Там, где спят бабочки. Легенда о дочери леса

– Отец… что мне делать? Лучше бы умер я… – прошептал Эрвин в тишину.

Ответа не было, только огонь факелов колыхался на стенах, словно тоже тревожился о будущем.

Эрвин глубоко вдохнул и пошёл дальше. В его сердце поселилась решимость: наблюдать.

На следующее утро Эрвин отправился в город. Он не любил парадные выезды с охраной, блеском и фанфарами – предпочитал надевать простую серую накидку и идти пешком, так его меньше замечали.

Узкие улочки встречали запахом свежего хлеба, дымом из печей, криками торговцев. Дети носились меж лавок, женщины переговаривались на ступенях домов, старики спорили у колодца о цене зерна. Эрвин останавливался то тут, то там, слушал, задавал вопросы.

– Господин, цена соли опять подскочила, – пожаловался торговец с корзиной. – Неужели новый король обратит внимание на бедных?

Эрвин кивнул, не называя имени.

– Я передам ваши слова. Важно, чтобы вас слышали.

Он не обещал невозможного, но люди ценили сам факт: молодой мужчина с внимательным взглядом не проходил мимо.

Пока он шёл, в памяти всплывал образ матери. Её звали Алея, и она никогда не была похожа на придворных. Мягкие тёплые руки, красивые глаза, спокойный голос. Она редко говорила громко, но если говорила – слушали все. У королевы была какая-то внутренняя лёгкость, ощущение, будто она стоит одной ногой в другом, более светлом мире. Говорили, она видит яркие сны, что её сны сбываются. Никто не знал, правда это или нет, но все знали другое: в день её исчезновения не было ни следов, ни свидетелей, ни звука. Она просто вышла за порог покоев, и больше никто её не видел.

С самого рождения Деймар был обязан быть сильным. Он не понимал, почему слабость – это зло, почему нельзя бегать по саду или читать книги, как Эрвин. Но он делал всё, что просила мать, потому что сильно её любил. Его детство было расписано по часам. Ночью он часто засыпал, сидя над свитками, и Алея, входя в комнату, только вздыхала, она гладила его по волосам.

Её любовь к Эрвину была похожа на руку, которая удерживает дверь, чтобы сквозняк не сорвал её с петель. Это была та любовь, которую он помнит до сих пор – мягкая, тёплая, без условий. Но для Деймара это становилось раной. Он видел, что мама улыбается младшему брату чаще. Что обнимает его дольше. Что позволяет ему быть ребёнком.

Иногда ночью Эрвину снилось, что мать сидит на краю его постели. Её лицо было размытым, как через туман, и он не мог разобрать ни одной черты. Он просыпался с ощущением пустоты, будто в груди кто-то вынул важную часть его самого. Он не умел говорить об этом. И потому всё, что он делал – слушал людей, помогал им, собирал свет по крупинке, чтобы не чувствовать, что внутри него зияет холодное отверстие. Когда он был маленьким, он однажды спросил у отца: «А если ты найдешь маму, ты скажешь мне первым?» Эдгар махнул тогда рукой и велел забыть об этом. Но Эрвин не забыл.

Он остановился у площади. Перед ним развернулась ярмарка: женщины продавали яблоки, парни играли на дудках, дети смеялись. Эрвин смотрел на них и думал: им нужна защита, им нужен король, который будет не только править, но и слышать.

Глава 2

О доме, где тени хранят тишину

«Тени в том доме знали имена всех, кто боялся говорить вслух»

За два дня до смерти короля Эдгара

Свет скользил меж ветвей осторожно, ещё не уверенный, имеет ли он право тревожить листья. Лес дышал прохладой, и это дыхание ложилось на кожу Элианы лёгким туманом, влажным и свежим.

Она шла босиком по тропинке, земля под ногами была не просто землёй, она отзывалась, словно запоминая каждый след. Влажная трава цеплялась за щиколотки, словно желая удержать её ещё немного в этом мгновении.

Ветер тронул её волосы, и пшеничные кудри рассыпались по плечам, на секунду показалось, что это сам лес протянул руку, чтобы коснуться её. В этих волосах всегда было что-то солнечное, даже когда само солнце скрывалось за облаками. Как будто они хранили свет для всего мира.

Где-то в ветвях просыпались птицы, их голоса были похожи на неуверенные ноты, разогревающие горло перед настоящей песней. Лес, казалось, пробуждался вместе с ней.

Элиана улыбнулась. Не себе, не миру, а просто утру, которое снова пришло. В этом улыбчивом молчании было что-то детское и одновременно мудрое, как если бы она знала: каждое утро – это маленькое чудо, которое может быть последним, и потому его нужно проживать босыми ногами, чувствуя каждый изгиб земли.

Из густых зарослей показался старый лис Руфин. Он всегда появлялся внезапно, будто вырос прямо из травы или растворился из тени, и от этого казался частью самого леса. Его шерсть выцвела, местами седая, глаза – янтарные, внимательные, словно в них отражалось каждое дерево вокруг.

Он неторопливо пошёл рядом с Элианой, ступая бесшумно, почти так же тихо, как она. Иногда его хвост скользил по траве, оставляя за собой лёгкий след.

– Ты опять ходишь босиком, – сказал он, не поворачивая головы. Его голос был чуть хриплый, но в нём звучала добродушная ирония. – Когда-нибудь наступишь на шип или разобьёшь ногу о камень.

Элиана посмотрела на него и рассмеялась тихо, как смеются дети, уверенные, что мир не способен причинить им боль.

– Но этого еще не происходило! – девчонка рассмеялась.

Лис вскинул ухо, но ничего не ответил. Он был мудрее, чем показывал своим ворчанием, и знал: спорить с Элианой бесполезно. Она верила всему так же, как сама себе.

И всё же он шагал рядом, будто проверяя, чтобы её доверие не оказалось слишком безрассудным.

Её глаза отражали небо – чистое, утреннее, чуть влажное от тумана. Иногда казалось, что в них можно увидеть всё: и бесконечность, и улыбку, и скрытую усталость.

Она не выглядела, как люди из деревень. В ней было что-то хрупкое, но не от слабости, скорее, как у стеклянной вазы, которая хранит в себе свет. Каждое её движение казалось одновременно простым и немного необычным, словно она и правда была рождена не для того, чтобы жить среди людей, а чтобы принадлежать лесу.

Руфин смотрел на неё искоса, и в его взгляде читалось больше, чем в его словах. Он знал: в этой девочке есть нечто, что нельзя потерять.

На опушке, где туман стелился тонкой вуалью, появились туманные лани. Сначала они были похожи на клубы дыма, что медленно двигались над травой. Но потом очертания стали яснее: белые силуэты, лёгкие, почти прозрачные, словно их вырезали из самого утреннего света. Их рога тянулись вверх, похожие на ветви молодой берёзы, а глаза мерцали мягким серебром, будто в них отражалась луна, не успевшая скрыться за горизонтом.

Они ступали бесшумно, и трава под их ногами оставалась сухой, словно они вовсе не касались земли. В народе говорили: увидеть туманную лань – значит быть отмеченным чудом. Но в лесу, рядом с Элианой, они были привычными гостями.

Элиана улыбнулась и протянула руку, и одна из ланей подошла ближе. Она была прозрачна, и казалось, что вот-вот рассеется, стоит только моргнуть. Но когда мягкая морда коснулась её ладони, Элиана ощутила лёгкое тепло, будто держала в руках дыхание самого утра.

– Вы пришли проверить меня? – тихо сказала она, наклоняясь к животному.

Лань мотнула головой, и туманное облачко закружилось вокруг Элианы, окутывая её плечи, как лёгкий шарф. Она засмеялась, звонко и по-детски, и побежала по поляне, а лани последовали за ней, оставляя за собой следы тумана.

В этот миг она была не дочерью леса и не создательницей снов, а просто девочкой, которая играет на рассвете. И даже Руфин, сидевший неподалёку, позволил себе улыбнуться.

Когда смех Элианы затих, лес словно ответил ей. Сначала лёгкий ветер пробежал между деревьями – не холодный, но настойчивый, как будто хотел что-то сказать. Он тронул её волосы, скользнул по рукавам белого платья и исчез, оставив ощущение предостережения.

На верхушках деревьев запели птицы. Их голоса звучали как приветствие новому дню, они радовались не только солнцу, но и самой Элиане. Одни чирикали торопливо, другие выводили длинные мелодии, и весь лес наполнился разноголосым хором.

Где-то вдалеке откликнулся филин, и его низкий звук прозвучал чуть тревожнее остальных. Руфин настороженно поднял голову, вслушался и тихо пробурчал:

– Даже птицы сегодня слишком разговорчивы.

Элиана посмотрела на него и покачала головой:

– Может, они просто рады, что утро снова пришло.

Она всегда слышала в голосах леса радость, даже когда в них было что-то иное.

Элиана остановилась на поляне и присела на корень старого дуба. Солнце скользило сквозь ветви, рисуя на её коже пятна света и тени. Она сидела молча, подперев щёку рукой, и какое-то время просто смотрела, как туман расходится, а в траве переливаются капли росы.

Иногда ей казалось, что этот мир слишком велик для одной девушки. В деревнях – смех, детские крики, ярмарки, разговоры; а у неё – только шёпот ветра и дыхание зверей. Но эта тишина никогда не была для неё пустотой. В ней она чувствовала свой дом.

Руфин лёг неподалёку, положив морду на лапы. Он не задавал вопросов – он знал, что ей хорошо в этом молчании.

Элиана провела пальцами по траве и тихо сказала:

– Иногда мне кажется, что я одна на всём свете.

В этот момент лёгкий ветер снова тронул её волосы, словно подтверждая её слова. И она улыбнулась – не от веселья, а от того, что одиночество здесь никогда не было полной тьмой. Оно было частью её гармонии.

День клонился к вечеру. Солнце уже не поднималось так высоко и ложилось на поляны косыми лучами, делая всё вокруг мягче, но и тяжелее. Элиана чувствовала это кожей, дыханием, самой сердцевиной себя. Каждый закат был для неё особенным рубежом – не просто сменой света, а границей, за которой начиналась её настоящая работа.

Она медленно встала с корня дуба, будто собирая силы. Лес вокруг будто тоже готовился: птицы становились тише, ветер стихал, даже лани растворились в тумане, оставив после себя только лёгкий холод.

Элиана прижала ладонь к груди. Там, под тонкой кожей, сердце отзывалось странной неровной дрожью. Она знала, что это приближается. Ночь, бабочки, боль.

Руфин посмотрел на неё внимательнее. Его янтарные глаза вспыхнули тревогой. Он не был просто спутником. Он был хранителем. Хранителем баланса, хранителем леса, хранителем тех, кто носит свет в груди. И потому он всегда держался в стороне – не из холодности, а из страха. Потому что каждый раз, когда он привязывался, мир отнимал у него этих людей. Но Элиана была исключением, и именно это страшило его сильнее всего.

Элиана стояла посреди поляны, закрыв глаза. Её дыхание стало медленным, почти торжественным. Сначала была тишина. Та особенная, когда сердце замирает в ожидании. Потом тонкая, едва ощутимая боль прокатилась по груди. Она не была резкой, но тянулась медленно и мучительно, словно кто-то осторожно вынимал из неё тонкую нить света. Элиана не дрогнула. Она сжала пальцы, но позволила боли течь сквозь себя. И тогда из её сердца поднялось сияние – крошечное, едва различимое в сгущающихся сумерках. Оно заколыхалось, приняло форму, и через миг в воздухе расправила крылья бабочка. Она переливалась мягким серебром и небесным голубым, и в её крыльях было нечто живое. Элиана смотрела на неё и улыбалась, хоть по виску скатилась капля пота, а губы побледнели от боли.

– Лети, – прошептала она, и её голос был мягче ветра.

Бабочка замерла на секунду, словно запомнила её лицо, и взмыла в сумерки, оставив за собой тонкую линию света. Руфин тихо вздохнул, будто и сам разделил её боль.

Когда первая бабочка взлетела, Элиана пошатнулась. Боль вернулась волной, не обжигающей, а глубокой, будто в груди открыли дверь, за которой пряталось всё её сердце. Она всегда представляла это как нить: тонкую, сияющую, сплетённую из самой её сути. Каждая бабочка уносила с собой часть этой нити. Нить не рвалась, нет, – она вытягивалась, истончалась, оставляя в ней хрупкие трещинки.

Иногда ей казалось, что сердце внутри звенит, как колокол. Каждый взмах крыльев отзывался в нём звоном, высоким и чистым, но с оттенком боли, от которого хотелось закрыть глаза. Элиана не плакала. Она никогда не позволяла слезам смешиваться с этим процессом – знала: если позволит себе слабость, бабочки станут тяжелее, а людям достанутся не светлые, а печальные сны.

Она стояла, едва дыша, и улыбалась той боли, которая прожигала её. В этой улыбке было всё: и усталость, и принятие, и некая гордая нежность. Руфин смотрел на неё и опустил голову, будто не имел права быть свидетелем такой жертвы. Только лес знал настоящую цену её дара.

Одна за другой бабочки рождались из её сердца. Сначала медленно, словно мир сомневался, стоит ли выпускать столько света сразу, а потом – всё чаще, пока воздух вокруг Элианы не стал похож на мерцающее озеро.

Они поднимались в сумерки, каждая окрашенная по-своему: одна светилась небесным, другая – розовым, третья переливалась, будто в крыльях спрятаны все оттенки рассвета. В их полёте не было ни спешки, ни случайности – только тихая уверенность, что каждая найдёт своего человека.

Лес затаил дыхание. Даже листья перестали шелестеть, будто боялись нарушить священный ритуал. И в этой тишине рой светящихся созданий устремился к краю леса, туда, где за оградами деревень ждали дети и взрослые, не подозревавшие, какой ценой рождается их сон. Тропинки, по которым они летели, оставались светлее обычного. На миг показалось, что звёзды спустились на землю и сами взмывают обратно к небу.

Элиана проводила взглядом последнюю из них, и в её улыбке было облегчение, смешанное с лёгкой тенью боли. Она знала: люди увидят сны, и значит, ночь не будет пустой.

А лес вокруг снова зашептал – не тревожно, а благодарно, будто сказал ей: «Ты сделала это. Ещё раз».

Когда лес вновь наполнился привычными звуками, Элиана опустилась на траву. Её дыхание стало неровным, плечи чуть дрожали, а сердце отзывалось глухой пульсацией. Она прикрыла глаза и позволила себе короткую слабость – всего мгновение, чтобы отдохнуть от боли, которая всё ещё тянулась нитями в груди. Но когда Руфин осторожно подошёл и ткнулся носом в её ладонь, Элиана улыбнулась.

Эта улыбка была светлой, как будто ничего не произошло, как будто её тело не разрывали невидимые нити. Она улыбалась не ради себя, а ради того, чтобы мир вокруг остался светлым, чтобы даже старый лис рядом не увидел её настоящую слабость.

В её улыбке было и мужество, и тихая нежность, и принятие своей роли. Это была улыбка того, кто каждый вечер дарит миру больше, чем способен удержать для себя. Руфин прожил столько жизней, что сам иногда забывал, сколько создательниц он провожал в последний путь. Каждая из них горела ярко, слишком ярко, чтобы долго жить. Он помнил их смех, их страхи, их последние ночи, когда бабочки рождались так часто, что воздух становился тяжёлым от света. И каждый раз, когда он смотрел на Элиану, он видел не только девочку – он видел начало конца, который однажды настигнет и её.

В это время, далеко от леса, в каменной столице Арвенна, мальчик ворочался на своей жёсткой постели. Ночь казалась тяжёлой: стены давили холодом, уличные фонари за окнами светили тускло, и казалось, будто тьма никуда не уходит.

И вдруг в его комнату скользнула светлая бабочка. Она села на кончик носа, и её крылья тихо дрожали, наполняя пространство мягким сиянием. Мальчик не проснулся – он просто улыбнулся, словно кто-то позвал его по имени в том мире, где не нужны слова.

Во сне он оказался в саду, которого никогда не видел. Там росли деревья, плоды которые светились изнутри, и река текла не водой, а звёздами. Он шёл по этому саду, не испытывая ни страха, ни одиночества, и впервые за долгое время чувствовал себя счастливым.

Бабочка растворилась, оставив только свет в его снах.

Но за тонкой стеной его дома шевельнулось нечто иное. Тень, похожая на оборванное крыло, скользнула в темноте и исчезла. Она не принесла сна – только холодное предчувствие.

Глава 3

О взгляде, что открыл дорогу судьбе

«Один взгляд может быть сильнее пророчества, если в нём нет сомнения»

На следующий день

Элиана сонно зажмурилась и, не открывая глаз, вытянула руку – как будто хотела поймать этот свет в ладонь. Её волосы, растрёпанные и спутанные, разметались по подушке, и несколько золотистых прядей прилипли к щеке.

Она наконец приподнялась, зевая так широко, что на глаза навернулись слёзы. Её тело чувствовало усталость после вчерашней ночи, и сердце всё ещё отзывалось слабой дрожью, но привычка заставляла улыбнуться.

Небольшой домик со стороны мог показаться причудливым деревом, корни которого изящно обвивали что-то. А сверху эту конструкцию закрывали листья разных размеров, уберегая свою жительницу от дождей. Даже внутри по полу из корней дерева прорывались ростки цветов и уходили вверх по стене разноцветной линией. Комната была простой: низкий столик, на котором стояли травы в глиняных чашах, и связка сухих цветов, подвешенных к потолку. В углу, свернувшись клубком, спал Руфин, прижимая хвост к носу.

– Опять проспала, – тихо сказала Элиана сама себе и коснулась босыми ногами пола, покрытого мхом.

Её желудок недовольно заурчал. Она нахмурилась и подняла с пола корзинку: внутри осталось всего несколько сухих ягод да кусочек хлеба, ставший твёрдым, как камень.

– Сегодня точно нужно в деревню, – вздохнула она. – Или Руфину придётся делиться добычей.

Лис приоткрыл один глаз, будто понял её слова, и снова закрыл. Элиана улыбнулась. Улыбка была такой же тёплой, как утро. Даже с пустой корзинкой и ноющим сердцем она чувствовала: день обещает быть добрым.

Элиана распахнула дверь, и прохладный воздух тут же коснулся её лица. Лес встретил её запахом влажной земли вперемешку с ароматом диких цветов, что тянулись к свету прямо у крыльца. Она вышла босиком, ступая на утоптанную тропинку. Трава была ещё холодной от ночной росы, и капли прилипали к её ногам, оставляя серебристые следы. Где-то рядом, в кустах, зашуршал ёж, а над головой протянулись первые крики птиц.

Элиана глубоко вдохнула и прикрыла глаза. Утро всегда было её любимым временем: лес в это мгновение казался новым, будто ночь забрала у него всё старое и вернула обновлённым.

С крыльца она взяла деревянное ведро и направилась к ручью. На плечах её платье всё ещё хранило тепло сна, но влага от листвы быстро отрезвила. Она наклонилась к воде – прозрачной, в которой отражалось небо, ещё бледное и неяркое.

– Сегодня будет хороший день, – сказала она себе и погрузила руки в воду, умываясь до холодных мурашек.

Руфин, ленивый, но преданный, вышел следом и улёгся прямо у её ног, наблюдая, как она наполняет ведро. Его янтарные глаза поблёскивали в солнечных лучах.

Элиана села на крыльце, поставив ведро рядом. Она достала из корзинки последние ягоды и кусочек хлеба, который треснул в руках, словно сухая ветка.

– Завтрак настоящих героев, – сказала она весело и протянула ягодку Руфину.

Лис приподнял голову, посмотрел на неё долгим взглядом и снова положил морду на лапы.

– Я не ем ягоды, ты знаешь, – пробурчал он, и голос его был хрипловатым.

Элиана рассмеялась.

– А вдруг понравится? Ты всегда такой серьёзный, Руфин. Надо уметь удивлять самого себя.

Она поднесла ягоду к его носу. Лис демонстративно отвернулся, но потом лениво щёлкнул зубами и съел. Морщился так, будто ему в пасть сунули уголь.

– Видишь? – улыбнулась Элиана, – Я была права. Тебе нравится.

– Мне нравится, как ты веришь в свои глупости, – проворчал Руфин.

Элиана, не смущаясь, откусила кусочек хлеба.

– Может быть, – сказала она с набитым ртом.

Руфин вздохнул, прикрыл глаза и тихо пробормотал:

– Лес подарил миру слишком лёгкую девочку. Но, может быть, в этом и есть его замысел.

Элиана не слышала. Она уже смеялась, подбрасывая в воздух ягоду и пытаясь поймать её ртом. Завтрак закончился быстро – слишком быстро, как всегда. Элиана поднялась и, прихватив плетёную корзину, направилась в сторону леса.

– Ты куда? – недовольно спросил Руфин, лениво поднимаясь с земли.

– Травы собирать. – голос её был лёгким, словно это самая важная и радостная миссия на свете.

– У тебя ещё полные связки в доме.

– Но они уже засушенные! – Элиана обернулась, глаза её сияли, будто это объясняло всё. – А я хочу свежих.

Лис тихо фыркнул, но двинулся следом.

– С тобой нельзя оставить лес ни на минуту, – ворчал он. – То ягоды с чужими зверями делишь, то в чащу лезешь, как будто она тебя ждала.

– Так и есть, – радостно перебила она.

Она шла босиком по влажной тропе, листья царапали её щиколотки, а солнце пробивалось сквозь густую листву золотыми пятнами. Она наклонялась то к одному кусту, то к другому, срывая травы и напевая что-то неслышное.

Руфин, шагая чуть позади, хмурился. Его хвост слегка подрагивал, как у зверя, который притворяется спокойным, но на самом деле готов в любой момент насторожиться.

– А ты слишком мрачен, – улыбнулась Элиана, даже не обернувшись. – Поэтому мы с тобой идеально друг другу подходим. И ты мне это каждый раз говоришь, но я никак не исправляюсь, да?

Руфин снова фыркнул, но не спорил.

Она наклонялась к каждому кусту с такой сосредоточенностью, будто в нём пряталась целая история. Листья она гладили пальцами, нюхала, улыбалась и клала в корзину самые свежие стебли.

Но вдруг что-то заставило её остановиться. На поляне, куда она вышла, трава росла гуще, чем обычно. Казалось, будто само солнце задержалось здесь дольше, чем в других местах.

Элиана прищурилась. Среди зелени мелькнул свет. Сначала она подумала, что это солнечный луч, отражённый каплей росы, но свет не исчезал. Он дрожал и перемещался, словно кто-то невидимый прошёл сквозь траву, оставив за собой тонкую нить сияния.

Она присела, коснулась ладонью земли. Тепло. Настоящее, живое.

Руфин остановился рядом. Его уши настороженно приподнялись, но он промолчал.

– Ты это тоже чувствуешь? – спросила она, глядя на него.

– Чувствую, – нехотя ответил он. – но ты лучше положи в корзину ещё травы и не ищи смысла там, где его может и не быть.

Элиана рассмеялась, но смех её был мягким, почти шёпотом, словно и правда боялась нарушить тайну. Она сорвала несколько стеблей мяты, положила в корзину и ещё раз бросила взгляд на странное сияние.

Оно уже исчезло. Только трава колыхалась чуть сильнее, чем обычно.

Корзина постепенно наполнилась: пахучая мята, стебли зверобоя, веточки душицы и несколько цветов, которые Элиана сорвала просто потому, что они были красивыми.

– Ну вот, – сказала она, взваливая корзину на руку, – теперь можно и домой.

Руфин шагал рядом, не отставая. Его шерсть на солнце отливала рыжим золотом, но глаза оставались насторожёнными. Он бросал взгляды по сторонам так, словно ждал, что из каждой тени может выйти опасность.

– Хватит смотреть так, будто мир собирается нас съесть, – сказала Элиана, шагая по тропинке.

– А он и собирается, – коротко ответил Руфин. – просто ты ещё этого не понимаешь.

Элиана улыбнулась. Она знала, что его ворчание не от злости. В этом было что-то похожее на заботу, которую он скрывал под суровыми словами.

Когда они вернулись домой, солнце уже поднялось выше. Элиана поставила корзину на стол, налила себе воды из ведра и сделала несколько быстрых глотков. В животе заурчало – завтрак был слишком скудным.

Она села у окна, подперла голову рукой и задумчиво смотрела вдаль, туда, где тропинка уходила к деревне.

– Сегодня, пожалуй, стоит сходить туда, – сказала она вслух. – Может, удастся обменять травы на хлеб. И, может быть… я куплю яблоко.

Глаза её засияли при этой мысли, и она рассмеялась.

Руфин вздохнул, улёгся у двери и тихо проворчал:

– Только глупостей там не делай.

Элиана разложила травы на столе, перебирая их так, словно перед ней лежали драгоценности. Каждую она брала осторожно, нюхала, улыбалась и откладывала в сторону.

– Эти точно возьму, – сказала она, кладя в корзинку веточки зверобоя. – Он всегда нужен людям. А этот цветок… пусть будет просто для красоты. Вдруг кто-то захочет поставить в кувшин у себя дома.

Она с нежностью коснулась лепестков.

– Люди такие разные, Руфин, – продолжила она, сама с собой, – кто-то всегда хмурый, кто-то весёлый, кто-то молчит, а кто-то говорит без умолку… и в каждом есть что-то чудесное.

Руфин, растянувшийся у двери, приоткрыл один глаз.

– В каждом? Даже в тех, кто плюётся при виде чужака?

– Даже в них, – уверенно ответила Элиана. – Может быть, им просто грустно. Или одиноко. Я все время вспоминаю, как первый раз сбежала в деревню от тебя.

– Ты что тогда не слушала меня, что сейчас.

Она выбрала самые душистые травы, уложила их в корзину и накрыла тонкой тканью. Потом встала перед зеркальцем – крошечным, с трещинкой по краю – и поправила волосы. Они мягко рассыпались по плечам, золотистые, как колосья на солнце.