Неуважительная причина

Вот так и вышло, что эти странные тени, когда-то бывшие для меня непременным атрибутом утреннего пейзажа, оказались вплетены в ткань этого стихотворения.

I

От автора

Итак, здравствуйте, уважаемый читатель!

"Неуважительная причина" – так я решил назвать эту книгу. Смысл такого названия содержится в моей собственной формулировке:

"Болезнь – уважительная причина для пропуска учёбы или работы. Но она – неуважительная причина для пропуска жизни".

Нашёл я её далеко не сразу, а лишь в 2015-м году, спустя три десятка лет после того, как мне, тогда семнадцатилетнему парню, был поставлен диагноз "рассеянный склероз".

Ещё не облечённая в слова, она долго зрела во мне, становясь ещё более актуальной во времена обострений и кризисов – моментов, требовавших от меня то сделать собственный выбор, то принять какое-нибудь важное решение. Или, увидев новую невесёлую грань своей ситуации, суметь принять её, чтобы учиться жить дальше.

Принимаясь за эту книгу, я меньше всего хотел бы написать нечто вроде "Хроники течения моей болезни". Хотя последняя (куда деваться?) будет здесь одним из непременных действующих лиц. Но только – одним из, тщетно претендующим на то, чтобы занять как можно более высокую строчку в этом воображаемом списке.

В словосочетании "Борьба с болезнью" относительно самого человека, страдающего ею, скрывается принципиально важный подвох. Ведь с плохим состоянием здоровья, вызванным системным заболеванием, "бороться" в прямом значении этого слова совершенно бессмысленно. Ведь болезнь – не живое существо и уж тем более – не субъект. Поэтому такая "борьба" если и не спровоцирует появления серьёзных психологических и личностных искажений, всё равно ни к чему, кроме бесполезной траты – энергии, времени, жизненных сил и т.д., привести не сможет.

Конечно, наличие тяжёлой болезни является несомненным основанием для подключения к ситуации всех возможностей современной медицины. Но не будет ли для самого человека правильнее на это время сосредоточиться не на болезни (которой уже занимаются доктора), а – на собственной жизни? На поиске и достижении своих целей, на решении возникающих в связи и не в связи с болезнью, психологических проблем – как самостоятельно, так и при помощи специалистов? Другая проблема, связанная с первой – это реальный риск оказаться в роли невольного союзника своего же недуга, бессознательно приумножающего наносимый им урон. Бывает, человеку на этом пути требуется помощь людей, профессионально занимающихся психологией и психотерапией. Однако, здесь всё может быть только "вместе", а не "вместо". Всё-таки, это – путь самого человека и никто вместо него самого, пройти этим путём не сможет.

На моём пути попадались раньше, и попадаются до сих пор участки, заваленные буреломом моих собственных ошибок, плюс – тернии, оказавшиеся под ногами в силу разных внешних обстоятельств. Понятно, что и с теми, и с другими мне обязательно нужно что-то делать. Разбираться с первыми, одновременно учась использовать вторые в качестве ступеней. А всё это для того, чтобы… А давайте, я скажу здесь фразу, придуманную мной для поздравлений и пожеланий, но вполне отражающую суть вещей, к которым я стремлюсь? Звучит она так: "Желаю высоких целей впереди, и – преодолимых препятствий на пути к ним". И ещё одно: "Желаю непреходящего ощущения бездонного неба над головой!" Да, и себе я желаю того же, ибо без всего этого жизнь, даже физически продолжаясь, рискует потерять, и – теряет катастрофически много.

*

Древнеримский философ Сенека однажды сказал: "Пока мы собираемся жить, жизнь проходит".

И, если даже она идёт в присутствие болезни, во многом искажающей и ограничивающей разные её стороны, тем более не хочется, чтобы жизнь так и прошла просто так, ничего для себя не сделав, и после себя не оставив. С течением времени некоторые области моего привычного бытия понятным образом, понемногу сокращаются. Однако параллельно с этим, я продолжаю находить, а иногда даже вновь открывать для себя какие-то совершенно неожиданные пространства, интересы и смыслы. Бывает очень трудно в моменте оценить их суммарное воздействие на свою жизнь: уж слишком много здесь переменных. Но по моим ощущениям, их общий баланс находится много выше нулевой отметки. В этом отношении для меня существует несколько важных индикаторов правильности того, что делаю я, и что в результате этого, со мной происходит. Главный из них – ощущение смысла того, чем я занимаюсь. За этой фразой стоит очень много тем, мотивов, идей и пространств, чтобы было возможно обойтись несколькими предложениями. Обо всём этом я и рассказываю в этой книге.

В это повествование зашито несколько пересекающихся друг с другом, и дополняющих друг друга, тематических блоков. Один из них содержит вполне предсказуемый, хотя и вовсе не обязательный (тем более сегодня – в третьем десятилетии нового века) маршрут, идущий от точки, где я впервые услышал о своём диагнозе, и далее – через далеко отстоящие друг от друга пункты: "трость"– "ролятор"– "инвалидная коляска". Маршрут невесёлый, но по той же траектории дат, мест, имён и событий, движется другая часть моей истории. Содержащая творчество и связанные с ним размышления, поиски и находки, публикации и выступления, стихи, прозу, киносценарии, и т.д. Другой план связан с тем самым поиском себя в мире, и мира в себе – прежде всего в ситуации вынужденного сосуществования со сложной хронической болезнью. Здесь, вначале бессознательно и интуитивно, а затем всё более осознанно и зряче, я старался разобраться в том, какие механизмы – созидательные ли, разрушительные, включаются в тот или иной момент, и – как и в чём я сам могу на это влиять. Не претендуя на универсальность изложенных здесь выводов и утверждений, я рассказываю о своём личном опыте и находках, дающих мне силы, помогающих избегать многих своих уязвимостей, и связанных с этим потерь. Такого рода темы собраны в главах под общим заголовком "МОИ ОПОРНЫЕ ТОЧКИ". Есть в этой книге и другие рубрики: "ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ" и "ВОЛЬНЫЕ ОТСТУПЛЕНИЯ", позволяющие видеть взятые мной темы под разными ракурсами, и в самых разных контекстах. Здесь мною собраны истории и события, иногда весьма далеко отстоящие друг от друга, но объединяемые общим замыслом этой книги. Не имея возможности на столь коротком отрезке показать всё её содержание, приведу лишь некоторые её заголовки: "Сто тысяч моих собеседников", "Чудеса по договорной цене", "Нерождённая легенда старого кладбища", "Утонуть, чтобы выплыть", "Себя выстрадать/ убить(нужное подчеркнуть), "Покидаю свою тюрьму", "Новый год в августе", "Семь баранов и бандитское нападенние", "Ослица Кустурицы" и т.д.

*

Предыдущая моя книга, также написанная в жанре "Нон-фикшн" – "Один на один с болезнью", увидела свет в 2004-м году. [1]Она переиздавалась потом ещё трижды, с последним изданием в 2020-м году в аудиоформате. Однако, при всех совпадениях или естественных сближениях, "Неуважительная причина" – не некое расширенное продолжение, а совершенно самостоятельное издание, с собственными – содержанием, интонацией, пафосом и сверхзадачей. Но вот в чём они совпадают, это то, что и эту книгу я пишу как будто и для себя – того семнадцатилетнего парня, узнавшего о своём диагнозе. Вероятно, принцип "пишу, как для себя ", стал одной из причин читательского интереса в отношении "Один на один…". В своё время та книжка пригодилась, да и пригождается до сих пор, многим и разным читателям, причём – как имеющим проблемы со здоровьем, так и тем, кто в жизни ни с какой болезнью не связан. Надеюсь, и "Неуважительная причина" окажется столь же востребованной и прежними, и новыми моими читателями.

В нынешней книге нашло своё отражение множество новых ситуаций, проблем, тем и поворотов лирического сюжета. Разумеется, "повороты лирического сюжета", если мы говорим о книге в жанре Нон-фикшн, не предполагают какого-либо авторского вымысла или произвольного "докручивания" реально происходивших событий. Нет: речь идёт лишь о композиционном построении повествования, стилистических особенностях и новом, доселе нигде не использованном мною материале. Здесь я рассказываю не только о своих поисках, удачах, сомнениях, находках и опорных точках, но и об ошибках и вынужденных отступлениях. Расскажу и о том, почему такие отступления я далеко не всегда готов отнести к категории "безусловный проигрыш".

Однако говоря о том, что читатель найдёт в этой книге, я должен упомянуть и о том, чего в ней точно НЕ БУДЕТ.

Огромную область всего так или иначе связанного с темой тяжёлой хронической болезни, можно разделить на две масштабные, почти не пересекающиеся между собой области, которые я хочу обозначить, как "МЕДИЦИНСКУЮ" и "ГУМАНИТАРНУЮ". Поскольку медицинского образования у меня нет, то нет и желания вторгаться в эту область, пускаясь в обсуждение лекарств, врачей, медицинских методик, симптомов, показаний, противопоказаний, "побочек", диагностики, и так далее. Вместо этого я намерен сосредоточить всё своё внимание именно на ГУМАНИТАРНОЙ стороне вопроса, зачастую как минимум – не менее важной. И дело не только в том, что она включает в себя великое множество важнейших и острейших личностных вопросов, имеющих отношение к жизни, частью которой стала болезнь. Важно и то, что в отношении любой серьёзной проблемы, эмоциональная сфера для человека всегда (всегда!) является доминантной. Можно быть соматически, и даже психически совершенно здоровым человеком, но – с угнетённой эмоциональной сферой, полной страхов, тягостных сомнений, опасений и подавленного настроения. И тогда ничего не будет получаться: ни в отношениях с людьми, ни в работе, ни в творчестве. И наоборот: гармоничная эмоциональная сфера даже в присутствие болезни – ключ к пусть и непростой, но всё-таки интересной, яркой и насыщенной, а в конечном итоге – счастливой жизни. Той жизни, которая может быть и по ту сторону диагноза, и несмотря на тяжёлые обстоятельства, оставаться увлекательной, настоящей и цельной. Я думаю ситуацию, возникающую в связи с появлением неутешительного диагноза, можно было бы воспринять, как некую "тему для сочинения". Возможно, его придётся "писать" всю свою жизнь, и здесь лишь саму "тему" нам выбирать не дано. Зато всё остальное –содержание, композиция, стиль, язык, интонация и т.д., всё это исключительно на наш выбор. Здесь же и наша ответственность перед собой за всё, что в "сочинении" будет (или не будет) в результате "написано". Популярное изречение "Было бы здоровье, а остальное приложится" могло бы выглядеть не то издевательством, не то – жестоким приговором, окажись оно правдой. Я бесконечно рад, что знаком или даже дружен с людьми, хоть и имеющими серьёзные и на данный момент не подлежащие пересмотру проблемы со здоровьем, но сумевшими достичь очень серьёзных высот. В науке, творчестве и даже в бизнесе. Людьми, буквально сделавшими и выстрадавшими себя, несмотря на непростое исходное положение. Они интересные, весёлые, душевно щедрые люди, нередко слышащие в свой адрес сакраментальное: "Тебе просто везёт!" Одна из глав этой книги будет посвящена как раз им – десяткам людей, давшим мне интервью, ставших героями моих статей. Очень хочется, чтобы нечто похожее получалось у всех, кто твёрдо решил самостоятельно "писать сочинение" своей судьбы – несмотря на выпавшие им обстоятельства, и часто в какой-то мере, вопреки им.

А закончить это обращение к читателю я хотел бы словами выдающегося австрийского психолога Виктора Франкла, несколько лет проведшего в самых страшных нацистских концлагерях, но сумевшего не только остаться в живых, но и деятельно помочь сотням людей не сломаться и выжить там, где это было почти невозможно.

"Первыми сломались те, кто верил, что скоро всё это закончится.

Потом – те, кто не верил, что это когда-то закончится.

Выжили те, кто сфокусировался на своих делах – без ожидания того, что может ещё случиться".

Начало моей истории

Да, ещё совсем недавно я был уверен, что моя жизнь будет преимущественно посвящена научной деятельности, хотя Биология никогда не была единственным моим серьёзным увлечением. Я много читал и, начиная со второго класса, сам пробовал сочинять стихи. А ещё – увлечённо и много рисовал и вполне серьёзно занимался скульптурой. Настолько, что ещё в начальной школе моя конкурсная скульптурная работа заняла Второе место на "Московском городском Фестивале прикладных искусств среди молодёжи и юношества". Но, хотя все эти вещи и тянули меня в разные стороны, Биология постепенно выбилась в безусловные фавориты, и своего лидерства уже не теряла. Что и немудрено, если вспомнить огромный перечень самой разной живности, обитавшей у меня в аквариумах, террариумах, клетках и даже вольере, построенном на балконе (тут моей матушке впору ставить прижизненный памятник за её немыслимое терпение). Ведь, кроме собак, кошек, хомячков, попугайчиков и черепашек, в моём импровизированном мини-зоопарке в разное время обитало множество экзотики, и не очень. Были ужи и два вида ящериц, были лягушки, тритоны и жабы (вопреки устоявшемуся мнению, милейшие существа с золотисто-лучистыми глазами). Были большие синицы, галка и два вида скворцов – Обыкновенный и Майна. Вдобавок к этому, Жуки-Скакуны, домашний муравейник, раки, пресноводные креветки и крабы. Было множество аквариумных рыб, дополненное рыбами, попавшими ко мне из наших водоёмов – горчаками, окунями, ершами и ротанами. Вместе с призовыми местами на Олимпиадах, в том числе – Биологической Олимпиаде МГУ, имевшей всесоюзный статус, всё это сделалось очень весомым аргументом в пользу выбора именно такого пути.

Но, хотя внушительный объём полученных в те годы знаний пригодится мне бесчисленное количество раз, очень скоро мои планыбудут подвергнуты решительной и жёсткой ревизии.

*

А началось всё очень прозаично, почти буднично. Список вступительных экзаменов на Биофак МГУ с 1984-го года, – то есть года моего предполагаемого поступления , был неожиданно и в моём отношении просто катастрофически изменён. Кроме ожидаемых биологии, литературы, химии и физики, этот список теперь содержал и математику. Для меня это была настоящая катастрофа! Ведь как раз математику в результате и собственной нелюбви к ней, и почти двухлетнего отсутствия у нас постоянного преподавателя, я знал просто отвратительно. Но – не слишком беспокоился по этому поводу, потому что она мне – зачем? И вдруг "Математика" – в новом списке вступительных экзаменов!

И тут я, честно говоря, заметался. Ведь на носу Новый год, а там уже останется меньше полугода до окончания школы! Полгода до выпускных экзаменов в июне, и к ним тоже придётся серьёзно готовиться, и уже в июле – вступительные экзамены в вуз. Разберусь ли, успею, сумею ли?! После недолгих размышлений и поисков (потому что – когда уж тут размышлять?!) я остановился на Ветеринарной Академии. Конечно, не МГУ, но тоже ведь – профильный вуз! "Тем более", – успокаивал я себя: "У нас всегда были то собаки, то кошки. Вот и сейчас: в доме совсем недавно появился новый щенок – месячная девочка породы Ризеншнауцер. Ветеринария ведь тоже очень интересная область: может быть, не хуже того, что изучается в МГУ!" Так я думал, стараясь успокоиться и переключиться на новый жизненный поворот, который нужно было как можно скорее почувствовать своим. Кстати сказать: оглядываясь назад и спустя много лет после катастрофического для меня решения Деканата, я всё же должен признать, что было оно и дальновидным, и правильным. Сейчас-то я отчётливо понимаю, что без математического анализа едва ли не все современные исследования в области генетики, антропологии, палеонтологии, и т.д., были бы просто невозможны. В драматургии есть такой приём: чтобы у героя появился мотив к неожиданному и резко меняющему Действие решению, нужно создать ему ситуацию катастрофы, ловушки, тупика. И тогда, припёртый к стенке, он будет вынужден делать какие-то парадоксальные и сильные с точки зрения драматургии, ходы. Но недаром же говорят, что Жизнь – лучший сценарист. В моём случае, она "придумала" всё просто блестяще, хотя и чрезвычайно болезненно для Главного героя, то есть – меня самого. Ещё один ощутимый и совершенно неожиданный поворот сюжета случился ранним утром 30-го апреля 1984-го года – ровнёхонько в день моего семнадцатилетия. Я нисколько не суеверен, не верю ни в мистику, ни уж тем более, в нумерологию. Но это совпадение/попадание, было, что называется, просто в "десятку"! В тот день мы с друзьями-одноклассниками собирались поехать ко мне на дачу, стоящую на берегу Клязьминского водохранилища, благо это от северной окраины Москвы, где я тогда жил – рукой подать. Проснулся я в пятом часу утра и страшно торопился. Нужно было пешком, с удочками и с сумкой на плече, добраться до станции к первой электричке, где мы договорились встретиться. Помнится, мне никак не удавалось определить причину странного дискомфорта, сопровождающего меня с момента пробуждения. И только после того, как мы, закончив рыбалку, решили поиграть в футбол, я понял: что-то случилось с ногами. От середины бедра и ниже, они довольно сильно онемели и почти ничего не чувствовали! Я старался не придавать этому значения: вот-вот начнутся выпускные экзамены, затем – вступительные в институт. Мне было и не до того и хотелось думать, что это всё – просто результат переутомления. Вот как следует отдохну, и само собон всё пройдёт. К тому же нечто похожее года два назад со мной уже было. Тогда сильно немела поясница, а недели через две всё бесследно прошло. Или – появилось, а уже через день-другой улетучилось странное состояние, когда ноги вдруг начали запаздывать, цепляя землю носками. "Тогда прошло, – думал я, – пройдёт и на этот раз!". И я старался больше об этом не думать. Тем временем "сценарий", в котором я помимо своей воли оказался в роли Главного героя, становился всё неожиданней и жёстче. Заболела чумкой Гера – к тому времени уже полугодовалая и очень любимая мною собака. После наших безуспешных попыток совладать с опасной инфекцией, у неё началась тяжелейшая эпилепсия, закончившаяся смертью. Для меня её гибель была страшным ударом, но нужно было как-то собираться и продолжать подготовку к неуклонно приближающимся экзаменам. Я не очень хорошо помню тот отрезок времени. Сдавая школьные экзамены, я попутно пытался готовиться к экзаменам вступительным. Но вот наконец, школа осталась позади, и жить стало чуточку легче. Экзамены в институт должны были состояться уже меньше, чем через месяц, когда со мной опять начало твориться что-то неладное. Правый глаз стал неуклонно и пугающе быстро терять зрение: недели за полторы он перестал видеть практически полностью. Какое-то периферическое зрение ещё теплилось, но по всему центру разлилось огромное слепое пятно. Дальнейшие события понеслись с калейдоскопической быстротой. После визита в поликлинику при МНТК "Микрохирургия глаза" (клиника находилась в десяти минутах ходьбы от нашего дома, и потому я считался их "районным больным"), меня с пометкой "Cito" направили на срочную госпитализацию. И вот я уже сижу на кушетке процедурного кабинета Отделения, где мне теперь предстояло лежать, а процедурная сестра, приказав смотреть поражённым глазом вверх и в сторону переносицы, (я просто оцепенел от происходящего!) делает мне укол прямо под глаз. В то время я и простых-то уколов побаивался, а тут сразу – такое! Потом пришла другая сестра и проводила меня в больничную палату, где мне теперь предстояло лежать. А по пути я познакомился и с Татьяной Леонидовной Г., теперь – моим лечащим врачом. Совсем молодая женщина: казалось, она только-только окончила мединститут. Много лет спустя я найду её в Интернете. Оказывается, в момент моекй госпитализации Татьяна Леонидовна работала в клинике уже пятый год! Но, как бы то ни было: именно она, судя по всему, первая поняла суть того, что происходило со мной. Пока же я, слегка офонаревший от событий этого сумасшедшего дня, знакомлюсь со своими соседями по палате. В те времена офтальмологический центр, созданный Академиком Святославом Фёдоровым, потрясал своими видом и стилем. Огромные и по внешнему виду совершенно не-советские – какого-то иностранного покроя, здания. Да и внутри: стильные и продуманные интерьеры, которые тогда и сравнить-то ещё было не с чем. В обычных поликлиниках и больницах из всего интерьера только и выделялись, что одинаковые цветы в горшках, эстампы каких-нибудь знаменитых картин, да "План эвакуации при пожаре". А тут: в каждом Отделении ковровые дорожки, настоящие картины на стенах, а внизу в фойе (где такое видано?!) уютное кафе, зеркала и мягкие диваны. Всё это даже сейчас смотрится неплохо, а уж в те безликие позднесоветские времена! Абсолютное большинство пациентов моего отделения составляли пожилые люди, съехавшиеся сюда со всех концов страны на операции по замене хрусталика. Каждое утро после завтрака, народ тянулся к процедурному кабинету, где две бойкие сестрички делали те самые инъекции под глаз. Быстро, сноровисто и, как теперь выяснилось, не так уж и больно. Обычно для тех самых парабульбарных инъекций в процедурном кабинете на стульях рассаживали сразу по нескольку человек, а одна из сестёр устраивала маленький спектакль. Подходя с наполненным шприцем к кому-нибудь из стариков и чувствуя его напряжение, она чуть лукаво говорила: "Вот молодой человек: совершенно не боится укола!" И, краешком губ мельком улыбнувшись в мою сторону: "Давайте, и мы не будем бояться!". Я поначалу этих уколов тоже побаивался, но изо всех сил старался этого не показывать: умела же та сестричка поддеть на "слабо"! Впрочем, ко всему этому я довольно быстро привык –тем более, глаз с каждым днём видел всё лучше и лучше. Сестра-хозяйка Александра Тимофеевна, обращавшаяся ко мне не иначе, как "Дитё", иногда просила меня: "Не в службу, а в дружбу: принеси мне ведёрко воды!" Я охотно откликался на эти просьбы. "Дитяти" тяжести противопоказаны не были, поскольку операции оно не подвергалось. Да и всё, хоть какое-то развлечение! Мои пожилые соседи, в абсолютном большинстве приехавшие сюда из разных концов страны, нет-нет, да принимались ругать москвичей. Меня они не стеснялись; не смущался и я, никакой вины за собой перед ними не чувствовавший. Ну, не был я же виноват в том, что родился в Москве, и что они, походив по московским магазинам, уносили в душе вполне понятные обиду и раздражение. Удивительно, но верховные власти всё это организовавшие, они не ворчали – только на москвичей. В будние дни моих соседей, одного за другим, вызывали на операцию, и через какое-то время возвращали обратно. Уже одетых в белоснежную пижаму и с огромной, просвечивающей зелёным повязкой на оперированном глазу. На короткое время они становились немногословными и беспомощными, но довольно быстро приходили в себя. Случалось, с кем-нибудь из соседей у меня возникал неожиданно тёплый, душевный разговор. Но когда все собирались на вечерний чай, я начинал чувствовать себя среди них немного лишним – и не только в силу возраста.

*

Пока мой правый глаз сначала не видел вовсе, потом видел всё лучше, но ещё долго – какими-то пятнами, я читал левым, для удобства закрывая правый ладонью. Много читал для души, и почти ничего – для дела. В это время я, кажется, уже совсем перестал отчётливо понимать, какое оно в действительности – моё дело. Многомесячная гонка с подготовкой к экзаменам резко затормозила, а потом и остановилась вовсе. Поглядывая на календарь, я всё отчётливее понимал, что уже безнадёжно пропускаю время экзаменов и в Ветеринарную Академию, но сделать с этим ничего было нельзя. Недели через три меня наконец, выписали из больницы, но к этому моменту сроки, отведённые на сдачу экзаменов, уже прошли. Но после предоставления в Деканат справки о госпитализации мне предложили сдать экзамены постфактум, но – сразу по два за один день. Увы, чуда не произошло. Легко сдав Биологию, я совершенно бездарно завалил Химию: на этом всё и закончилось. Измотанный и оглушённый, я мысленно твердил себе, что – ничего-ничего: я всё наверстаю! Через год, хорошенько подготовившись, отыскав на время какую-нибудь работу, я ещё покорю эту вершину! Теперь уже – именно эту, поскольку пройти меньше чем за год курс школьной математики, да ещё так, чтобы сдать по нему вузовский экзамен, я считал делом абсолютно безнадёжным. Забегая вперёд, скажу, что ни через год, ни позже, ничего этого уже не случилось.

*

– Что, дитятко: думаешь, всё так и закончится? – безмолвно и желчно улыбнулась мне Судьба.

А дело в том, что ещё при первой госпитализации Татьяна Леонидовна организовала мне консультацию в Институте Неврологии. Сказала, что посоветовалась со своей матушкой – опытным невропатологом, и та ей кое-что объяснила. Что именно, она не сказала, лишь раза два обмолвилась, что эта история гораздо серьёзней, чем может показаться. Чувствовалось, что она знает куда больше того, что её же рукой уже вписано в мою медицинскую карту. Вскоре она же в качестве моего лечащего врача, сопровождала меня в поездке на организованную ею же консультацию. Мы спустились на первый этаж и вышли на улицу, где нас уже ожидала машина "Скорой помощи". Я смысла такого беспокойства не понимал, но предстоящей поездке был очень даже рад. Ещё бы: прокатиться с комфортом через добрую половину города, а потом тем же путём обратно: прекрасная смена уже порядком надоевшей больничной обстановки! "Не понимал смысла происходящего"? Скорее, не хотел понимать. Просто уж очень хотелось, чтобы никаких продолжений у этой истории больше не было. Мне – хватило; мне уже было вполне достаточно! Поэтому в глубине души продолжала теплиться надежда на то, что "а может, ничего не найдут, и всё наконец закончится?" Мы ехали минут сорок в скоропомощном "Рафике". Я первый раз в жизни ехал в машине "Скорой помощи", да ещё в качестве пассажира. Машина остановилась возле высокого, довоенной постройки здания. Регистратура: у окошка – человек в пять-шесть, негромко жужжащая очередь. Татьяна Леонидовна повела меня на второй этаж, к высокой и строгой двери: рядом с ней тоже сидели какие-то люди. Не желая замечать её белый халат, очередь вознегодовала, и я так хорошо понимал этих людей! Мало что ли, вот так же – передо мной и поперёк очереди, в кабинеты заводили каких-то сомнительных типов? Мне очень теперь не хотелось в чужих глазах выглядеть таким "типом"! "А может…"– с сомнением в голосе начал я, но договорить не успел. Татьяна Леонидовна с неожиданной силой сдавила мне запястье и завела в кабинет. И вот – дама-невропатолог: внимательный и неторопливый осмотр, все эти постукивания и покалывания. Рефлексы на животе, на стопе, на колене, кисти и где-то ещё. "Встаньте прямо, глаза закройте, руки вытянуть прямо перед собой." Затем: "Нахмуриться", "оскалиться", "лёжа попасть пяткой в колено, затем вниз по ноге", и так далее. Я старательно выполнял все команды; доктор внимательно следила за моими действиями, и казалось, чем-то была недовольна. Закончив осмотр, она предложила мне подождать в коридоре. Подходя к двери, я услышал начало какоё-то фразы – кажется, что-то про "рефлексы", и дверь захлопнулась. Минут через пять вышла сосредоточенная Татьяна Леонидовна, и мы отправились обратно. По дороге она сказала (мне показалось, в её голосе звучали нотки озадачившего меня сочувствия), что мои данные записали и, когда появится свободное место, мне позвонят и пригласят на госпитализацию. Я попытался, было, осторожно выяснить, что обо мне говорилось там, за закрыто дверью? Но Татьяна Леонидовна мягко ушла от ответа сказав, что нужны ещё дополнительные обследования, а без них ничего определённого сказать нельзя. Я уже открыл рот, чтобы спросить, что сказать уже можно, но передумал. Чувствовалось, что больше того, что я уже знаю, мне всё равно не скажут. Я посмотрел на своего доктора, и меня вдруг накрыла волна сочувствия к ней. Ей ведь очень сложно сейчас находиться рядом с пациентом, который – кто знает, что ещё спросит?! Но я больше не хотел её донимать. Зачем, если всё равно ничего определённого не услышишь? Втайне я ещё надеялся, что вот: зрение восстановят, и на этом всё прекратится. Ведь бывают же не подтвердившиеся диагнозы? Тем более, у меня за это время накопилась целая куча новых проблем. Заслонённый ими, я старался как можно меньше вспоминать о своём казусе с потерявшим зрение правым глазом.