Наследники

«Красный протокол» означал полную изоляцию объекта от любых удобств и превращение его жизни в бесконечный список отработок. Обычно это применялось к тем, кто влезал туда, куда не надо.

Я собирался сделать её своей тенью. Своим личным ассистентом в аду.

***

Василиса Кузнецова

Когда я вошла в школу, я ждала, что меня арестуют.

Или, как минимум, выпорют розгами на главной площади перед памятником основателю Академии. Потому что, если честно, именно так тут всё и выглядело. Академия умела делать вид, что она современная, но дух у неё был как у старого дворянского пансиона: шаг влево – позор, шаг вправо – изгнание.

Но вместо этого меня встретил Марк Казанцев.

Он стоял у входа, будто специально меня ждал. В руках он держал серебряный поднос, на котором лежал… контракт.

Конечно. Как иначе. У богатых даже унижение подаётся на подносе.

– Поздравляю, Вася, – Марк улыбнулся своей фирменной улыбкой. – Ты официально переведена из разряда «дичи» в разряд «личного персонала» Артёма Громова.

– Что это за бред? – я попыталась пройти мимо.

– Это контракт на возмещение ущерба, – Марк шагнул в сторону так, чтобы я не смогла пройти, и сделал это с такой вежливостью, будто открывал мне дверь в ресторан, а не в ад. Голос у него был мягкий, почти учтивый, но глаза… глаза оставались ледяными, как февральская Нева. – Пятно от томатного сока на скатерти, и, разумеется, порча репутации Артёма фотографией зайчика.

Он произнёс «фотографией зайчика» так серьёзно, будто речь шла о секретных документах ФСБ, а не о детской фотографии.

– Артём оценил общий ущерб в восемьсот тысяч рублей.

Я моргнула.

Потом ещё раз. Он сейчас серьёзно!?

Потом в голове автоматически включился калькулятор бедного человека, который сразу же завис и выдал ошибку.

– Восемьсот… тысяч? – переспросила я сипло. – Ты сейчас пошутил?

– Если бы я шутил, Кузнецова, – Марк чуть наклонил голову и улыбнулся своей фирменной улыбкой «я красивый, но опасный», – я бы хотя бы подмигнул.

Я застыла.

Восемьсот тысяч?

Это стоимость нашей пекарни вместе с мукой, печкой и моими остатками оптимизма.

– Либо твоя семья выплачивает это до вечера, либо ты отрабатываешь долг, – спокойно добавил Марк.

– И что входит в «отработку»? – спросила я сквозь зубы.

– О, пустяки, – он протянул мне планшет. – Быть в распоряжении Артёма 24/7. Чистить его обувь, носить его сумку, готовить ему ланчи и… выполнять любые поручения, которые его светлой голове придут на ум.

– Я не буду чистить его ботинки! – вырвалось у меня.

Марк поднял брови.

– Тогда готовься к визиту судебных приставов в пекарню отца.

Он пожал плечами так, будто речь шла о том, что у нас закончился сахар.

– Ждём тебя в малом конференц-зале через пять минут. С кофе. Три порции ристретто, две капли миндального молока, температура ровно шестьдесят восемь градусов. Опоздание на минуту – штраф десять тысяч.

И пошёл прочь.

Я смотрела ему в спину и чувствовала, как во мне закипает ядерный реактор.

– Сонь, – прошептала я в наушник. – У нас есть восемьсот тысяч?

– Только если мы продадим твою почку и мой мозг, – грустно отозвалась сестра. – Вася, соглашайся. Мы что-нибудь придумаем. Я постараюсь хакнуть систему оценки антиквариата, но это займёт время.

– Отлично, – прошипела я. – Значит, я официально стала рабыней Громова.

– Не рабыней, – поправила Соня. – Ты стала героиней сериала. Только без рекламы шампуня.

***

В малом зале было холодно и пахло стерильностью. Там всегда пахло так, будто тут не учились дети, а подписывали международные договоры.

Артём сидел во главе длинного стола и изучал какие-то документы. Тимур и Ян расположились по бокам, как верные рыцари своего тёмного короля.

Я вошла, с грохотом поставив стакан с кофе перед Артёмом.

– Твой кофе, – буркнула я.

Артём даже не поднял головы. Он достал бесконтактный термометр из кармана пиджака и направил луч на кофе.

Я смотрела на это и думала: господи, он реально проверяет кофе как хирург температуру пациента.

– Шестьдесят четыре, – холодно констатировал он. – Слишком холодный. Вылей и принеси новый.

– Ты издеваешься?! – я всплеснула руками. – Там очередь в кофейне на полкилометра!

– Девять тысяч девятьсот восемьдесят… девять тысяч девятьсот девяносто… – начал вслух считать Тимур, глядя на часы.

Ян кашлянул, пряча улыбку.

– Это твой долг растёт за каждую секунду спора, Кузнецова, – добавил Тимур с наслаждением.

Я вылетела из зала, чувствуя, как слёзы ярости застилают глаза.

Я бегала за этим чёртовым кофе четыре раза. На пятый раз, когда термометр наконец показал шестьдесят восемь, Артём сделал один глоток и… поморщился.

– Передумал. Хочу зелёный чай. С высокогорий провинции Юньнань. Сбор этого года. У Марка в машине есть упаковка. Принеси.

Я застыла, а потом медленно развернулась обратно.

– Ты просто хочешь, чтобы я бегала по лестницам, да? – я подошла к нему вплотную, опираясь руками о стол. – Тебе мало того, что ты унизил меня вчера? Ты хочешь превратить меня в свою служанку?

Артём медленно отложил документы и поднял взгляд.

В его глазах не было вчерашней ярости. Там было скучающее, высокомерное любопытство учёного, который препарирует лягушку и ждёт, когда она наконец дёрнется.

– Служанка? – он усмехнулся. – Нет, Василиса. Служанкам платят. Ты – должник. И пока ты не выплатишь долг, ты не принадлежишь себе. Ты – фон моего дня. Ты – предмет интерьера, который должен работать исправно. Иди за чаем.

Я развернулась и пошла. Но на пороге всё же остановилась.

Не потому что хотела геройствовать. Просто внутри меня что-то не выдержало.

– Знаешь, Громов… ты можешь заставить меня принести хоть пыль с Луны. Но ты никогда не заставишь меня уважать тебя. Ты просто маленький мальчик, который строит из себя бога, потому что боится остаться в тишине.

Тимур присвистнул.

Ян спрятал улыбку за ладонью.

Артём сузил глаза, и я увидела, как на его шее дёрнулась жилка.

Я попала в цель.

***

Артём Громов

Она изматывала меня.

Я думал, что её беготня по моим прихотям доставит мне удовольствие. Но каждый раз, когда она возвращалась – запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, в испачканной мукой (опять!?) форме, – она смотрела на меня так, будто это я проиграл.

Как будто не она была должницей, а я.

В её взгляде была такая невыносимая стойкость, что мне хотелось кричать. Или… сделать что-то, чтобы она перестала так смотреть.

– Отработка номер четыре, – сказал я, когда мы пришли в школьный спортивный комплекс. – Бассейн.

Она напряглась сразу.

В Академии был олимпийский бассейн с панорамной крышей. Там всегда было светло, даже когда за окнами стояла серость. Стекло ловило дневной свет и превращало воду в холодное зеркало.

В это время там никого не было. Идеально.

– Я не умею плавать профессионально, – настороженно сказала Василиса.

– Но ведь спасла Глеба в Неве.

Она дёрнулась, будто я ударил её словом.

– Это другое.

– Однако плавать и не нужно, – я кивнул на дно бассейна. – Видишь те монеты? Это жетоны «львов». Я случайно их уронил. Достань.

На глубине поблёскивали пять золотых жетонов.

– Там четыре метра глубины! – она побледнела. – Я не ныряльщица!

– Повторюсь, ты ныряла в Неву. Один жетон – минус сто тысяч из долга, – я сел в шезлонг, демонстративно открыв книгу. – Время пошло. Если не достанешь до конца часа – долг удваивается за «невыполнение распоряжения».

Я ожидал истерики. Крика. Слёз. Я ожидал, что она сломается.

Но Василиса стояла у кромки воды, будто перед пропастью.

Она выглядела маленькой в этом огромном зале из стекла и бетона. Но лицо у неё было каменное.

Она сняла пиджак и нижнюю кофту. Медленно расстегнула пуговицы на манжетах рубашки.

Руки дрожали, но подбородок был поднят так, будто она собиралась не нырять, а идти на казнь с королевским достоинством.

Всплеск.

Она нырнула. Некрасиво, неумело, подняв тучу брызг. Я замер, отложив книгу.

Секунды тянулись.

Десять.

Двадцать.

Тридцать.

Она вынырнула, жадно хватая воздух. В её руке ничего не было.

– Ещё раз, – холодно сказал я, хотя сердце почему-то начало биться быстрее.

Она нырнула снова.

И снова.

На пятый раз она вынырнула, сжимая в руке один жетон.

– Один, – прохрипела она, бросая жетон к моим ногам.

И тут же нырнула обратно.

На третьем жетоне я не выдержал.

Она была под водой слишком долго.

Сорок секунд.

Пятьдесят.

Минута.

Поверхность воды была пугающе спокойной.

– Василиса? – позвал я.

Тишина.

Я вскочил с шезлонга.

– Кузнецова! Это не смешно!

В ту же секунду перед глазами вспыхнула ледяная темнота салона отцовской машины, тонущей в Финском заливе – тот самый день, когда мне было семь, и мир за стеклом превратился в давящую толщу тёмной воды. Мой старый страх, мой личный ад замкнутых пространств.

Я не раздумывая прыгнул в воду прямо в дорогом костюме и туфлях.

Я увидел её на дне.

Она зацепилась краем рубашки за решётку фильтра и отчаянно пыталась высвободиться. Но кислород в лёгких явно закончился.

Я рванул вниз.

Мои пальцы впились в ткань её рубашки, я дёрнул со всей силы, разрывая хлопок.

Я обхватил её за талию и вытащил на поверхность.

Мы оба вывалились на бортик, кашляя и задыхаясь.

Василиса лежала на спине, её грудь судорожно вздымалась. В её кулаке, который она не разжала даже под водой, были зажаты оставшиеся два жетона.

– Ты… ты идиотка! – заорал я, пытаясь прийти в себя. – Ты чуть не утонула из-за каких-то побрякушек! Ты понимаешь, что я бы тебя не спас, если бы задержался ещё на десять секунд?!

Она медленно повернула голову.

Из её носа текла вода, глаза были красные.

Но она улыбнулась.

Это была самая пугающая и красивая улыбка, которую я видел в жизни.

– Пять… сот… тысяч, – прошептала она. – Теперь… я должна тебе… всего триста.

Я смотрел на неё и чувствовал, как во мне что-то окончательно рушится.

Весь мой мир – со всеми его правилами, деньгами, контрактами и «Красными протоколами» – вдруг превратился в пыль.

Она была готова умереть, лишь бы не быть мне обязанной.

Я швырнул жетоны в воду.

– Убирайся домой.

Я встал, мокрый до нитки, и пошёл к выходу.

Мои ботинки за три тысячи долларов хлюпали. Дорогой костюм превратился в мокрую тряпку.

Но самым тяжёлым был груз в груди.

Я ненавидел её.

За то, что она сделала меня слабым.

За то, что она заставила меня почувствовать страх за кого-то, кроме себя.

***

Артём Громов

Я вышел из раздевалки бассейна уже в сухом костюме – запасном, который Степан всегда держал в машине на случай «форс-мажора».

Но форс-мажор в моём понимании обычно означал пролитый кофе или пятно от шампанского. А не попытку спасти тонущую дочь пекаря, которая решила доказать мне что-то своим упрямством.

Внутри меня всё дрожало.

Я был в ярости.

Не на неё.

На себя.

На то чувство ледяного ужаса, которое я испытал, видя её неподвижное тело на дне.

– Она всё ещё здесь? – спросил я Степана, который ждал у выхода из спорткомплекса.

– Да, Артём Игоревич.

– Приведи её в «Салон Наследия». Немедленно, – я поправил манжеты. – Раз она теперь мой «личный персонал», она не может выглядеть как социальная реклама бедности. Мои глаза этого не вынесут.

Степан промолчал. Но по выражению лица я понял: он очень хотел спросить, не перегрелся ли я.

«Салон Наследия» находился в крыле искусств. Это был частный шоурум с брендами, которые не всегда найдёшь даже в ГУМе.

Через десять минут Степан завёл её.

Василиса выглядела как нахохлившийся воробей. Мокрая голова, бледное лицо и эта ужасная, растянутая кофта поверх школьной рубашки.

– Что это? – спросила Василиса устало.

Я обвёл рукой ряды вешалок.

– Это – твой новый гардероб. Я не собираюсь появляться в коридорах с кем-то, кто выглядит так, будто его только что выловили из Невы.

Она скрестила руки на груди.

– Я не просила одежды, Громов. И я не манекен. Оставь свои шмотки для своих фанаток.

– Это не просьба, – я подошёл к ней вплотную.

– Ты – мой должник. Ты – моё отражение. Если ты выглядишь плохо, это бьёт по моему имиджу. Сними это… нечто, – я брезгливо коснулся пальцами её кофты.

Она резко оттолкнула мою руку.

– Эту кофту мне связала мама. Она теплее и дороже всего этого дорогого мусора, который ты тут развесил.

Она подняла на меня глаза.

– Знаешь, в чём твоя проблема, Артём? Ты думаешь, что если ты обернёшь кусок угля в золотую фольгу, он станет бриллиантом. Но это всё равно будет уголь.

Я стиснул зубы.

– В этом мире фольга – это всё, что имеет значение, – я кивнул стилистам. – Переоденьте её. Силой, если потребуется.

***

Василиса Кузнецова

Меня затащили в огромную примерочную, которая была больше нашей кухни.

Три женщины с каменными лицами пытались снять с меня мою любимую кофту.

– Руки прочь! – орала я, отбиваясь сумочкой. – Я вызову полицию! Я напишу статью в интернет!

– В этой школе «интернет» принадлежит семье Марка Казанцева, Василиса Владимировна, – монотонно ответила одна из них. – Пожалуйста, не сопротивляйтесь. Артём Игоревич очень не любит ждать.

– А я очень не люблю, когда меня раздевают! – заорала я. – Мы, знаете ли, в России, а не на пиратском корабле!

Через сорок минут борьбы, шипения и моих проклятий, они вытолкнули меня на подиум.

На мне было тёмно-синее платье из тончайшей шерсти, идеально сидящее по фигуре, и туфли на каблуке, в которых я чувствовала себя парализованной цаплей.

Волосы уложили в аккуратную, глянцевую волну. И это было особенно обидно, потому что выглядело красиво. А мне не хотелось быть красивой для него.

Артём сидел в кресле, попивая минералку.

Он медленно поднял глаза.

На секунду – всего на одну чёртову секунду – его взгляд изменился.

Зрачки расширились, а стакан замер на полпути к губам.

Но он быстро взял себя в руки, как будто это был не человек, а программа.

– Терпимо, – бросил он, вставая. – По крайней мере, теперь ты похожа на человека, а не на бездомную кошку.

– Я чувствую себя как идиотка, – я попыталась сделать шаг и чуть не подвернула ногу. – Я не могу в этом ходить. Это платье стоит как бюджет небольшого города. Если я посажу на него пятно, мне придётся продать в рабство своих внуков?

– Привыкай, – Артём подошёл ко мне.

Он протянул руку, чтобы поправить воротничок, но я отшатнулась.

– Не трогай меня, Артём. Ты купил это платье, но ты не купил меня. Я отработаю долг в своей одежде.

– Нет, – его голос стал стальным. – Сейчас ты пойдёшь со мной в столовую. Мы сядем за мой стол. И ты будешь улыбаться так, будто это лучший день в твоей жизни. Все должны видеть, что «цель» теперь – под моей защитой.

– Защитой? – я горько рассмеялась. – Ты сам – самая большая угроза в моей жизни! Ты устроил эту травлю! А теперь играешь в спасителя?

Я шагнула ближе.

– Ты просто хочешь потешить своё эго, Громов. Ты хочешь, чтобы все видели, как ты приручил «строптивую». Но я не приручаюсь.

Я схватила со столика ножницы для ткани и, прежде чем кто-то успел среагировать, полоснула по подолу дорогущего платья.

Хруст ткани прозвучал как выстрел.

Стилисты ахнули.

– Вот твоё платье, – я бросила отрезанный кусок ткани ему под ноги. – Можешь добавить к моему долгу. Я возвращаюсь в свою кофту.

Глаза Артёма потемнели.

Это была уже не просто злость.

Это был первобытный гнев.

Он сделал шаг ко мне, схватил за плечи и прижал к зеркальной стене.

– Ты… – прошипел он. – Ты хоть понимаешь, что никто… слышишь, НИКТО в этой стране не смеет так со мной поступать?!

– Значит, пора начинать, – выдохнула я ему в лицо. – Добро пожаловать в реальный мир, Артём. Где люди имеют право сказать тебе «нет».

Мы стояли так несколько секунд.

Его пальцы больно впивались в мои плечи.

Наше дыхание смешивалось.

Я видела, как в его глазах борется желание задушить меня и… что-то ещё.

И это «что-то» было гораздо страшнее.

***

Артём Громов

Я не отпустил её.

Я заставил её идти со мной в оранжерею Академии – единственное место, где в это время не было камер.

Мне нужно было, чтобы она замолчала. Чтобы она перестала разрушать мой мир своей правдой.

Оранжерея была наполнена запахом тропических цветов и влажным жаром. Листья монстер блестели от воды, стеклянные стены запотели, и воздух казался плотным, как пар.

– Слушай сюда, Кузнецова, – я отпустил её только в самом центре, среди огромных пальм. – Ты думаешь, ты такая особенная? Ты думаешь, что твоя гордость что-то значит? Здесь, в этой школе, гордость – это валюта, которой торгуют на завтрак. Завтра я могу сделать так, что твои родители будут умолять меня о куске хлеба.

Василиса облокотилась на кадку с пальмой. Будто это был не разговор с человеком, который может уничтожить её семью, а обычная перепалка в очереди за булочками.

– Ты уже это говорил, – спокойно сказала она. – Смени пластинку, Артём. Тебе самому не скучно? Ты как заевший робот. «Я Громов», «У меня деньги», «Я всех уничтожу». А ты сам-то, кто? Кроме своей фамилии?