочки свои знаменитые дорогого стекла из шкапчика достанет. И вот дзынкнем мы по стопочке сначала за встречу. Шутка ли – столько лет не виделись! Потом накатим за здоровье конечно. Что и говорить – не то у нас здоровье уже… Да… Ну и по третьей – чтобы все былые обиды вон.

Дмитрий Евгеньевич на минуту остановился, задумчиво раскурил новую папироску, хмыкнул и пошел дальше.

– Обиды… Да, уж! Обидел ты меня тогда, Михаил Савич! Ох, обидел! Шибко обидел, прямо скажем! Я уж думал ни за что тебе, подлецу, не прощу этого. Ни в жисть! А оно видишь как – иду к тебе с мировой. Да что уж и скрывать – я и сам хорош. Не сдержался малость, конечно. Но ведь и ты, подлец, можно сказать исподтишка мне такое коленце отколол! И какое коленце! Да за такое коленце вообще убивать надо к чертям собачьим! Скотина!

Тут Дмитрий Евгеньевич подошел к дверям Михаила Савича и решительно надавил кнопку звонка. Через мгновение дверь отворилась и в проеме показалось сонное лицо хозяина.

– Евгенич?! – удивленно сказал Михаил Савич, – Тебе чего?

– Мне чего?! – вскричал Дмитрий Евгеньевич и, что было мочи, зарядил Михаилу Савичу кулаком в глаз, так что Михаил Савич грохнулся на пол. – Да я знать тебя не хочу, падлюка! Вот мне чего! Что б тебе пусто было, скотина! Адью-с!

Дмитрий Петрович плюнул в Михаила Савича и в бешенстве повернул домой.

Старые обиды

– Здравствуйте, Евгений Петрович! Вы меня не помните?

– Здравствуйте… Простите, не припомню…

– Меня зовут Семен Сергеевич. Мы виделись с вами на приемах у Антона Емельяновича.

– А! Ну да! Что-то такое начинаю припоминать! Так что вам угодно?

– А помните, Евгений Петрович, как в прошлом году вы мне на ногу наступили?

– Помилуйте, Семен Сергеевич! Да как же я такое упомню? Мало ли кому случайно на ногу наступал…

– Вот! А я помню. У меня, знаете ли Евгений Петрович, очень хорошая память. Я даже помню, что как-то при встрече на улице вы со мной не поздоровались. И вообще, повели себя так, будто не узнаете.

– Хм… Ну может быть действительно не признал? Задумался о чем-нибудь, да и не приметил вас, Семен Сергеевич?

– Ну, может быть. Спорить не буду. Да. А вот два года назад в гостях у Антона Емельяновича, вы, когда разливали коньяк по бокалам, мне на пол сантиметра не долили, в отличие от остальных. А Антону Емельяновичу наоборот почти полный бокал накапали.

– Ну это же такие пустяки, Семен Сергеевич! Долил-недолил – я же не аптекарь? Уж как получилось.

– Ну да, ну да… А три года назад, вы, Евгений Петрович, изволили нелестно высказаться о моем увлечении охотой.

– Да? Ну я, в сущности, и сейчас могу! Никогда не понимал этого варварства – убивать беззащитных животных в угоду своим утехам. Что это за дикарские обычаи палить в ни в чем не повинных зверей? Разве условия нашей цивилизации заставляют вас добывать пищу таким способом? Отнюдь!