Неуважительная причина

Александр Попов-Гинзберг

Неуважительная причина

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

В доме на берегу

Я стоял со спиннингом в руках неподалёку от кромки поросшего седеющей осокой каменистого мыса, длинным острым языком уходящего в тёмную озёрную гладь. Хотя "стоял" – не совсем точное слово, если говорить о человеке, сидящем в инвалидной коляске. Начало октября 2017-го года выдалось здесь дождливым, хотя сегодня дождь кажется, идти передумал.оя супруга Ирина, немного пофотографировав виды озера, ушла "домой" – в снимаемый нами бревенчатый коттедж, относящийся к стоящей здесь же на берегу озера, базе отдыха. Заброс, заброс, ещё и ещё, но всё – впустую. Хищник никак себя не проявлял, словно я нахожусь не на берегу огромного озера, из которого вытекает неширокая и ещё не понимающая собственного размаха Волга, а на кафельном бортике плавательного бассейна. Я снял коляску с тормозов, чтобы спуститься ниже, к самой кромке воды: забрасывать приманку оттуда, казалось мне, будет гораздо удобнее. Однако, я неверно оценил ситуацию. Заросший седеющей осокой склон оказался куда круче того, что я себе представлял. Коляску неудержимо и с резким ускорением повело вперёд и вниз. За пару секунд она набрала нешуточную скорость и, ударилась подножкой о выглядывающие из воды камни, совершила какой-то немыслимый кульбит, унося меня в воду. Странная особенность человеческой психики: когда что-то случается настолько неожиданно, что ты даже не успеваешь испугаться, события как будто, замедляются. И тогда удаётся подумать о вещах, времени на которые, кажется, оставаться у тебя не должно. Так, ещё не успев коснуться воды, я с досадой сообразил, что ноги от ремней подножки освободить уже не удастся, и мне придётся уже в воде, как-то из этого положения во всех смыслах этого слова, выпутываться. Через мгновение с громким плюхом врезавшись в воду и стараясь, с одной стороны, поднять лицо над нею, а с другой – высвободить ноги, я с неожиданным в такой ситуации удовлетворением, отметил для себя две важные вещи. Первое: мне очень повезло, что я умудрился угодить как раз между двумя крупными валунами, и потому ничего не повредил. И ( забавно) – второе: вода, несмотря на октябрь, оказалась (или так сгоряча показалась?) вполне себе тёплой! Хотя, да: было мне в тот момент не до раздумий. Ведь теперь нужно как-то, и как можно скорее выбираться на берег, и как-то (интересно, как?) вытаскивать из воды мое намокшее средство передвижения. Кое-как освободив ноги, я начал медленно выбираться из воды, одновременно подтягивая за собой коляску. И тут на мысу материализовался какой-то слегка подвыпивший улыбчивый парень. Было понятно, что он стал невольным свидетелем моего феерического купания. Я крепко ухватился за протянутую им руку, и через секунду оказался на берегу. Потом парень вытащил и коляску за выглядывающие из воды антиопрокидыватели. Я кое-как сел в свой хлюпающий экипаж, и он любезно покатил его вверх по склону – как раз в тот момент, когда на мыс прибежала насмерть перепуганная Ирина. Это уже потом мы весело смеялись, вспоминая обстоятельства моего нечаянного купания. Но тогда ей было совсем не до смеха. После такого приключения мне поневоле придётся сидеть "дома" – как минимум, до завтра. Промокшую одежду сменить нетрудно, а вот сиденье и спинка коляски даже рядом с обогревателем высохнут не так скоро. А потому, не будет у нас и традиционной вечерней прогулки в компании неизменной участницы поездок сюда, собаки чёрной с серебром масти породы Цвергшнауцер по кличке "Зетта". Это имя ещё в декабре 2012-го придумала для неё наша дочь Аня. Теперь она – человек взрослый, живущий собственной, отдельной жизнью. За несколько дней до отъезда, она тоже приедет сюда, и мы вместе вернёмся в Москву.

А наше намечавшееся, но отменённое мероприятие – не совсем и не только прогулка. Время от времени мы ходим в сопровождении нашей собаки на поиски выброшенных волной ажурных, сплетающихся в причудливые узлы, сосновых корней. Несмотря на небольшие размеры – всего 35 сантиметров в холке, Зетка – собака вполне себе серьёзная. Рассудив что-то своим собачьим умом, она раз и навсегда решила, что без её защиты мне с моей коляской не обойтись. Так мы и ходим: Зетка меня охраняет, мы же краем глаза следим за ней, чтобы вовремя удержать от излишнего рвения. Крепкая – даром, что маленькая: уверенно катит коляску и по ровной местности, и даже вверх по склону, если только подъём не слишком велик. Берег здесь то сбегает пологими песчаными пляжами к самой воде, то полого поднявшись, вдруг обрушивается почти отвесным обрывом, до самого края поросшим соснами. С годами он медленно пятится, выстраивая ближайшие к краю деревья в неторопливую самоубийственную очередь. Вероятно, они падают в озеро ранней весной, по большой воде. Стволы убирают, а отломившиеся корни потом долго лежат под водой, постепенно приобретая свойства морёного дерева. Правда, путь на самые многообещающие участки берега мне всё же заказан. Уж слишком сложный рельеф на спуске, в конце которого коляска, если каким-то чудом и доберётся туда, встанет намертво, по´ уши увязнув в прибрежном песке. Ира приносит самые выразительные корни, и я подолгу кручу их в руках, стараясь понять, что бы такое могло из них получиться. По возвращении отсюда, в оборудованной на лоджии мастерской, я буду долго возиться с этими деревяшками, подчёркивая их формы и ажурную структуру старого дерева. Вообще-то, охотников до резьбы по сосновому корню найдётся немного, что и немудрено. Застывшая в трещинках и внутри волокон смола делает дерево неравномерно-неподатливым, что очень скоро выводит из строя чуть ли не любой режущий инструмент. Зато эта же древесина, много лет пролежав на речном дне, становится пластичной и мягкой. И работать с ней тогда – одно удовольствие! Вот Ира находит очередной корень, и Зетка азартно её атакует, стремясь отобрать эту новую, а потому – особо привлекательную "палочку". Пока они там заняты перетягиванием мокрого корня, я автоматически окидываю взглядом береговую кромку и прилегающую к ней часть озера. Да, будь я мобильнее, вполне можно было бы, как в прежние времена, пройтись по ней со спиннингом в руках. По всему берегу идут широкие песчаные отмели, кое-где перемежающиеся островками травы, а в воде полным-полно всяческой рыбьей мелочи. В таких местах любит держаться некрупная щука, да и приличные окуни регулярно должны сюда заглядывать. Хотя, если искать серьёзную рыбу, лучше доплыть до другого берега, где уже есть приличные глубины. Расстояние между берегами – около полутора километров: если нет встречного ветра, можно долететь туда на вёслах минут за десять-пятнадцать…

Однако, стоп!

Я уже давно учусь переключаться с невозможного на доступное, попутно следя за тем, чтобы сгоряча не записать "недоступное сейчас" в "недоступное в принципе". Но – стараюсь и это недоступное не терять из виду. Тем более, и остающееся в моём распоряжении всё равно слишком велико, чтобы я успел всё это осилить. Здесь у меня – вечный "Тришкин кафтан": занимаешься одним – на другое не останется ни сил, ни времени, и наоборот. Кстати, всего через год (о чём я сейчас ещё ничего не знаю) я приму решение оставить рыбалку, которой я увлекался с шестилетнего возраста. Раздам друзьям все свои спиннинги, удочки, блёсны и прочую оснастку. Но ничего для себя не вычеркну: буду и вспоминать, и даже обсуждать с ними разные рыболовные вопросы. С рыбалкой закончу, но страдать от этого долго не буду. Всё-таки, в последние годы она всё больше делалась для меня каким-то сомнительным способом неявного и мучительного самоистязания. В свой первый приезд сюда в июне 2013-го, мы арендовали вёсельную лодку, и мне даже удалось немного поплавать по озеру. А полугодовалая Зетка в одно мгновение научилась плавать, отчаянно прыгнув за близко пролетающей чайкой. Я опасался, что после такого экстрима она станет бояться воды. Но – нет: тут же снова полезла в озеро за брошенной сосновой шишкой.

Да, мы все оказались тогда здесь впервые. Собака – с нами за компанию, мы – отыскав едва ли не единственную на тот момент классическую турбазу, доступную для человека в инвалидной коляске. Кроме пандусов, нечастых поручней и доступного для коляски санузла с душем, всё остальное мало чем отличалось от другой, прежде любимой нами турбазы. Там, на другом озере: сколько мы проплавали на точно таких же лодках! Случалось, на тамошних плёсах попадали в шквалистый ветер и серьёзную волну. И тогда, не будучи уверенными в том, что лодка удержится на плаву, на всякий случай снимали с себя штормовки и развязывали шнурки на кроссовках. Мой недуг, называемый "рассеянный склероз" (РС), и тогда уже был при мне. Однако довольно долго мне удавалось совмещать его наличие с подобного рода приключениями. В них, кроме некоторого экстрима, было немало удивительного, интересного, забавного и даже смешного. Так однажды, посреди плёса меняясь в лодке местами, мы случайно подслушали страшно нас развеселивший разговор, происходивший между проплывавшими не подалёку от нас байдарочниками.

– Смотри, как "эти" по лодке расхаживают, – воскликнул один. – Как будто они – на твёрдом берегу!

–  А что ты хочешь, рассудительно отвечал другой. – Они же здесь выросли!

"Да-да, мы как раз здесь и выросли!" – так мы, бывало, подшучивали над собой, вспоминая тот случай. Тогдашняя моя сноровка объяснялась не только опытом, но и многолетней отработкой одних и тех же движений. Так мне довольно долго удавалось компенсировать нарастающие проблемы с координацией. Вот и на этой базе планы на ловлю с лодки у меня были серьёзные. Я бодрился, рассчитывая на свои навыки, однако на деле всё оказалось вовсе не так радужно. Давно отработанный и не слишком сложный приём отталкивания лодки от берега с одновременным запрыгиванием на корму, оказался теперь почти неисполнимым. Да и со всем остальным, мои дела теперь обстояли довольно кисло. А тут ещё – постоянный западный ветер, бьющий в берег прямой наводкой и вынуждающий затаскивать лодку как можно выше. Очень этого не хотелось, но всё же пришлось себе признаваться, что лодку я уже не тяну. Вот так и пришлось рыбачить преимущественно с берега, откуда я спустя несколько лет и совершил тот кульбит в "тёплую октябрьскую водичку". Тем временем, интересных коряжек набралось достаточно. "Дома" я их ещё раз осмотрю. Что-то вчерне обработаю, и потом возьму с собой, а что-то отбракую и брошу в стоящий рядом с коттеджем мангал. Очищенные от остатков коры и тронутых гнилью участков, эти корни приобретают совершенно фантастические формы, напоминающие мотивы картин Иеронима Босха. Однако, все эти "палочки" приходится убирать в недоступное для собаки место, потому что – "с какой это стати хозяин так жадничает и не хочет делиться?!" Для Зетки поездки сюда – праздник ещё и потому, что, помимо режима "Гуляй, не хочу", она получает здесь право спать не на полу, как это положено дома, а в кресле. Дома-то она прекрасно знает, что "Собака – животное напольное " и – "Собаке – собачья жизнь".

*

В такие поездки я беру ноутбук с черновиками стихов, а также большую тетрадь в клетку, объёмом 96 листов. С нынешней остротой зрения, не превышающей 4-5% (результат многочисленных воспалений зрительных нервов) жидкокристаллический экран позволяет, пусть и не без сложностей, всё же читать и работать с текстом. И клавиатура, конечно: долго и разборчиво писать от руки я давно уже не могу. Однако, здесь мне не уйти от вопроса: если всё так –зрение, руки и всё прочее, зачем тебе эта тетрадь?! Но она мне действительно нужна – хотя бы затем, чтобы держать руки в тонусе, не позволяя им забывать прежние движения. Потому что клавиатура – клавиатурой, но она мелкой моторики пальцев почти не касается. Да и так приятно писать от руки, краем уха слыша едва уловимый звук движения пера по бумаге! Не уверен, что меня поймёт каждый. Однако тот, кто когда-то был вынужден передвигаться на костылях, а после снятия гипса пошёл своими ногами, поймёт вполне и наверняка. Я беру шариковую ручку и пишу небольшие произвольные тексты: что-то вроде вольного автодиктанта. А как закончу, надеваю налобную лупу, чтобы оценить результат: разборчиво, читается ли? Рука быстро устаёт и слушается всё хуже. Немного передохнув, я начинаю то одной, то другой рукой рисовать разные забавные рожицы. Полезное, скажу я вам, занятие! В этот момент, я ни о какой тренировке не думаю – просто рисую. Но, прежде чем двинуться дальше, я должен объяснить, что это такое – мои 4-5 процентов зрения. Вопреки возможным ассоциациям, это вовсе не означает, что я так уж ничего не вижу. Нет: и левым глазом, где эти проценты присутствуют, и даже правым – с выпадающим "слепым" центром, я всё-таки вижу довольно много. Но вижу в размытом, нечётком, расплывчатом виде – без всяких мелких деталей. Вместо мухи на стене, сидящей метрах в двух от меня, я разгляжу нечёткое тёмное пятнышко. Увижу и швейную иглу, но разглядеть ушко без помощи лупы, и уж тем более – вдеть в него нитку, не смогу точно. Всё это бывает неудобно, иногда – страшно неудобно. Но оно становится по-настоящему значимым, если на этом постоянно фиксироваться. Если же сосредоточиться на чём-то более содержательном, на многие вещи со временем обращаешь всё меньше внимания. Поэтому вглядываясь в себя, я понимаю, что несчастным человеком я себя не чувствую. Или, даже так: как и все остальные люди, я могу почувствовать себя несчастным. Но такое чаще всего происходит по каким-то иным поводам, прямого отношения к болезни не имеющим. И быстрые сполохи того, что называется счастьем, – они тоже время от времени меня посещают. Когда у меня что-то по-настоящему получилось, сочинилось, вообще – удалось. Вот, как это бывает со стихами. Новое стихотворение всегда для меня событие: счастливая оглушённость, кратковременная потеря чувства земного притяжения. И, если всё получилось, стихи начинают жить собственной жизнью, почти мне неведомой. Правда, с детскими стихами всё бывает куда щедрее и ярче. Особенно, если они ставятся учителями и разыгрываются школьниками в виде забавных мини-пьес. Вот со сцены звучат мои (но вдруг, уже и не совсем мои) слова, а зал с весёлым азартом оживает в ответ. Дети, занятые в постановке, почти растворяются в ней, начиная жить придуманной мною историей. И что, спрашивается, тут ещё можно почувствовать? В школьном Актовом зале разыгрывается сценка по моему стихотворению "Нарвал". Девочка в роли "мамы", и мальчик – её "сын", сами (это так хорошо чувствуется!) получают огромное удовольствие от своего участия в этой игре. А в зале – весёлое ожидание и смех родителей, учителей, и не занятых в спектакле ребят. Тем временем, со сцены звучит:

НАРВАЛ

– В Ледовитом океане –

там, где волны бьют о камни,

у гряды суровых скал,

обитает кит Нарвал.

Кит копьём вооружён

(чтоб не лезли на рожон!)

Он готов к морскому бою,

справится с волной любою,

выдержит любой аврал –

будь то хоть Девятый Вал!

Рассказал я про Нарвала

маме, а она сказала:

– Как и где живёт Нарвал,

ты мой друг, боюсь, наврал!

– Твой – сказала мама так –

Мир стоит на трёх китах:

кит "Нарвал",

кит "Разбросал",

кит "Ты так и не убрал!"

– Ты сейчас, – сказала мама, –

разобрался бы с "китами":

У тебя они кругом –

на столе и под столом!

Я вздохнул: "Ну ладно, мам!"

И – пошёл к своим "китам".

Детские стихи стали прорастать во мне далеко не сразу: они начались вскоре после рождения дочери, в конце 90-х. Вот так и получилось: дочка выросла, а детские стихи с тех пор так и остались со мной.

Пока мы здесь, я редко вспоминаю о городе. Здесь мы почти полностью отключаемся от внешнего мира, и он, похоже, тоже почти теряет нас из виду. Дозвониться сюда бывает не так-то просто, телевизор мы не включаем, а Интернет много лет здесь просто-напросто отсутствовал. Потом он конечно же, появился. Но и в таком случае он будет доступен, если только ты сам захочешь подключиться к сети. А нет – ты снова оказываешься в блаженном уединении, когда и думается, и пишется, и даже чувствуется как-то иначе. О, Его Величество Интернет! Если в обычной жизни он вдруг исчезает, как трудно бывает избавиться от навязчиво-тревожного дискомфорта! А если твой смартфон или компьютер в Сети, как трудно бывает удержаться от того, чтобы лишний раз не заглянуть в эту манящую бездну! Даже если ты занят, даже когда цейтнот, аврал, катастрофа! Здесь же – когда поневоле, а когда и по собственному желанию, ты оказываешься в уже непривычном и ни к чему не обязывающем, оффлайне. В одну из прошлых поездок у меня на эту тему сочинилась вот такая ироническая миниатюра

Зайти в Vk – на цыпочках,

тайком;

одним глазком взглянуть,

и – сразу выйти!

Но в этом "сразу" –

трещиной в граните,

змеится острый и крутой

разлом.

Туда стекает Время, как вода…

– Куда?!

– Не знаю.

Только – не туда.

Бывает, будущие стихи долгое время существуют во мне в виде нескольких разрозненных строчек, плюс неясный образ, клубящийся где-то у границы сознания. Часто он так ни во что и не воплощается, и спустя какое-то время, просто исчезает. Но бывает и так, что этот неосязаемый "пазл" вдруг во что-то встраивается, и стихотворение рождается как будто само и почти целиком: успевай только записывать! "Почти целиком" – это потому, что дальше наступает этап мелкой, аккуратной и точной шлифовки. Тут – фонетическая дисгармония, там – стилистическая шероховатость. Или, неточные – слово, метафора, рифма, звук.

Правда, случаются и безусловные экспромты. Именно так появился вот этот стишок:

Жизнь начиная с "Чистого листа",

Ты думал – и судьба теперь иная?

Но, что б ты на листе ни начертал,

Судьба тебя по почерку

Узнает.

Ирония, самоирония, юмор, шуточная игра слов и смыслов: жить без этого было бы слишком грустно. И для такого рода творчества есть у меня отдельное, вполне себе шутовское авторское имя: "Лев Тушенко". Им я подписываю свои шуточные произведения, часто – миниатюры, состоящие всего из нескольких строчек.

А однажды мне в голову пришло нечто уже совершенно не шуточное, но хорошо расставляющее всё по своим местам:

Когда судьба – как взмах кнута,

суметь бы ей ответить "ДА"!

Когда не виноват никто –

ни Бог, ни Чёрт,

ни конь в пальто,

не сможешь "ДА" сказать Судьбе –

и "АД" останется

в тебе.

Пока сиденье коляски полностью не высохло, приходится передвигаться по нашему жилищу без всякого комфорта, устроившись на жёстком остове. И я "иду" в пристройку, которая здесь то ли сени, то ли прихожая, то ли кухня, то ли – мой кабинет. Или, скорее, всё это вместе.

Осенью, когда мы обычно сюда приезжаем, на базе почти не бывает шумных компаний. Да и вообще: отдыхающих, согласных на прохладу и частые дожди, всегда наберётся немного. Хотя, и осенняя погода нет-нет, да и выкинет какой-нибудь фортель. Вот, как это произошло во время наступления здесь двадцатиградусной жары, случившейся аж во второй половине сентября! Ну да, именно жары: как тут ещё скажешь, если осеннее солнце припекает так, что все твои ветровки-куртки-водолазки начинают казаться насмешкой над здравым смыслом? И это событие привело к появлению ещё одного, тоже – давно клубившегося в сознании стихотворения

Не одно – одно и то же:

вровень, да сравнить нельзя.

Меришь близкое с похожим,

а оно – ни так, ни сяк!

Двадцать градусов ПРОХЛАДЫ –

это летом, mon chéri!

А во время листопада –

двадцать градусов ЖАРЫ!

Платой в счёт явленья Чуда

в юности – хоть вниз с моста!

Там – минута, здесь – минута.

а – поди-ка, сопоставь!

Ветром слов пушинки носит,

слово – бурю принесёт:

ничего не веся вовсе,

перевешивает

всё!

*

Однако, как водится: не только пищей духовной. Здесь часто бывает нужно что-нибудь поправить, приспособить, а то и сделать своими руками. В случаях, когда в силу моих обстоятельств бывает особенно трудно, я стараюсь переносить фокус внимания с этого треклятого "трудно", на почти всегда имеющееся под рукой задорное "Хочется". Правда, "Хочется" – зверь пугливый. Стоит тебе разозлиться, обидеться, расстроиться, пасть духом или просто раскиснуть, как он исчезает, сменяясь упрямым, колючим и неуступчивым "Надо". А придёшь в себя, оно тут же появится снова, – иногда под шуточным девизом Хочется – хуже, чем болит!" Хотя, и "Хочется", и "Надо", а случается – то и другое вместе, являются в самых разных обличьях. А потому кроме тетради и ноутбука, я всегда беру с собой компактную, но вместительную сумку с инструментами и всякими полезными мелочами. За много лет поездок сюда, её содержимое пригождалось мне множество раз. То требуется мелкий ремонт или регулировка коляски, то нужно что-то подтянуть, заточить, отпилить, закрутить. А однажды в связи с неожиданной и в этих условиях, катастрофической поломки одного из её узлов, потребовался довольно серьёзный и срочный ремонт. Год от года оказываясь в одном и том же коттедже, мы начинаем заново обживать и обустраивать своё временное жилище. Я протягиваю от розеток удлинители, собираю и устанавливаю свою самодельную и разборную, настольную лампу. Стол передвигается на наше привычное место, остальная мебель тоже расставляется по удобным для нас местам.

Бывает, случаются здесь какие-нибудь мелкие (не чета неожиданному ремонту коляски!) истории. Как-то обслуживающая наш коттедж горничная внезапно обнаружила, что принесённые ею ножницы страшно затупились. Она на на них очень рассчитывала, и я с удовольствием вызвался ей помочь. Это ощущение – что ты что-то умеешь, часто здорово меня держит. И я, в свою очередь, за него очень держусь.

Коляска

В детстве, в возрасте лет семи, мне довелось повстречаться с женщиной, сидевшей в инвалидной коляске: до той поры – совершенно не виданное мною зрелище! Мы тогда вместе с матушкой и младшим братом отдыхали в маленьком, живописном городке, стоящем на правом берегу Оки. Летняя жара, ежедневные походы на каменистый пляж через территорию одного из многочисленных в тех краях санаториев.

Местность была полна незнакомой городскому мальчишке разнообразнейшей живности. Яркие, никогда не встречающиеся в ближайшем Подмосковье бабочки и великое множество самых разных жуков: бронзовок, древоточцев, жужелиц, божьих коровок, долгоносиков, и ещё таких, чьих названий я в то время ещё не знал. А если зайти в густую траву и опустишься на колени, ты попадаешь в удивительный мир, живущий своей, не похожей ни на что привычное жизнью.

Ещё одной, и может быть – даже более загадочной Вселенной был для меня мир подводный. В реке он для меня по большей части только угадывался. Воображение рисовало таинственные глубины, где стаи огромных рыбин почти неподвижно стоят против течения, а под камнями, тысячи лет не видевшими солнечного света, прячутся раки. Но река своих тайн открывать не спешила, откупаясь стайками серебристых мальков, да ещё – щурятами: миниатюрными, но уже настоящими и грозными щуками. Рядом с пляжем в каменистое дно были вколочены железные столбики с приваренными к ним кольцами, на которых приплясывали на волнах дощатые лодки. Изредка мне по-настоящему везло: местные рыболовы возвращались с уловом, подтверждавшим картины, рисуемые воображением. Но вот они, эти тайны, извлечённые из глубин и на короткое время разложенные на берегу! Тяжёлые, брусковатые судаки, лещи, огромные окуни (да разве такие бывают?!). И ещё – какие-то большие серебристые рыбины: то ли язи, то ли жерехи (по малости лет я их тогда не отличал). Правда, застать такую картину – удача редкая. Зато в каком-нибудь крошечном прудике вся его жизнь была как на ладони. Один такой пруд находился неподалёку от дома, в котором мы квартировали. Время от времени мне удавалось, замерев на самом его краю, заглянуть в эту чарующую глубину. А в прибрежной полосе водились ужи, стремительным чёрным зигзагом пропадающие из виду при малейшей попытке к ним приблизиться. Моё увлечение биологией в пору, когда я ещё даже не знал этого слова, было просто огромным. Так, ещё в детсадовском возрасте мы с моим приятелем по группе Димой Туркиным, умудрялись находить насекомых даже самой глухой зимой. Находили их возле теплотрасс, в узких глубоких щелях между стеной дома и идущей вдоль неё асфальтированной дорожкой. А однажды, возвращаясь из детского сада, (в моей памяти по малости лет эта история не сохранилась, зато её прекрасно запомнила моя матушка) мы вошли в лифт вместе с двумя незнакомыми мужчинами. Лифт пошёл вверх, и тут я возьми, да и спроси: "Мама: а лев живородящий, или он яйца откладывает?" И наши попутчики от дружного хохота едва не сползли по стенкам кабины на пол.