Наследники

Я усмехнулся, сжимая хрустальный бокал с водой так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ещё немного – и бокал треснет.

– Я не ломаю людей, Ян, – возразил я спокойно. – Я просто расставляю их по местам согласно их истинной ценности. Это честно.

– Конечно, конечно, – протянул Ян и снова закрыл глаза, возвращаясь к музыке.

Я смотрел, как Василиса ищет место, где можно присесть. Все столики были заняты – каждый до последнего стула. Когда она с надеждой подходила к кому-то, ученики либо просто ставили дорогие сумки на свободные стулья, либо демонстративно отворачивались, делая вид, что не замечают её существования. Это была тихая, идеально скоординированная травля, отрепетированная до мелочей. Эксперимент бабушки начинал приносить свои первые, сладкие плоды.

И тут она совершила ошибку. Роковую ошибку.

Она увидела пустой стол в самом центре столовой, щедро залитый солнечным светом из высоких окон. Стол, на котором стояла маленькая изящная ваза с одной единственной чёрной розой. Только одной.

– Нет… – прошептал Марк, резко подавшись вперёд и чуть не опрокинув бокал. – Она же не…

– Она делает это, – Тимур расплылся в широкой хищной улыбке, потирая руки. – Боже, она садится за стол Громова. Представление начинается.

Я медленно встал с места, не спуская взгляда с Василисы.

В столовой воцарилась такая мёртвая тишина, что стало слышно, как гудит вентиляция.

***

Василиса Кузнецова

Столовая Академии больше напоминала ресторан со звездой Мишлен, чем обычную студенческую забегаловку. Вместо привычных пластиковых подносов – тяжёлый фарфор с золотой каёмочкой. Вместо чая из бака – свежевыжатые смузи из витграсса, которые, честно говоря, на вкус напоминали газонную траву.

Я нашла пустой стол у окна и на секунду задумалась.

– Странно. Почему здесь никто не сидит? – мелькнула мысль, пока я опускала поднос на стол.

Место было просто идеальным. Солнце приятно грело спину, вид на парк открывался потрясающий, а чёрная роза в хрустальной вазе в центре стола выглядела стильно, хоть и слегка мрачновато.

Когда я откусила первый кусок пирожка с капустой, привезённого из дома, я поняла – что-то не так. Гул в зале стих так резко, будто кто-то выключил звук пультом от телевизора. Даже звон вилок прекратился.

Они вошли.

Артём Громов шёл первым. Его походка была уверенной, хищной, такой, будто каждый его шаг стоил миллионы. Причём так и было, если честно. Он не смотрел на учеников, он смотрел сквозь них, будто они были просто частью интерьера. Дорогого интерьера, но всё-таки просто фоном.

Но когда его взгляд наткнулся на меня, сидящую за столом, он резко остановился, словно врезался в невидимую стену.

Его свита – Марк, Тимур и Ян – замерли за его спиной, как статуи. Очень дорогие статуи в итальянских костюмах.

Артём подошёл медленно, не спеша. Тишина стала такой густой, что я слышала, как где-то в груди колотится моё сердце. Он смотрел на меня так, будто я была насекомым, которое по ошибке заползло в его личную коллекцию бриллиантов. Причём самым наглым насекомым на свете.

– Встань, – голос был тихим, почти интимным, но от него по коже пошли мурашки величиной с гусиное яйцо.

– Здесь не занято, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, и делая вид, что спокойно доедаю. – В столовой триста человек, и это единственный свободный стол.

– Ты знаешь, что означает эта роза? – спросил он, указав взглядом на чёрный цветок. Голос был низким, в нём вибрировала скрытая угроза, как натянутая струна.

– Символ плохого вкуса в оформлении интерьера? – предположила я, старательно пережёвывая капусту. – Или это такой готический шик?

Кто-то в зале тихонько ойкнул.

Артём наклонился ближе. Запах его парфюма – холодная хвоя и дорогая кожа – резко ударил в нос. Пахло деньгами. Очень большими деньгами.

– Это символ того, что это место – не для тебя, – произнёс он медленно, чеканя каждое слово. – Этот стол пуст не потому, что мест в столовой нет. А потому, что никто не смеет осквернять его своим присутствием. Понимаешь разницу?

– Ой, извини, – я театрально округлила глаза. – Я не знала, что твоя пятая точка настолько священна. Может, мне поклониться три раза? Или отдать тебе половину пирожка в качестве искупительной жертвы? У меня ещё один с картошкой есть, если интересно.

Кто-то в зале громко охнул. У кого-то из рук со звоном упала вилка на фарфоровую тарелку.

Артём замер, будто его заморозили. Его глаза потемнели, превратившись в две бездонные чёрные воронки. Он медленно наклонился к моему лицу, так близко, что я видела отражение своего слегка испуганного лица в его зрачках.

– Ты думаешь, что если ты спасла человека, то ты теперь неприкасаемая? – прошептал он так тихо, что только я могла слышать. – Ты здесь – никто. Просто статистическая ошибка. И я сделаю так, что каждый вдох в этом здании будет причинять тебе боль. Обещаю.

В зале кто-то громко и нервно икнул.

– Это мой стол, – он сделал шаг вперёд, вторгаясь в моё личное пространство. – В этой Академии нет ничего «общего», Кузнецова. Запомни это. Здесь всё принадлежит мне. Либо по праву собственности, либо по праву силы. Выбирай, какой вариант тебе понятнее.

Я почувствовала, как во мне закипает та самая ярость, которая когда-то заставила меня прыгнуть в ледяную Неву за чужим человеком. Я медленно взяла свой пирожок и демонстративно откусила приличный кусок, глядя ему прямо в глаза.

– Вкусный, кстати. С капустой и укропчиком. Хочешь попробовать? – я протянула ему контейнер с самым невинным видом.

Артём протянул руку и медленно, не отводя взгляда, взял один из моих пирожков. Поднёс к носу, принюхался.

– Капуста? – он брезгливо приподнял бровь, как будто я предложила ему дохлую мышь. – Ты кормишь этим себя? Неудивительно, что у тебя такие… примитивные мысли и вкусы.

Он сжал кулак, и мой пирожок превратился в бесформенное месиво. Он небрежно бросил его на пол, прямо на мои старые кеды.

– Встань и уйди. Прямо сейчас. Пока я не распорядился, чтобы тебя вынесли отсюда вместе с этим мусором.

Я почувствовала, как слёзы предательски закипают в глазах, но я заставила их застыть. Рыдать при всех? Ни за что. Я медленно поднялась, чувствуя на себе взгляды всего зала. Все смотрели на меня. На «нищебродку», которую только что поставил на место принц.

Я взяла стакан с томатным соком со своего подноса. Рука дрожала, но я сжала пальцы крепче.

– Знаешь, Громов… – я сделала паузу для драматического эффекта. – Твои деньги не делают тебя выше других. Они просто делают твоё будущее падение более громким и болезненным. Запомни это.

И я вылила сок прямо на стол, целясь в самый центр. Ярко-красное пятно медленно расплылось по белоснежной скатерти, заливая чёрную розу в вазе.

– Приятного аппетита, ваше высочество.

Я развернулась и пошла к выходу под гробовым молчанием. Спина горела от сотен взглядов.

***

Артём Громов

Красное пятно.

Оно стояло перед моими глазами, даже когда я уже вышел из столовой и шагал по коридору. Яркое, безобразное, наглое томатное пятно на белоснежном дамасском льне, который ткали вручную монахини в какой-то итальянской провинции. За три тысячи евро за метр.

Я шёл по мраморному коридору, и мои шаги гулким эхом отдавались от высоких стен. Студенты, попадавшиеся мне навстречу, вжимались в стены, словно пытались стать частью дорогой венецианской штукатурки. Они чувствовали исходящую от меня вибрацию злости.

Это была не просто обычная злость. Это было чувство, будто меня публично вываляли в грязи, облили помоями, хотя ни одна капля сока не попала на мой пиджак от Brioni.

– Артём! Эй, подожди! – голос Марка звучал где-то далеко за спиной, но я не остановился и даже не обернулся.

Я рванул массивную дубовую дверь с позолоченной табличкой «Золотые львы». Замок послушно щёлкнул, подчиняясь биометрии моей ладони.

Я влетел в наше лобби – просторный зал на верхнем этаже с панорамным остеклением, итальянскими кожаными диванами и барной стойкой из редкого бразильского оникса. Здесь всегда пахло дорогим деревом, кожей и спокойствием. Здесь была моя территория, моя крепость. Но сегодня я принёс сюда хаос.

Первым делом я сорвал с себя пиджак и со всей силы швырнул его на диван. Он казался мне грязным. Всё вокруг казалось грязным после этой встречи.

– Ааааа! – крик вырвался из горла сам собой, неконтролируемо.

Я схватил со стеклянного столика хрустальный графин с водой и со всей дури запустил его в противоположную стену. Дорогущий богемский хрусталь разлетелся на тысячи сверкающих осколков, осыпав паркетный пол дождём из стекла и воды. Звук разбивающегося предмета на секунду принёс облегчение, выпустил пар. Но лишь на секунду.

Следом в лобби один за другим вошли остальные. Марк, как ни в чём не бывало, небрежно перешагнул через лужу и осколки, направляясь прямиком к бару. Тимур аккуратно закрыл дверь на замок изнутри и прислонился к ней, скрестив руки на широкой груди. Ян молча прошёл к роялю Steinway в углу и устало сел на банкетку, даже не взглянув на учинённый мной погром.

– Это было… эффектно, – нарушил тишину Марк, неторопливо наливая себе содовую в высокий бокал. В его голосе плясали нескрываемые смешинки, и это бесило меня ещё больше. – Ты видел её лицо, Тёма? Она даже бровью не повела. Даже не моргнула. «Приятного аппетита, ваше высочество». Боже мой, это точно войдёт в историю Академии золотыми буквами. Девочка-нищебродка в кедах уделала самого Громова стаканом томатного сока.

– Заткнись немедленно! – рявкнул я, резко поворачиваясь к нему. – Она никого не уделала! Она… она просто чокнутая! Совершенно ненормальная! Вы вообще видели, что она мне предложила?!

Я начал нервно мерить шагами комнату, размахивая руками, как заведённый.

– Пирожок! Самый обычный пирожок! С капустой! – я выплюнул это слово так, будто оно было самым грязным ругательством. – Она протянула мне этот жирный кусок теста, пропитанный дешёвым подсолнечным маслом, от которого воняет базаром, и спросила, хочу ли я! Мне! Человеку, у которого личный шеф-повар стажировался три года у самого Гордона Рамзи! Она вообще в своём уме? Она думала, я стану это жрать?!

– Ну, пах он, кстати, неплохо, – задумчиво пожал плечами Тимур, усмехаясь в усы. – Домашний такой, тёплый.

Я резко остановился посреди комнаты и уставился на Тимура испепеляющим взглядом.

– Ты сейчас серьёзно? Тимур, очнись, приди в себя! Это вообще не про еду. Это про иерархию! Про законы этого мира! Она нарушила фундаментальный закон природы. Лев не ест с одного стола с мышью. Никогда. А она не просто села за мой личный стол. Она попыталась накормить меня объедками, как бродячую собаку, а потом… потом залила всё это дешёвым соком, как последняя…

Слов не хватало. Я рухнул в кожаное кресло, закрыв лицо ладонями. Перед внутренним взором снова и снова прокручивалась эта картина: её дерзкий, совершенно бесстрашный взгляд, вздёрнутый подбородок, старая жёлтая куртка с потёртыми рукавами. Она не боялась меня. Совсем. В её глазах не было того священного трепета, который я привык видеть у всех окружающих с пяти лет.

– Знаете, что самое отвратительное во всём этом? – я глухо проговорил сквозь пальцы. – Она смотрела на меня сверху вниз. Понимаете? Сидя на обычном стуле, она каким-то образом умудрялась смотреть на меня сверху вниз. Как будто это я – жалкий и ничтожный, а не она. Я – Громов!

Ян тихо, почти нежно коснулся клавиш рояля. Прозвучал тревожный, немного диссонирующий аккорд.

– Возможно, потому что в тот момент ты и правда выглядел как избалованный ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку, Артём, – очень тихо сказал он, глядя куда-то в сторону.

Я резко поднял голову, уставившись на него.

– Что ты сейчас сказал?

– Она искренняя, – продолжил Ян, всё так же глядя в ноты на пюпитре. – Она предложила тебе еду не для унижения. Она правда думала, что ты, может быть, голоден. Или зол, и еда тебя успокоит. В её простом мире обычная еда – это искренний жест примирения, заботы. А ты растоптал это, причём буквально. Ты повёл себя не как король, а как обычный варвар.

– Варвар?! – я вскочил с кресла, чувствуя, как горячая кровь приливает к лицу. – Я – Громов! Я владею этим зданием целиком, этим паркетом, этими стенами, даже воздухом, которым вы все дышите! А она – системная ошибка в программе! Плесень, которая случайно заползла в мой идеальный, стерильный дом! И если я не вычищу её прямо сейчас, она разрастётся по всей Академии, как грибок!

Я решительно подошёл к панорамному окну. Весь вечерний Петербург лежал подо мной, серый и покорный. Огни фонарей уже начали зажигаться. Но где-то там, внизу, сейчас ходила эта странная девчонка в старых кедах, которая посмела испортить мне настроение и день. Первая за много лет.

– Она думает, что это какая-то игра? – прошептал я, глядя на своё смутное отражение в вечернем стекле. – Она думает, что может просто прийти сюда, в мой мир, показать дешёвый характер и стать героиней какого-то убогого романа про Золушку? Нет. Я лично покажу ей настоящую реальность. Жестокую реальность.

Я резко развернулся к друзьям. Моё лицо снова стало холодной, абсолютно бесстрастной маской. Ярость никуда не делась, она просто ушла внутрь, глубоко, превратившись в ледяной расчёт.

– Тимур, – мой голос звучал на удивление спокойно, и от этого неестественного спокойствия даже Марк перестал улыбаться и поставил бокал. – Доставай «Чёрный конверт». Немедленно.

Тимур резко выпрямился, его лицо моментально стало серьёзным.

– Ты точно уверен, Артём? Мы не использовали Метку уже год. Целый год. Последний парень, который её получил, закончил нервным срывом и переводом в другую школу. Она всего лишь девчонка. Может быть, просто хорошенько припугнём, и она сама уйдёт?

– Нет, – я решительно подошёл к массивному письменному столу, взял золотую ручку с пером и придвинул к себе лист плотной чёрной дизайнерской бумаги. – Припугнуть – это для обычных, серых людей. А её нужно полностью уничтожить. Морально, социально, психологически. Я хочу, чтобы, когда она открыла свой жалкий шкафчик, она сразу поняла, что её жизнь в этих стенах окончательно закончилась. Что ей здесь больше нет места.

Я быстро и чётко вывел на бумаге каллиграфическим почерком два слова: «ТЫ – ЦЕЛЬ».

– Но запомните все, – я поднял указательный палец, строго глядя на друзей по очереди. – Никто не должен её трогать физически. Ни одного синяка, ни одной царапины. Я категорически не хочу никакой уголовщины и разбирательств. Я хочу изоляции. Полной, абсолютной, тотальной. Пусть она станет невидимкой в этих стенах. Пусть с ней вообще никто не говорит, не здоровается. Пусть её вещи таинственно исчезают и появляются в самых неожиданных местах. Пусть она каждую секунду чувствует себя призраком, которого никто не видит и не слышит.

Марк восхищённо присвистнул, с интересом глядя на чёрный конверт.

– Жестоко. Даже для тебя, Тёма. Но, честно признаюсь, мне очень интересно, на какой именно день она окончательно сломается и приползёт к тебе на коленях просить прощения. Ставлю на третий день.

– Она не приползёт, – вдруг совершенно уверенно сказал Ян, медленно закрывая крышку рояля. – Никогда. И именно это тебя пугает больше всего на свете, Артём. Правда ведь?

Я демонстративно проигнорировал его слова, аккуратно запечатывая конверт красным сургучом. В пламени высокой свечи воск медленно плавился и капал, как моё терпение. Я с силой прижал к мягкому воску тяжёлую золотую печать с выгравированным изображением оскалившегося льва.

– Завтра с рассветом начнётся настоящая охота, – холодно сказал я, небрежно отбрасывая запечатанный конверт на стол. – И я лично прослежу за каждым этапом, чтобы эта наглая «булочка с капустой» превратилась в мелкие жалкие крошки.

***

Василиса Кузнецова

Вечером, когда занятия закончились, я подошла к своему шкафчику, чтобы забрать вещи и наконец-то свалить отсюда. Я была измотана так, будто разгружала фуры с мукой, а не сидела за партой в школе для мажоров. Всё, чего я хотела – это вернуться в нашу тёплую пекарню, где пахнет корицей и ванилью, и обнять Соню.

Я приложила карту к замку. Дверца со щелчком открылась, как в каком-то шпионском фильме. Вот только внутри меня ждал не секретный файл, а чёрный конверт. Он лежал на моей потрёпанной сумке, как ворон на снегу. На конверте красным сургучом была оттиснута печать – голова льва, оскалившаяся прямо мне в душу.

Я взяла конверт в руки и посмотрела на него ещё раз, прищурившись. Плотная дизайнерская бумага. Золотое тиснение, переливающееся в свете люстр. Настоящий сургуч, который, наверное, стоил как моя месячная стипендия.

– Господи, – пронеслось в голове. – Они что, запечатывали это при свечах, сидя в бархатных камзолах и попивая вино из хрустальных бокалов? Какой век на дворе? У них есть айфоны последней модели, но угрозы они шлют почтой, как в Хогвартсе для маньяков.

Я почувствовала, как по спине пробежал настоящий холод – не метафорический, а самый что ни на есть физический, будто кто-то провёл ледяным пальцем от затылка до поясницы. Это не была шутка. Это было похоже на объявление войны, только написанное на дорогой бумаге.

В этот момент я услышала, как за моей спиной синхронно, словно по команде невидимого дирижёра, захлопнулись десятки других шкафчиков. Звук разнёсся по коридору эхом. Ученики, стоявшие неподалёку, замерли и смотрели на меня с каким-то странным выражением лиц – жуткая смесь ужаса и предвкушения. Как будто я была главной героиней реалити-шоу «Последний герой», и все уже знали, что меня сейчас выкинут с острова.

Руки слегка дрожали, но я заставила себя вскрыть конверт. Внутри был только один листок. Чёрная бумага, на которой золотыми буквами, явно нанесёнными каллиграфом (да-да, у них, видимо, есть личный каллиграф на окладе), было выведено всего две страшных слова:

«ТЫ – ЦЕЛЬ»

Злость, горячая и колючая, как кипящее масло, начала вытеснять страх. Знаете, есть такой момент, когда ты настолько выходишь из себя, что становишься спокойной? Вот это был именно он.

Я резко развернулась. Толпа учеников, стоявшая позади меня, синхронно отшатнулась, как морская волна. Парень с модной стрижкой, стоявший ближе всех, побледнел так, будто я достала не бумажку, а гранату с выдернутой чекой.

– Что уставились? – гаркнула я, и мой голос эхом отлетел от мраморных стен, наверное, долетев до кабинета директора. – Никогда не видели макулатуру? Или ждёте, что я сейчас растворюсь в воздухе от страха? Может, вам попкорн принести, чтобы удобнее было наблюдать?

Никто не ответил. Тишина была такая, что слышно было, как где-то капает вода из крана в туалете. Они смотрели на меня как на ходячий труп. Как на персонажа фильма ужасов, который ещё не знает, что он следующий на очереди к маньяку с бензопилой.

Девчонка слева дёрнулась, хотела что-то сказать, но её подруга схватила за руку и дёрнула назад, будто оттаскивая от края обрыва.

– Клоуны, – громко резюмировала я, окидывая взглядом всю толпу. – Богатые, напудренные клоуны в дизайнерской одежде.

Я скомкала конверт, бумага была такой плотной, что сопротивлялась, как жестяная банка, и швырнула его в ближайшую урну. Урна была сенсорной – её крышка вежливо, почти с лёгким поклоном, открылась, проглотила «смертный приговор» от Артёма Громова и так же церемонно закрылась. Даже мусорные баки здесь были с претензией на аристократизм.

– Идём, – сказала я сама себе, театрально поправляя лямку рюкзака, который на фоне их кожаных сумок «Луи Виттон» выглядел как дальний родственник с деревни. – Мне ещё хлеб печь. А то родители подумают, что я тут в покер на миллионы играю.

Я шла к выходу, стараясь держать спину прямой, как балерина на выпускном, хотя колени предательски дрожали, словно я только что сдала экзамен по высшей математике. Но я знала одно: если я побегу, они победят. А я не собиралась сдаваться. Поэтому я шла медленно, нарочито медленно, намеренно громко шаркая своими старыми зимними кедами по их драгоценному паркету, который, наверное, стоил как квартира.

Я шла к выходу, чувствуя на себе сотни взглядов. В них не было жалости. Ни капли. Только холодное, животное предвкушение зрелища. Как будто все они уже купили билеты на представление под названием «Как сломают новенькую».

На улице меня ждал Майбах. Михаил стоял у двери, его лицо было серым.

– Садись быстрее, – бросил он, оглядываясь по сторонам, будто мы грабили банк. – Не светись.

Когда мы выехали за ворота Академии, я открыла окно и подставила лицо холодному питерскому ветру. Он обжигал щёки, и от этого становилось легче дышать.

– Михаил, – позвала я, глядя на проплывающие мимо дома.

– Да, Василиса?

– Что делают с теми, кто получает чёрный конверт? Ну, в смысле, что реально делают? Или это просто понты?

Михаил помолчал. В зеркале заднего вида я видела, как он сжал челюсти.

– Это случается редко, – Михаил вздохнул так тяжело, будто на его плечи только что положили мешок цемента. – Последний раз чёрный конверт давали год назад. Тот парень… он уехал из страны через неделю. Родители срочно отправили его к родственникам в Канаду. И правильно сделали. Берегись, Василиса. Теперь за тобой будет охотиться вся школа. Это как игра, понимаешь? А Львы будут просто смотреть на это из своего лобби, попивая кофе и ставя ставки.

Я достала телефон и написала Соне одну фразу: Мелкая, расчехляй свои сервера. Кажется, мне понадобится твоя помощь раньше, чем мы думали.

Соня уже прислала мне сообщение. Я открыла его и рассмеялась – в первый раз за весь этот чёртов день.

Ответ поступил через пять минут.

– Вася, я взломала их внутренний форум. У них там тотализатор, как на собачьих бегах! Ставят на то, сколько ты продержишься. Минимум – три дня, максимум – неделя. Один парень вообще поставил на то, что ты сбежишь уже завтра. Я поставила на тебя все свои сбережения – 5000 рублей. Не подведи меня, сестра. Взорви этот курятник. P.S. Если выиграю, куплю нам пиццу. Большую!

Я усмехнулась. Пять тысяч рублей. Огромные деньги для нас – это месяц на продукты. Соня рискнула всем.

– Ну что, львы, – прошептала я, глядя на удаляющийся силуэт Академии, который растворялся в вечерних сумерках. – Посмотрим, чей кирпич разобьёт ваше пуленепробиваемое стекло. Спойлер: мой.

Я посмотрела в окно. Петербург тонул в сумерках. Фонари зажигались один за другим, как звёзды на небе. Я знала, что завтра утром я войду в эти двери уже не просто «новенькой», а дичью. Объектом охоты. Мишенью. Но они забыли об одном важном нюансе: загнанный в угол зверёк кусается больнее всего. А я умела кусаться.

– Михаил, – сказала я, глядя в зеркало заднего вида. – А у вас в машине есть музыка? Что-нибудь потяжелее. Мне нужно заглушить желание кого-нибудь ударить. Желательно прямо сейчас.

Водитель едва заметно улыбнулся уголками глаз. Кажется, я ему нравилась.

– Rammstein подойдёт, Василиса?

– Идеально.

***

Домой я поднималась пешком, игнорируя лифт, который, кстати, уже неделю как заклинило между третьим и четвёртым этажами. Мне нужно было время, чтобы переключить тумблер в голове с режима «Выживание в мире золотой молодёжи» на режим «Любящая дочь из обычной семьи».

Когда я открыла дверь квартиры, меня накрыло волной тепла и запахом ванильной сдобы. Дома пахло счастьем, если у счастья вообще может быть запах. Папа сидел на кухне и чинил миксер, насвистывая что-то бодрое. Мама раскатывала тесто, её руки порхали над столом, как у профессиональной пианистки. Обычная жизнь. Нормальная жизнь. Жизнь, где нет «Золотых львов», чёрных конвертов и тотализаторов на твою голову.

– Вася пришла! – мама вытерла руки о передник в цветочек и бросилась ко мне, как будто я вернулась из кругосветного путешествия. – Ну как? Как первый день? Рассказывай скорее! Кормили хорошо? Учителя не звери? А ребята? Подружилась с кем-нибудь? Тебя не обижают?

Я застыла в прихожей, стягивая с себя форменный пиджак, который теперь казался мне второй кожей – тесной, душащей и насквозь пропитанной чужим духом.

– Мам, пап… – я натянула на лицо самую яркую улыбку, на которую была способна после сегодняшнего дня. – Это… это просто космос. Серьёзно. Там люстры хрустальные даже в туалете. Представляете? В ТУАЛЕТЕ! А библиотека там больше, чем наш район. Я не шучу – там можно заблудиться и неделю искать выход.

– А ребята? – не унималась мама, разглядывая меня, как рентгеновский аппарат. – Не задирают нос? Ты же знаешь, богатые они такие… Надменные.

– Они не задирают нос, мам. Они просто вытирают ноги о таких, как мы, а потом ещё и удивляются, почему мы грязные, – подумала я, но вслух сказала совсем другое: