Аджика

Соплежуевы

– Я тут давеча, – рассказывал Егор Петрович после энной кружки пива, – Со своим мелким, Захаром Егоровичем, в парке прогуливался. Так представьте себе: этот подлец одного гражданина за ногу укусил, а другому на штиблеты помочился!

– Я ему говорю, – продолжил Егор Петрович, отхлебнув пива, – Что ж ты, мерзавец этакий, делаешь? Ты же нашу благородную фамилию позоришь! Где это видано, чтобы Соплежуевы так со свободными гражданами обращались?

– А он мне, – Егор Петрович еще отхлебнул пива, – Да видал я, дескать, в гробу этих ваших свободных граждан! Представляете? В гробу!

– Хотел я его, – Егор Петрович подозрительно посмотрел на кружку с пивом, пожал плечами и крякнул. – Это самое… Да! Так вот! Хотел я его за такие слова по сусалам извозить, да куда там – он хоть и нашей породы, Соплежуевский, да только ростом по материной линии вышел: я ему на цыпочках еле до пупка достаю. Так что, такой сам кого хочешь по сусалам извозит. Да.

– Ну что делать? – Егор Петрович залпом допил пиво, – Пришлось, конечно, перед гражданами извиниться, да вперед Захара Егоровича бежать – предупреждать встречных, что бы ноги со штиблетами берегли. А то видишь как: хоть и из славного рода Соплежуевых, а ни воспитанности, ни культуры тебе. Прямо сказать дрянь, а не человек!

– Ладно. Пойду я. – Егор Петрович зевнул и спрыгнул со стола, – А то опять будет тапком гонять, что я все его пиво вылакал…

«А и Б сидели на трубе…»

«Гражданин А., находящийся в состоянии сильного алкогольного опьянения, пришел к гражданину Б., так же находящемуся в состоянии сильного алкогольного опьянения.

После совместного распития спиртных напитков, гражданин Б. пригласил в гости свою давнюю знакомую гражданку И., после прихода которой все трое, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, поднялись на крышу многоэтажного дома, и, расположившись на вентиляционной трубе, продолжили распитие спиртных напитков.

В какой-то момент, между гражданином А. и гражданином Б. произошла потасовка, в результате которой гражданин А. упал с крыши здания. Испугавшись уголовной ответственности, гражданин Б. бежал с места происшествия, оставив на трубе труп гражданки И., умершей вследствие сильного алкогольного опьянения.

По данному факту возбуждено уголовное дело. Гражданин Б. объявлен в розыск»

Головная боль

Как-то раз у Олега Евгеньевича с утра пораньше разболелась голова.

– Ну, – болезненно думает Олег Евгеньевич, – Не иначе, как я вчерась лишнего принял.

И так, щасть к холодильнику, выудил из него бутылочку с лекарством «Зверобой», хлоп рюмашку, и чувствует, как лекарство по пищеводу к желудку протекает.

Посидел Олег Евгеньевич малость, болезненно мысленно прислушиваясь к организму, и чувствует, что голове легче не становится.

– Ну, – думает, – Не иначе, как вчерась лишне принятым шампанское было.

И так, хлоп подряд еще две рюмашки «зверобою», и сидит, прислушивается дальше. Но каких-то положительных изменений навроде не замечает.

– Ну, – болезненно думает Олег Евгеньевич, – Не иначе, как вчерась к лишне принятому шампанскому я еще и пивка соизволил.

И так, глыть всю бутылочку лекарства из горла, и дальше сидит, болезненно обмозговывает.

И чувствует, вроде как попускать голову стало, но как-то медленно и неохотно.

– Ну, не иначе, как я вчерась после лишне принятого к Маньке поперши, и, безусловно, опять по голове сковородкой отхватил – она страсть как пьяных не выносит!

Олег Евгеньевич открыл холодильник и выудивши еще одну бутылочку лекарства «Зверобой», откупорил, наполнил рюмашку и подытожил:

– Вечно с этими бабами головная боль!

После чего выпил, и почувствовавши, что головная боль отступает окончательно, почесал на затылке приличную шишку, и замурлыкав какую-то легкомысленную мелодию, стал готовить завтрак.

Ценители

– А не махнуть ли нам по стопочке, Дмитрий Петрович? У меня как раз припасена бутылочка превосходного коньяку.

– Не вижу никаких препятствий, Петр Михайлович! Я бы даже сказал, что с превеликим удовольствием задвинул бы по стопочке, и даже, может быть, и не по одной!

– Право слово чудесно, Дмитрий Петрович! А может тогда уж водочки? У меня имеется прекрасный экземпляр, дожидающийся своего часа во льду.

– Да об чем же речь, Петр Михайлович! Откушать водочки, да с запотевшего графинчика, да под грибок и икорочку – не это ли есть наивысшее удовольствие?

– Прекрасные слова, Дмитрий Петрович! А знаете, у меня припасена бутылочка шикарного бренди – не желаете ли опробовать?

– Ну что вы такое говорите, Петр Михайлович? Как же можно не желать опробовать золотистого нектара? Тем более, что хороший бренди располагает к приятным неспешным беседам.

– Как вы правы, Дмитрий Петрович! Но, было бы совершенно непростительно с моей стороны не предложить вам опробовать так же и превосходного огненного рома – мне на днях прямо из-за морей доставили!

– Огненный ром любые сердца берет на абордаж, Петр Михайлович! И вы правы – было бы ошибкой утаить от меня такой чудесный напиток! Кстати, я предпочитаю пить его исключительно в чистом виде.

– Вы просто настоящий корсар, Дмитрий Петрович! А от настоящего корсара я не могу утаить магического Абсента самой наивысшей крепости, доставленного мне не совсем законным путем. Говорят, что одна только стопка этого полынного напитка, приводит в неистовство разум, заставляя его творить восхитительные и необычные вещи!

– О да! Несколько глотков этого эликсира превращают меня в поэта и художника! Муза, подобная маленькой прекрасной фее, нашептывает мне сюжеты еще ненаписанных романов. И его, кстати, я также предпочитаю пить в чистом виде, безо всяких премудростей и огнепоклонничества.

– Вы необычный человек, Дмитрий Петрович! И мне очень приятно поддерживать с вами дружеские отношения! И я смею надеяться, что и впредь, когда нас выпишут из этого дома скорби, мы с вами продолжим нашу прекрасную дружбу!

– Ничего не имею против, Петр Михайлович! Однако нам пора отправляться на процедуры, так что поговорим после. Всего доброго!

И Михаил Дмитриевич одиноко побрел к серому зданию, на крыльце которого его уже поджидал мужчина в белом халате…

Амбре

– Семен Андреевич, а вам не кажется, что чем-то пахнет?

– Пахнет? Хм… Чем же?

– Ну, принюхайтесь. Неужели не чувствуете?

– Да нет, Мария Витальевна, ничего такого не ощущаю. А что? Чем пахнет-то?

– Да, признаться, Семен Андреевич, я и сама толком не пойму, но пахнет чем-то совершенно исключительным.

– Вот как? Так чем же?

– Если бы я знала, Семен Андреевич, то и не спрашивала бы.

– Резонно. Но все-таки – на что это похоже, Мария Витальевна?

– Да я понятия не имею! Гадость какая-то… Будто стухло что…

– Хм… Стухло? Интересно… Во всяком случае я ничего такого не слышу. А вы уверены в своих ощущениях?

– Не держите меня за дуру, Семен Андреевич! Если я чувствую, что чем-то пахнет, значит действительно чем-то пахнет! И при том довольно омерзительно!

– Странно… А вы, Мария Витальевна, себя вообще как – хорошо чувствуете? Может быть, к примеру, простыли и теперь с вашим обонянием твориться черте что? Такое, знаете ли, бывает при простудах. Особливо если какой-нибудь грипп подцепить.

– Я совершенно здорова, Семен Андреевич! И даже поздоровее вас буду! А то, что вы ничего не чувствуете, то это говорит о том, что проблемы как раз с вашим обонянием! Вы же, небось, запах селедки от запаха котлет не отличите!

– Напрасно вы на меня срываетесь, Мария Витальевна. И если уж говорить об обонянии, то с этим у меня все в порядке. Во всяком случае, тяжеловесное амбре от вашего дешевого парфюма я ощущаю вполне себе явственно. И даже на столько, что, сдается мне, это и есть причина того, что я более ничего не чувствую.

– Если бы, как вы говорите, мой якобы дешевый парфюм перебивал все запахи, то уж я бы и подавно не чувствовала этой мерзости! Ведь парфюм-то на мне!

– Именно, Мария Витальевна! Именно! А свое, простите, то самое, как известно, запахов не распространяет. Так что, пока мы с вами находимся в одном помещении, я, очевидно, так и не смогу узнать, что такое так потревожило ваш чуткий носик.

– Какой же вы хам, Семен Андреевич! Хам и мерзавец! Сравнивая мой парфюм с тем самым, вы наносите мне чудовищное оскорбление, что не дает мне возможности продолжать наше, теперь уже совершенно неприятное, знакомство! И, кроме того, я совершенно не удивлюсь, если источником мерзкого запаха являетесь вы сами! Прощайте!

Мария Витальевна вскочила с софы и бросилась вон из комнаты, громко хлопнув дверью. А Семен Андреевич весело усмехнулся, вытащил из-под софы мертвого кота, вышвырнул его в распахнутое окно и, отворивши шкапчик, выудил из него давно заждавшийся штоф водки.

Анекдот

Одному человеку рассказали анекдот про мужика, который отправился в магазин, надев лыжи. А получилось так, что этому человеку и самому надо было идти в магазин, и, опасаясь насмешек со стороны окружающих, в свете рассказанного анекдота, лыжи он надевать не стал и, как следствие, увяз в сугробе по шею и замерз насмерть.

И надо сказать, что эта история послужила темой для анекдота, который был рассказан другому человеку. И этому другому человеку тоже до зарезу надо были идти в магазин. И помня, к чему привел рассказанный анекдот в случае с первым человеком, он лыжи все-таки надел и… анекдот стал еще длиннее, так как человек в лыжах по среди июля выглядит, по меньшей мере, нелепо.

И, как вы уже, наверное, догадываетесь, обновленная версия анекдота была рассказана третьему лицу, которое, можно сказать, уже стояло на пороге, направляясь в злополучный магазин. И лицо это, выслушав анекдот, сделало для себя соответствующие организационные выводы и прежде, чем выходить из дома все-таки выглянуло в окно, после чего убрало коньки обратно в коробку и оделось согласно погодным условиям.

Так что дальнейшего развития анекдот не получил и это вселяет определенные надежды на будущее человечества.

Искуситель

Ольга Егоровна Эгегеева, в девичестве Зулусская-Бусова, сидела на кухне и, попыхивая папиросой, пила водку граненым стаканом и закусывала селедочным плавником.

Кроме нее на кухне более никого не было, не считая кота Чешуя, и деловитых тараканов, коих Чешуй лениво придавливал лапой, случись тем пробегать слишком близко.

Ольга Егоровна пила водку малюсенькими глотками, будто в стакане у нее не водка, а крепкий кипяток. Пила водку и совершенно ни о чем не думала, так как думать ей особо было не о чем, как человеку, у которого жизнь, что называется, удалась и все желаемые высоты достигнуты. И от осознания сего факта, у Ольги Егоровны на душе было немножечко грустно, но меж тем вполне себе удовлетворительно.

– Позвольте разделить Ваше одиночество? – раздался тихий вкрадчивый голос, и перед Ольгой Егоровной из воздуха материализовался довольно препротивный старикашка с чересчур елейным лицом.

– Опять приперся, старый пень… – устало произнесла Ольга Егоровна. – И какого лешего тебе опять надо?

– Не извольте беспокоиться, любезная Ольга Егоровна! – старичок уселся на табурет, и, сдвинув со стола селедочные плавники и бутылку, выложил из портфеля перед Ольгой Егоровной стопку исписанных листков. – Это – Вам!

– Что это? – поморщившись, спросила Ольга Егоровна, брезгливо взяв двумя пальцами один лист.

– Ну как-же, как-же! – суетливо воскликнул старичок. – То самое, о чем Вы так долго мечтали: теплые моря, песчаные пляжи, пальмы… Танго со смуглым мулатом, брызги шампанского, кабриолет… Словом все, что вам так и не дала эта жизнь.

Ольга Егоровна недоверчиво окинула старичка взглядом, наполнила стакан до краев и залпом выпив, закурила папиросу.

– А тебе почем знать, о чем я мечтала? – спросила она грозно. – А может все, о чем я мечтала – давно уже сбылось? А? Как тебе такое, старый пень?

– Ну, не стоит сердиться, любезная Ольга Егоровна, – примирительно сказал старичок. – Я охотно верю, что Вы, как женщина, скажем так, не ординарная, вполне себе могли мечтать об том, чтобы в расцвете жизни сидеть в одиночестве на кухне и пить водку, разговаривая с Чешуем. Охотно верю, но не понимаю.

– А тебе и не зачем понимать! – угрюмо произнесла Ольга Егоровна. – Это моя жизнь, и она меня вполне устраивает. А всякие «понимальщики» могут катиться к чертовой матери!

– Ну, полно Вам, Ольга Егоровна! Полно… – старичок порылся в портфеле и вытащил чернильный прибор. – Я же все знаю. Вам просто настолько все опротивело, что Вы решили, что вот этот вот, простите за вольность, гадюшник – и есть предел Ваших мечтаний. Но уверяю Вас – это, мягко говоря, не правда. И Вы в этом убедитесь сразу же, как только мы подпишем окончательный договор.

Ольге Егоровне на мгновение представилось, как она мчит на кабриолете навстречу морю, на берегу которого в роскошном бунгало черноокий Аполлон в ожидании ее разливает шампанское по бокалам…

Ольга Егоровна снова наполнила стакан до краев и залпом выпила.

– Ладно, старый пень, давай сюда свои писульки!

Старичок пододвинул стопку листков поближе к Ольге Егоровне и протянул перо.

– Нужно подписать тут, тут и тут, – сказал он, указывая на нужные места на листках.

Ольга Егоровна еще раз смерила его взглядом, и решительно схватив перо, размашистым росчерком поставила все подписи.

– Ну вот и чудненько, любезная Ольга Егоровна, – старик спешно убрал в портфель листки и чернильный прибор, и, улыбнувшись, вытащил из него бутылку коньяку: – Не плохо бы вспрыснуть удачное окончание нашего дела, а?

– Неплохо-то – неплохо, но когда я увижу деньги? – спросила Ольга Егоровна, откупоривая бутылку.

– Не извольте беспокоиться, любезная Ольга Егоровна – как и договаривались: завтра утром вся сумма до копеечки поступит на Ваш счет!

– Лучше бы наличными… – пробормотала Ольга Егоровна, разливая коньяк по стаканам.

– Ну что Вы, любезная Ольга Егоровна! Какие в наши дни наличные? Это же уже прошлый век! И Вы же не станете спорить, что расчеты через банки гораздо надежнее и безопаснее, нежели если бы я к Вам заявился с чемоданом денег?..

– Ладно. Давай, старый пень!..

Ольга Егоровна стукнула стаканам о стакан старичка и залпом выпила.

И тут же по всему ее телу пробежала судорога, она захрипела, схватилась за горло и через мгновение упала замертво.

Старичок осторожно пихнул безжизненное тело носком ботинка, усмехнулся и, достав телефон, набрал номер:

– Алло! Да, это я. Все готово. Да, подписала. Выставляйте квартиру на продажу. И пришли Семена – надо бы прибраться. Да по шустрее!

Старичок спрятал телефон, почесал за ухом безмятежного Чешуя, и, перешагнув труп, удалился.

Анонимная посылка

Сергей Петрович отправил Егору Кузьмичу анонимное письмо. То есть даже не совсем письмо, а целую бандероль. Даже, скорее, посылку. И уж если идти до конца, то не отправил, а подложил под дверь и, позвонивши в звонок, дал дёру.

И вот Егор Кузьмич открывает двери и видит коробку размером с приличный телевизор. А на коробке химическим карандашом довольно коряво и к тому же с ошибками написано: «АНАНИМКА». А чуть ниже, чтобы было ясно кому сие предназначено, таким же корявым почерком выведено: «ЕГОРУ КУЗМИЧУ ЛИЧНА ВРУКИ» и три палки, долженствующие, по всей видимости, означать восклицательные знаки.

– Хм… – произнес Егор Кузьмич, заглянув в лестничный пролет в надежде разглядеть посыльного, не выполнившего условие доставки «ЛИЧНА ВРУКИ», но подъезд был пуст, так как Сергей Петрович знал толк в приличном «дёре».

– Хм… – снова произнес Егор Кузьмич, осторожно пихнув коробку ногой: судя по тому, как коробка легко отъехала в сторону, внутри явно был не телевизор.

– Хм… – в третий раз произнес Егор Кузьмич, решивший все-таки «ЛИЧНА» коробку не открывать, а на всякий случай поручить это дело милиции.

Приехавшие на осмотр подозрительного предмета милиционеры тоже принялись хмыкать на все лады, пока, наконец, самый смекалистый из них не предложил выстрелить в коробку из нагана. И возможно они так бы и поступили, если бы Егор Кузьмич резонно не поинтересовался бы о том, что бывает с бомбой, если в нее, к примеру, стреляют.

Тут милиционеры снова принялись задумчиво хныкать на все лады, и снова самый смекалистый остановил хмыканье свежей идеей:

– Если в бомбу выстрелить из нагана, то она, безусловно, может всех поранить, а вот если ее выбросить в окно, то тогда мы окажемся вне зоны досягаемости ее зловредного действия, – сказал этот смекалистый милиционер, рассчитывая видимо на какое-нибудь поощрение в виде грамоты за смекалку и находчивость, и без лишних слов распахнул окно на лестничной площадке и выбросил в него коробку.

– Вот видите, – радостно сказал смекалистый милиционер, – Мы даже не услышали взрыва!

– Хм… – сказали остальные милиционеры и, похлопав смекалистого по плечу, все вместе уехали ловить какого-то жулика.

– Хм… – произнес Егор Кузьмич и, пожавши плечами, вернулся в квартиру.

А хмыкал ли Сергей Петрович, неизвестно зачем затеявший всю эту канитель – нам неизвестно. Как, в общем-то, и то, что было в той таинственной анонимной посылке.

Аппетит

– Вы, Петр Ильич, напрасно не кушаете! – сказал Лев Николаевич, с чавканьем обгладывающий куриную ногу. – Если не будете кушать, то совсем зачахнете! Это я вам со всей ответственностью заявляю!

– Да уж не беспокойтесь обо мне, Лев Николаевич, – сказал Петр Ильич с некоторой брезгливостью рассматривая Льва Николаевича. – Уж как-нибудь да не зачахну. А вот вы бы, как раз, и не налегали так, а то, как бы с животом потом не маяться…

– Ну чего же мне маяться? – Лев Николаевич оторвал от курицы вторую ногу. – У меня желудок, если хотите знать, ого-го! Все что угодно переварит и еще попросит! Я вот на спор даже медяки глотал, пятикопеечные – и ничего, переварились!

– Что вы говорите! – Петр Ильич усмехнулся и скрестил руки на груди. – А костыль смогли бы?

– Какой костыль? – Лев Николаевич удивленно уставился на Петра Ильича. – О чем это вы?

– Ну обычный костыль такой. Железный. – Петр Ильич немного скривился, увидев, как по небритому подбородку Льва Николаевича потекла жирная слюна. – Железнодорожный костыль, каким рельсы к шпалам прибивают. Смогли бы?

– Что смог бы? – Лев Николаевич, заметив взгляд Петра Ильича, обтер жирной рукой подбородок. – Что-то я не пойму вас. При чем тут костыль вообще?

– Ну вы же говорите, что у вас желудок ого-го, и даже пятки медные переваривает, – Петр Ильич посмотрел на носы своих ботинок, – Вот я и спрашиваю: смогли бы вы костыль переварить или нет.

– Ах вот вы о чем! – Лев Ильич продолжил чавкать куриной ногой. – Иронизируете. И напрасно! Я вот сейчас курочки поем и буду чувствовать себя архипревосходно. А вы голодным останетесь, со своей иронией.

– Ну что вы! Какая уж тут ирония? – Петр Ильич пристально посмотрел на Льва Ильича. – Простой интерес и не более. Я просто никогда еще не видел, чтобы с таким аппетитом ели сырую неощипанную курицу. Вот я и подумал, что вам, в сущности, все равно что есть: что медяки, что костыли, что еще какую-нибудь дрянь. И остается только восхищаться вашим необыкновенным желудком. А сейчас, простите, мне надо в уборную, так как мой рассудок более не может выдерживать этого чудовищного зрелища. Честь имею!

И Петр Ильич выскочил из купе.

Арест

Иннокентия Эрнестовича пришли арестовывать. То есть, он еще не догадывался о трех хмырях в штатском за дверью, так как крепко спал. Но сразу все понял, как только решительный раздался стук в дверь.

Соскочив с кровати, Иннокентий Эрнестович на цыпочках подбежал к двери и затаил дыхание.

– Ну что, товарищи, – раздался хриплый голос за дверью, – Будем ломать?

– Не возражаю, – ответил другой голос, и тут же дверь затрещала от сильнейших ударов, как если бы кто-нибудь пытался высадить ее плечом.

Иннокентий Эрнестович рванул в комнату, сгреб в охапку одежду и сиганул в окно. Удачно приземлившись на газон, он быстро оделся, принял важный вид, и, чинно проследовавши в свой подъезд, поднялся на этаж.

Дверь в квартиру оказалась целой и запертой, а самих хмырей в штатском и след простыл.

– Вот черт! – выругался Иннокентий Эрнестович.

Он отпер входную дверь, вошел в квартиру, разделся, прошел на кухню, отыскал среди груды бутылок из-под водки недопитую, залпом осушил и закурил папиросу.

– Из-за этих дурацких снов, я себе когда-нибудь шею сверну! – сказал Иннокентий Эрнестович. – Арестовывать меня…

Но слов своих он не закончил – в дверь решительно постучали и он тут же опять сиганул в окно.

Бардак

– Экий бардак! – воскликнул Федор Игнатьевич, заглянувши в спальню.

– Немедленно закройте дверь, наглец! – крикнула лежащая на кровати нагая Елизавета Никифоровна, пряча под одеяло какого-то подозрительного типа. – Как вы посмели врываться сюда?!

– Ухожу, ухожу, ухожу, – с заискивающей улыбкой пробормотал Федор Игнатьевич, и, быстро захлопнув дверь, громко добавил: – Но каков бардак, а!

– Подите вон, свинья! – крикнула из спальни Елизавета Никифоровна, и судя по стуку, кинула в дверь туфель.

– Да ушел уже! – крикнул Федор Игнатьевич, скривив зверскую рожу.

Громко топая и бормоча «Ох, бардак», он удалился на кухню, где выудивши из шкапчика бутылку водки, осушил ее из горла в один присест. После чего закурил папиросу и, усевшись на подоконник, стал задумчиво смотреть в окно, что-то тихо бормоча о бардаке, женской неверности и послать все к чертовой матери.

И, видимо, последнее так овладело его мыслями, что он встрепенулся, выбросил окурок в форточку, и спрыгнув с подоконника, решительно направился в кладовку. И вскоре стойкий запах керосина заполнил всю квартиру…

***

– Ну, что там, Семенов?

– Да все выгорело под чистую, Павел Михалыч. Судя по тому, как полыхало – натуральный поджог. Да и дверь в спальню, где нашли обгоревшие трупы мужчины и женщины, оказалась подпертой снаружи. У них не было ни шанса спастись…

– Ну и что думаешь? Муж не вовремя из командировки вернулся?

– Нет, Павел Михалыч, соседи сообщили, что женщина была не замужем. Так что тут другое. Возможно, кто-то из ревнивых ухажеров… Будем устанавливать круг знакомств – может и всплывет кто…

– Н-да… А этот тут откуда?..

– Соседи говорят – здесь жил. Повезло, бродяге – видимо в момент пожара улизнул как-то…

– Иди сюда, болезный! Кис-кис-кис…

– Мр-р-р, – мурлыкнул Федор Игнатьевич, потерся о сапог милиционера, и добавил неопределенно: – Мр-р-бар-р-да-у-у-у…

Беглый покойник

Петр Лукич пришел с утра на работу и обомлел: прямо перед ним на столе лежал нагой труп неизвестного мужчины.

– Ах, ты ж! – воскликнул Петр Лукич. – Мили…

Тут он осекся, так как вспомнил, что уходил давеча с работы последним, и поэтому все подозрения безусловно падут на него.

– Что же делать-то?

Петр Лукич посмотрел на часы и тут же принял решение: он всегда появлялся на работе за час, тогда как его коллеги, как правило, на час опаздывали, так что время было – отыскав в шкафу подходящий мешок, упаковал в него труп, и, погрузивши в багажник авто, вывез за город.

Вернулся он на работу совершенно потерянный и с опозданием на час, из чего коллеги сделали вывод, что Петр Лукич заболел.

Тот не стал их разубеждать, и отпросившись у начальства, поехал домой, посетив по дороге гастроном, где прикупил «лекарств» в изрядных количествах.

Проснулся Петр Лукич утром, в довольно бодром расположении духа. Принял душ, плотно позавтракал и отправился на работу.

– Святые угодники! – вскричал в ужасе Петр Лукич, обнаружив вчерашний труп на столе. – Что за шутки?!

Спешно упаковав труп в мешок, он вывез его за город, и вернулся на работу, с опозданием на час. Там он вновь сказался больным, и, отпросившись, уехал через гастроном домой.

На следующее утро, Петр Лукич ехал на работу с нехорошими предчувствиями, и оказался прав: злосчастный труп безмятежно покоился на столе!

Петр Лукич изможденно простонал, и вытащивши из шкафа бутылку медицинского спирта, осушил подряд три стограммовые мензурки, после чего обессилено упал в кресло и закурил.

– О! Здравствуйте, – весело сказал вошедший милиционер. – Что за чудеса в вашем морге, что покойник от вас который день сбегает? Вы уж, дорогой мой судмедэксперт, будьте добры – вскройте его, наконец, пока опять не сбежал. А то мы так экспертизы и не дождемся.

Милиционер весело козырнул, и, насвистывая, вышел. А Петр Лукич тряхнул головой, посмотрел в зеркало, и, хлопнув себя по лбу, радостно выдохнул.