Аджика

– Ну вот вы опять нелестно высказываетесь, Евгений Петрович…

– И что с того, Семен Сергеевич?

– А то, что я перечислил не все причиненные вами мне обиды. Их и так очень много, а вы, как ни в чем не бывало, продолжаете их множить. Из чего я делаю вывод, что ваше отношение ко мне по меньшей мере оскорбительно! Поэтому, я не вижу причин, чтобы поддерживать с вами какие бы ни было отношения, пока вы не принесете мне глубочайших извинений за каждую причиненную обиду! А до этого момента и видеть вас не желаю! Прощайте!

Куриная нога

У Петра Игнатьевича выпала из руки жаренная куриная нога и закатилась под диван.

– Экая незадача! – пробормотал Петр Игнатьевич и кряхтя полез под диван.

А обнаруживши там Семена Ильича, уже уписывающего ногу за обе щеки, от удивления пребольно тюкнулся головой о днище дивана.

– Что за диво?! – воскликнул Петр Игнатьевич, почесывая шишку. – Вы как тут оказались, любезный?

– Здравствуйте, Петр Игнатьевич, – противно чавкая, сказал Семен Ильич. – Какими судьбами к нам?

– Да я, видишь, курячью ногу обро… То есть, что значит какими судьбами?! – от удивления Петр Игнатьевич вторично тюкнулся головой. – Я, положим, у себя дома! А вот, что вы тут делаете – мне как-то не совсем понятно!

– Ну, это вы хватили, Петр Игнатьевич, – обгрызая ногу, сказал Семен Ильич. – Вы сейчас не дома, а натурально забравши ко мне под диван! Вот я и спрашиваю, какими судьбами…

– Черт знает что! – воскликнул Петр Игнатьевич, тюкаясь в третий раз. – Что вы несете? Это моя квартира, мой диван и, черт возьми, вы едите мою ногу!

– Во-первых, не вашу, а куриную, – сказал Семен Ильич, паскудно отрыгнув, – Во-вторых, квартирка и диван может быть, конечно, и ваши, хотя и тут можно было бы поспорить в свете новых научных открытий, но вот под диваном вашего ничего ровным счетом нет. Однозначно! Так что потрудитесь освободить мое личное пространство!

– Ваше?! – вскричал Петр Игнатьевич и почувствовал, как от четвертого удара в голове что-то щелкнуло, и он потерял сознание.

Пришел в себя Петр Игнатьевич около часу спустя с сильнейшей мигренью и все так же под диваном. Семена Ильича не было, лишь погрызенная куриная косточка валялась в клубке пыли.

– Говорили мне, что в этом магазине несвежими курями торгуют… – пробормотал он, выбираясь из-под дивана, – Так ведь нет же – погнался за дешевизной, черт бы ее побрал…

Утопленники

Петр Семенович прогуливался по берегу реки, предаваясь различным приятным воспоминаниям: вот на этом перекате он вместе с Евгением Львовичем натаскали чудных хариусов. А вон под тем камнем он выудил огромную щуку. А вот под теми ивовыми кустами, стелящимися над водой, с тем же Евгением Львовичем они выловили Валентина Сергеевича, изрядно поеденного рыбами. Странным был этот Валентин Сергеевич. Вечно с ним было что-то не так…

Вот с Семеном Ильичом, которого Петр Семенович вместе с Евгением Львовичем выловили чуть ниже по реке, все обстояло вполне ясно – неудачно женился. А Аркадий Петрович, выловленный по реке выше, так и просто мало любил людей, за что те отплатили ему однажды той же монетой, приложив к голове камнем.

Сергея Сергеевича Петр Семенович с Евгением Львовичем вылавливали по частям – тот неудачно порыбачил динамитом. Ну и супругу его тоже. Ей случилось в тот самый момент нести какой-то вздор ему под руку…

Вообще, конечно, от баб на рыбалке одни неприятности. Хотя, справедливости ради, и не от всех. Вот, к примеру, супруга Виталия Евгеньевича утопла, поскользнувшись на камне, когда пыталась перейти речку вброд. Так что проблем от нее не успело случиться. А Клавдию Михайловну, которую Петр Семенович вместе с Евгением Львовичем вытаскивали из воды пожарным багром, как позже выяснилось, супруг маленько притопил. Как раз, таки, Валентин Сергеевич, который позже сам поплыл рыбам на обед. Ну, а Елизавета Петровна, как и Семен Ильич, тоже не нашла счастья в браке. Правда с ней обстояло не совсем ясно – сама она утопилась или помог кто?..

В общем, многих еще довелось повылавливать Петру Семеновичу вместе с Евгением Львовичем. Ох, многих. А скольких еще предстоит?

– Но, конечно, щук с хариусами вылавливать куда как приятнее. – подумал Петр Семенович и шагнул в воду, вслед проплывающему Евгению Львовичу…

Маски

– Здравствуй, дорогая! Как прошел день?

– Здравствуй, милый! Да ничего особенного: ходила по магазинам, встречалась с подружкой. А ты как? Задержался сегодня…

– Целый день дурацкие совещания. А собрался домой ехать – машина забарахлила. Пока разобрался в чем дело… Пришлось повозиться. Но теперь все в порядке.

– Ну и замечательно! Давай ужинать, милый. Только помойся сначала – вон как весь бензином провонял.

– Хорошо, дорогая…

Она нежно поцеловала его в щеку и пошла на кухню накрывать на стол. Она была уверена в себе: он ни за что не обратил бы внимания на случайный короткий волос на ее одежде, случись ей не заметить его раньше; он никогда не услышал бы запаха другого мужчины, благодаря насыщенному женскому парфюму; и уж, конечно же, неоткуда было бы взяться случайному следу от помады, что не редко бывает с мужчинами…

А что мог противопоставить он? Тщательно осмотреть себя на предмет женских волос и следов женских губ, да как следует измазаться в бензине, плюхнув малую толику на носовой платок («больше нечем было вытереть руки, дорогая»). Ведь чуткий женский носик ни за что не распознал бы в грубом запахе бензина следов другой женщины…

Городской совет

Городской совет работал настолько слаженно, что казалось, будто он представляет собой единую голову: товарищ Языков задвигал с трибуны лозунги, после которых товарищ Зубов скалился, а товарищ Губов, оттопырив нижнюю губу, тщательно записывал. Товарищ Ресницын отчаянно хлопал, товарищ Глазов пучился на трибуну, а товарищи Щекин и Ноздрев важно раздувались и благосклонно кивали оратору. Товарищ Бровьев, хмурясь, что-то говорил товарищу Лобову, а тот, в свою очередь, почесывая морщины, добродушно улыбался. Товарищ Ухов старался прислушаться к оратору, но ни черта не слышал и отчаянно краснел. Вечно недовольный товарищ Скулов поигрывал желваками, ожидая, когда, наконец, товарищ Головин почешет затылок и объявит перерыв.

И даже присутствующий представитель общественности товарищ Задов не портил общего впечатления: рассматривая членов совета, он скептически улыбался, давая понять, что все принимаемые тут решения – общественности мало интересны и совершенно не волнуют.

Удивительная история

Эта, поистине удивительная история, началась так: довольно пакостным хмурым осенним утром, Петр Семенович, пребывая в припротивнейшем расположении духа, решил манкировать своими служебными обязанностями и остаться дома. И даже предупреждать никого не стал по этому поводу – мол, идите к черту и все тут.

Он отключил домашний телефон, сломал дверной звонок и, чтобы уж совсем наверняка никуда не ходить, забил гвоздь в замочную скважину. После чего, с одной стороны довольный собой, а с другой чувствуя себя еще более омерзительнее, Петр Семенович прошествовал в опочивальню и затаился на кровати под кучей одеял и подушек. И вскоре забылся беспокойным сном.

На следующее утро Петр Семенович опять никуда не пошел, так как до вечера прождал слесаря, чтобы тот восстановил дверной замок. И на третий день ему пришлось остаться дома, так как слесарь наотрез отказался вскрывать дверь без присутствия участкового. Поэтому пришлось прождать весь день, когда тот вернется с участковым.

Пришлось прождать их и на четвертый день, так как участковый сам вскрывать двери не стал, а слесарь с самого утра оказался невменяем.

И лишь на пятый день к вечеру замок наконец-то вскрыли, и Петр Семенович получил возможность выйти из дома. А поскольку вечер пятого дня являлся вечером пятницы, и уже никуда не нужно было идти, то и субботу и воскресенье Петр Семенович просидел дома. И лишь только в понедельник он взял себя в руки и вышел на службу.

Вот какая удивительная история.

Ах, да! Мы совсем забыли сказать, что Петр Семенович по службе исполнял обязанности начальника одной мелкой конторы и, что самое главное, ключи от входных дверей были только у него. Так что совершенно очевидно, что остальные сотрудники этой конторы остались весьма довольны таким положением вещей. Особенно учитывая тот факт, что Петр Семенович засчитал им эти дни как рабочие, понимая, что вынужденная неделя прогулов сотрудников всецело его собственная вина.

Мелкая неприязнь

Петр Ильич выглянул из окна своей квартиры, находящейся на девятом этаже, и посмотрел вниз: там, прямо у подъезда разлегшись на скамейке, видимо разморившись на солнышке, спал Аркадий Витальевич, приходившийся Петру Ильичу соседом.

Надо сказать, что Петр Ильич своего соседа недолюбливал, хотя и сам не мог точно сказать отчего. Просто какая-то внутренняя малообъяснимая неприязнь. Может быть оттого, что сосед постоянно что-то сверлил и долбил, или же может быть оттого, что был приличным грубияном и драчуном и воровал газеты из почтового ящика, а может быть и вовсе из-за того, что когда-то увел жену Петра Ильича. В общем, трудно определить природу этой мелочной неприязни.

Но зато эта неприязнь вполне оправдывает то, что Петр Ильич изловчился и смачно плюнул на Аркадия Витальевича и тут же спрятался за шторами. Однако последний, заполучив в лицо гнев Петра Ильича, совершенно никак не отреагировал. Даже, насколько можно было судить с высоты девятого этажа, и бровью не повел.

Тогда Петр Ильич немного осмелел и запустил в Аркадия Витальевича куриным яйцом. Бросок оказался точным, и даже с высоты было видно, как лицо Аркадия Витальевича обтекает желтой массой. Однако тот на удивление даже не пошевелился.

Тогда еще больше осмелевший Петр Ильич плюхнул на соседа целое ведро воды. Но, кроме того, что лицо Аркадия Витальевича отчистилось от желтка, никакого иного эффекта не последовало.

Тут Петр Ильич уже не просто осмелел, а даже несколько вошел в раж: в Аркадия Витальевича последовательно полетели два десятка куриных яиц, четыре горшка с геранью, набитое доверху мусорное ведро, утюг бывшей супруги, гладильная доска, маленький кухонный телевизор, большой телевизор из гостиной, обеденный стол, диван, кровать, холодильник «Лысьва» и, в довершении всего, Петр Ильич прыгнул на Аркадия Витальевича сам.

И уже на подлете Петр Ильич разглядел, что Аркадий Витальевич не на скамейке лежит, которой, к слову, и отродясь у подъезда не было, а в натуральном гробу…

В общем, когда родственники наконец-то вышли из подъезда, дабы отправить усопшего в последний путь, то изрядно поразились увиденному. А безутешную вдову, говорят, увезли в психиатрическую больницу.

Такие дела.

Коварный план

– Знаете, Петр Сергеевич, – сказала Анна Семеновна, ковыряясь одной рукой в редких зубах ржавым гвоздиком, а другой в копне давно не мытых волос, – Я на вас просто удивляюсь: телевизора вы со мной не смотрите, на танцы со мной не ходите, уперлись в свои книжки, как не пойми кто, прости господи. Эвон – вообще на меня никакого внимания не обращаете! А ведь я женщина, мне внимание требуется! А без внимания я быстро увяну и захирею! И вообще – могу даже умереть от тоски!

Ничего не сказал Петр Сергеевич в ответ, а только еле заметно улыбнулся, хитро прищурился и еще сильнее углубился в чтение фолианта…

Кому какое дело?

Захотелось мне тут, грешным делом, накидать злободневную статейку про инженера Синицына, который, пребывая в состоянии, что называется, оторви и выбрось, пришел к директору фабрики по производству лубяных изделий и прямо с порога начал хамить, как у себя дома.

А у директора, надо сказать, тоже все обстояло не благополучно с настроением, так что драка вышла знатная. Благо лубяных изделий было в достатке.

А потом я подумал и решил, что, в сущности, кому какое дело до инженера Синицына и его душевных метаний? Так что не стану я писать никаких статеек, а расскажу вам лучше что-нибудь на женскую тему.

Например, о супруге инженера Синицына – Ефросинье Агафоновне Синициной-Штепсельбах и о ее романе с директором фабрики по производству лубяных изделий.

А впрочем, кому какое дело до душевных метаний какой-то там взбалмошной дамочки? Лучше, конечно, послушать что-нибудь из разряда криминальной хроники.

Например, о гражданке Таракановой, которая, находясь в состоянии, что называется, оторви и выбрось, зверски забила на смерть обручальным кольцом своего мужа – директора фабрики по производству лубяных изделий.

Но, положа руку на сердце, кому какое дело, до каких-то там бытовых разборок неуравновешенных супругов?

Так что, куда ни плюнь – а рассказывать совершенно не о чем.

Так что адью-с вам, и не кашлять!

Клуб двенадцати разгневанных мужчин

Каждую субботу, а иногда и в остальные дни, в заброшенном загородном домике собирались двенадцать разгневанных мужчин и начинали лупить друг друга, изливая свой гнев.

– Я вам, милостивые государи, так скажу: того, кто изобрел дверные косяки, я бы на этом же косяке и вздернул! У меня на ногах ни одного живого пальца не оставши! – шипел Александр Петрович и бил Бориса Витальевича кулаком в морду.

– Косяки – это что! Вот знали бы вы, господа, как обидно прижигать руки утюгом! – отплевываясь кровью кричал Борис Витальевич, досаждая ногой лицу Валентина Прокопьевича.

– Утюги? Косяки? А вам доводилось ли когда защемлять пальцы в дверях? И получать при этом этой самой дверью, простите, в рыло? – возмущался Валентин Прокопьевич, дергая лицом и пиная в живот Геннадия Семеновича.

– Какие-то вы, право, неуклюжие, господа! Видно, вам на голову никогда не падала лепнина с фасадов, кирпичи, сосульки и, что самое возмутительное, птичьи, простите, фекалии! – извиваясь от боли в животе, кричал Геннадий Семенович, прикладывая, при этом, кулачные компрессы к ушам Дмитрия Ивановича.

– Фекалии? Да что вы знаете о фекалиях?! – истошно вскричал Дмитрий Иванович, держась за уши и отчаянно лягая Егора Кузьмича.

От вопля Дмитрия Ивановича драка на мгновение прекратилась и все посмотрели на него с уважением – уж кому-кому, а Дмитрию Ивановичу от фекалий доставалось изрядно.

Затем драка продолжилась.

– Знаете, господа, все, что вытворяет наше правительство, меня изрядно бесит! Ей богу! – меняя тему, крикнул Егор Кузьмич, разминая при этом лицо Евгения Петровича.

– Согласен с вами! Там же ни одного приличного человека нет! Кухарки да коррупционеры! – кричал Евгений Петрович, создавая предпосылки к посещению травматолога Зиновием Алексеевичем.

– А милиция? Вы только посмотрите, что они творят! Это же караул просто! – заходился в исступлении Зиновий Алексеевич, залепляя крученые по глазам Ивана Сергеевича.

– Да что тут говорить! Вон, нашего участкового возьмите – грубиян и алкоголик! – кричал Иван Сергеевич, вслепую валтузя по чему придется Константина Дмитриевича.

– А медицина, господа! Мало того, что эти эскулапы дерут в втридорога, так еще и живого до смерти залечат! И не дай бог заболеть по-настоящему! – визжал Константин Дмитриевич, откручивая нос Леониду Михайловичу.

– А я вот с Александром Петровичем согласен – все беды от «косяков»! Вы же только посмотрите – наркоман на наркомане! – гнусавил Леонид Михайлович, смачно прикладывая в челюсть Михаилу Анатольевичу.

– Да что тут говорить, господа – каков пастух, такова и паства! Уж все мы знаем, что откуда гнить начинает! Хотя все уже в таком состоянии, что, пожалуй, гнить больше и нечему… – злобно шепелявил Михаил Анатольевич, душа Александра Петровича.

И вся эта вакханалия духа продолжалась до тех пор, пока кто-нибудь из двенадцати разгневанных мужчин не терял сознания. После чего драка прекращалась, пострадавшим оказывалась медицинская помощь, и текущее заседание клуба считалось закрытым.

Писатель эротического жанра

Елизар Олегович Звездный, под старость лет, решил не с того, ни с сего, стать писателем. И не просто писателем, а непременно эротического жанра.

Раздевшись донага, Елизар Олегович сел за стол, положил перед собой чистый лист бумаги, поставил чернильницу и оправил гусиное перо – именно так он представлял себе антураж настоящего писателя эротического жанра.

На секунду зажмурился и обмакнув перо в чернильницу, почему-то начал с середины:

«Феофан прижался лобом к ее пышущим исполинским персям, и чуя раскаленный жар печи ниже пояса, немедля вспотел и отчего-то сник…»

Фраза показалась Елизару Олеговичу настолько полной и всеобъемлющей, что он радостно вскочил из-за стола, натянул сиреневые в горошек подштанники, схватил рукопись и помчался в редакцию.

Более Елизара Олеговича Звездного никто и никогда не видел. Видать, сгорел в жаре той печи…

Муха

Михаил Петрович зашел домой, разделся, весело подмигнул себе в зеркало и прошел в гостиную.

– Ах ты ж! – вскричал он и схвативши мухобойку стал гонять по гостиной Елизавету Павловну. – Пшла вон, скотина! Фу!

– Дурак! – кричала Елизавета Павловна искусно уворачиваясь от мухобойки. – Дикарь! Я вам в борщ плюну!

– Пшла вон немедля! – кричал Михаил Петрович, прыгая через стол и стулья. – Я тебе плюну! Я в тебя сейчас сам плюну! Пшла, сказал!

– Только плюнь, скотина! – кричала Елизавета Павловна, прыгая по шкафам и сервантам. – Со свету сживу! Старый козел!

– Ах так?! Ну все! Ты меня достала! – крикнул Михаил Петрович и изловчившись приложился мухобойкой по Елизавете Павловне.

Елизавета Павловна жалобно пискнула и замертво упала на пол, очень трогательно подергивая лапками.

А Михаил Петрович громко высморкался и пошел на кухню пить чай с малиновым вареньем.

Хрен собачий

Жила-была собака. Скажем, Тузик, ну или, там, Шарик – не важно. И вот этот Тузик-Шарик, как и любая пёсья порода, вполне себе был не дурак пожрать какого-нибудь мяса. Но в отличие от других псов, этот Шарик-Тузик к тому же еще был редкостным гурманом. И жрал он спертое у людей мясо исключительно с различными пёсьими травками. И иногда так, что невозможно было понять, чего он сожрал больше – мяса или травы.

И вот однажды, в поисках разнообразия, Тузик-Шарик отрыл где-то необыкновенный корешок, от которого так забавно крутило и корежило, и жгло внутри, что если не заесть его хорошим куском мяса, то хоть ложись и помирай. А вот если его сожрать вместе с мясом, то вкус получался прямо-таки необыкновенный и мясо казалось еще вкуснее, чем с обычной пёсьей травкой.

А надо сказать, что произошли эти события, когда человек еще не подозревал о существовании такого удивительного корня. А когда обратил внимание на то, что собака сперла у него кусок мяса, и теперь жрет его вместе с каким-то белым корешком, то весьма заинтересовался таким случаем. И, отобрав у Шарика-Тузика корешок, попробовал сам, прохрипел «Хрррннн!!!» и остался весьма доволен произошедшим эффектом.