Неуважительная причина

Выписавшись из первой в своей жизни больницы, я как будто упал в никуда. Уже не учусь, и пора искать какую-то работу. Какую? И ещё снова нужно решать, в какой вуз готовиться, куда идти? Опять Ветеринарная Академия? Вроде бы, это почти то, к чему я стремлюсь, но почему-то, туда меня совершенно не тянет. Но тогда тянет – куда? Решив определиться со всем этим как можно скорее, я поспешил устроиться на работу. Пусть физически и не самую лёгкую, зато – с неплохой зарплатой. Всё-таки, с шестилетнего возраста я жил без отца, и денег в семье соответственно, было немного. Зарплата матушки, старшего инженера на ЭВМ, да бабушкина пенсия. А тут ещё – мы с братом, бывшим двумя годами младше меня. Я начал ходить на эту работу и всё, кажется, стало понемногу налаживаться. Правда, снова появились онемения в ногах, и что-то неладное творилось с левой ступнёй. Она временами внезапно подворачивалась, и нужно было следить за собой, чтобы не спотыкаться на ровном месте. Но я и об этом старался не думать: прошли же прежние онемения, как-нибудь пройдёт и это!

Я не то, чтобы забыл о грядущем приглашении на новую госпитализацию. Но почему-то был совершенно уверен, что это – дело какого-то отдалённого будущего. Может быть именно поэтому скорый звонок из Регистратуры Института Неврологии оказался для меня столь неожиданным. Женский голос в трубке сказал, что карта на меня уже заведена, и что в ближайший понедельник я должен прибыть на место. Мастер хмуро выслушал моё сбивчивое сообщение о причине своего предстоящего длительного отсутствия, коротко кивнул и похоже, сразу забыл о моём существовании. И вот опять эти предбольничные сборы: всякие необходимые мелочи, да ещё шахматная доска, которой в первый раз мне так не хватало. И мысли – в рифму с предыдущей строчкой, но с куда более мрачной интонацией: "Только этого мне сейчас и не хватало!"

*

И вот уже дежурная сестра 6-го отделения Института Неврологии ведёт меня в палату – совершенно не такую, какая была в МНТК. И дело даже не в разнице обстановок. В первой больнице моими соседями были люди преклонного возраста. Здесь же, едва переступив порог, я увидел двух улыбчивых парней, сидевших на кроватях друг против друга. "Игорь, Сергей": ребята энергично протянули мне руки, и мы сразу разговорились, как будто были давно знакомы. Я оказался самым младшим в палате и здесь. Сергею было лет 20, бородатому Игорю – 22. Мои семнадцать, кажется, вызывали у них безотчётное желание слегка меня опекать, несмотря даже на то, что в палату я вошёл довольно уверенно, мои же новые приятели имели куда более серьёзные проблемы с передвижением. Особенно это касалось Сергея, приехавшего сюда из Латвии. Ходил он с огромными затруднениями, опираясь руками то на спинки кроватей, то на тумбочки, а то и на чью-нибудь руку. Игорь, попавший сюда прямиком из студенческого стройотряда, где его и скрутило сильнейшее обострение, сейчас передвигался уже гораздо лучше. Хотя, как тут же рассказали ребята, первое время и он почти не ходил. По утрам дежурная сестра приносила каждому из нас по коробочке с таблетками, которые нужно было принимать по индивидуальной схеме в течение дня. Бородатый Игорь пил столь много препаратов, что его таблетки в коробочку не помещались, и сестра оставляла их горсть прямо на тумбочке. Я смотрел на него и всё пытался понять, каково ему было, когда проснувшись однажды утром в палатке, он вдруг почему-то не смог встать на ноги. И вот он теперь: улыбчивый и спокойный, легко смеётся, весело и остроумно шутит. Да, так притвориться сутки напролёт, так играть на публику, если на душе у тебя клубится тьма, просто невозможно – немыслимо!

После завтрака и всех положенных процедур, Сергей выходил в коридор, опираясь на приписанную к Отделению инвалидную коляску, и принимался медленно ходить. 50 метров туда, столько же обратно; туда – обратно, туда – обратно, туда – обратно. Он быстро выбивался из сил: взмокший от напряжения, он с трудом добирался до своей кровати. Через боль в мышцах и свинцовую усталость, он надеялся вернуть себе былую силу и лёгкость движений. Но, увы: у него ничего не получалось, и все это хорошо понимали. Он тоже всё понимал, но от этого становился только решительнее и злее. И – снова выходил с коляской в коридор, чтобы продолжить всем нам уже привычное: 50 метров туда, столько же – обратно; туда – обратно, туда – обратно… Я стараюсь не думать о том, что Сергей, как он сам же рассказывал, заболел всего-то года три назад. И вот уже – такое состояние. Вдобавок, если Игорю лечение явно помогало, то у Серёжи ситуация оставалась, кажется, без всяких изменений. Рассеянный склероз в те времена, в отсутствие специализированных лекарств и методик, существующих ныне, куда чаще шёл по самой жёсткой траектории. Конечно, и тогда кто-то жил с ним многие годы относительно благополучно, но других он укладывал в постель в течение считанных лет. Мои новые приятели всё это, конечно, знали. Знал это теперь и я, своего диагноза ещё не имевший. В отведённые для посещений часы к Игорю приходили: то его мама, а то улыбчивая и какая-то солнечная, девушка. В эти моменты мы по возможности старались покинуть палату, чтобы они могли хотя бы немного побыть наедине. "По возможности" – это потому, что нам, то одному то другому, делали спинномозговую пункцию, после которой приходилось несколько дней лежать пластом, предварительно убрав из-под головы подушку. Пока не восстановится количество ликвора (взятой на анализ спинномозговой жидкости), поднять голову было почти невозможно. Она тут же наливалась невыносимой пульсирующей болью, и нужно было как можно скорее лечь, чтобы боль отпустила. На эту процедуру я, как и все остальные, пошёл своими ногами, а вернулся уже на каталке. Перед самой пункцией я, стараясь не подавать виду, нешуточно волновался. Однако на деле процедура оказалась не такой страшной, какой её рисовало воображение. Меня положили на операционный стол, лицом вниз, пристегнув широкими ремнями, чтобы я даже случайно не дёрнулся в ту секунду, когда игла войдёт в позвоночный канал. А в самый ответственный момент этой мини-операции, после того, как была сделана анестезия, две сестрички для верности стали меня придерживать. Одна – за ноги, а другая – крепко обняв сверху за плечи. От таких ощущений у меня просто закружилась голова, и весь процесс прошёл почти мимо моего сознания. Как говорится, было не до того.

*

У остальных жителей нашей палаты диагноз уже был известен – "Рассеянный склероз". После обработки результатов моей пункции, людей с этим диагнозом стало здесь на одного больше. За редким исключением и у остальных постояльцев нашего Отделения он или уже имелся, или предполагался, или был только что поставлен. Но время шло, и наш состав начал понемногу меняться. Уехал Сергей – кажется, без видимых улучшений. И вот она, примета больничного бытия! Только вчера мы так сердечно и тепло прощались, а сегодня место Серёжи уже занял другой человек. Поначалу это тебя смутно тревожит, и наткнувшись взглядом на его бывшую кровать или коляску за дверью, ты тут же о нём вспоминаешь. Но ощущение, что страница перевёрнута, приходит столь быстро, что даже лицо человека, с которым ты только недавно прощался, вспоминается уже далеко не сразу. Хотя, если быть точным, новый сосед оказался на бывшем моём месте: после ухода Сергея я поспешил перебраться на его койку, стоящую вплотную к окну. К высокому оконному проёму с просторным подоконником, где за волнистыми стёклами наливалась холодным и ярким огнём зрелая Осень. Шла вторая половина октября: я уже пробыл здесь больше двух недель. А по всем ощущениям – не меньше полутора месяцев. Из разговоров с другими обитателями этого мира, я уже знал, что в таком ощущении я здесь не одинок. Многие, доселе незнакомые состояния души, теперь всё чаще посещали меня. Какая-то странная смесь страха, любопытства, чувства опасности и вдруг – вспышки непонятного душевного подъёма. И так – по кругу, с какой-то неумолимой периодичностью. Однажды в мозгу вдруг вспыхнуло смутное воспоминание из недавнего детства. Стихи: какие-то очень важные для меня сегодняшнего, стихи! Они не никак давали покоя, и в один момент сначала фрагментарно, а потом и полностью вспомнилось целое четверостишие:

Сбила с ног, сумела поглумиться,

Навсегда упрятала в кровать.

Но тебе придётся потрудиться,

Чтоб меня от жизни оторвать!

Я совершенно не помнил, откуда эти строки и где бы я мог их прочесть. Помнил лишь, что сочинил их какой-то парень лет 16-ти, оказавшийся навеки прикованным болезнью к постели. Много позже и уже с помощью Интернета я выясню, что написаны они были Леонидом Куликовым, в будущем – детским писателем и поэтом, с юных лет оказавшимся в таком положении. Но тогда смутный отголосок этих строк вспыхивал в памяти, тревожа душу и почему-то даже успокаивая её. И – уводя мысли очень далеко в сторону от моей собственной ситуации. То к автору этого стихотворения, то к Валентину Дикулю, а то почему-то и вдруг – к Гарри Гудини! Много позже я стал всё отчётливее понимать, что в восприятии окружавших меня людей было куда больше ощущения состоявшейся катастрофы, и куда меньше – непонятно откуда берущихся вдохновения и куража. У них с появлением такого диагноза слишком многое из уже построенного если не рушилось, то – ставилось под большой и зловещий знак вопроса. Я же в тот момент был чересчур легкомысленным и романтически настроенным юношей, чтобы в полной мере осознавать сложности своей ситуации. Напротив: меня не отпускала мысль о том, что решение этой проблемы существует, и оно каким-то образом связано с личностной составляющей. Вот, совсем недавно я с огромным воодушевлением читал статьи, посвящённые Валентину Дикулю. Он ведь как-то сумел найти выход из сложнейшей ситуации, о существовании которого не подозревали даже лечившие его доктора! Значит, нечто подобное возможно, значит – бывает; значит, и у меня есть шанс на похожее чудо! Всё это выглядело удивительно наивно и даже смешно. Но в тот самый первый, наиболее травмирующий момент, такой настрой был для меня прекрасным демпфером, многократно смягчавшим все удары. Это уже потом, да и то далеко не сразу, я понемногу начну понимать, что чудес не бывает, что не существует простых решений у сложных проблем. Но это знание будет не капитуляцией перед жестокой неизбежностью, а необходимым условием поиска не мифических, а реальных возможностей и точек опоры. На них, в отличие от тех моих прежних воздушных замков, уже будет возможно что-то искать и что-то строить. А на Валентина Дикуля и других удивительных людей я буду смотреть с ничуть не меньшим восхищением, но – уже совершенно иным взглядом. Люди, сумевшие и отыскать, и реализовать столь микроскопические шансы, которых не видели даже специалисты, достойны огромного восхищения и уважения. Но только – причём здесь вообще чудеса?

*

Но мне пора возвращаться в тот холодный октябрь, в больничную палату на шесть коек с высокими потолками.Да, большинству людей, населявших тот момент Отделение, было наверняка много тяжелее и страшнее того, что чувствовал я. Тем удивительнее было то, что я нигде не встречал уныния; ни в чьём голосе не слышал опустошения или тоскливой безнадёги. Напротив: здесь много и без всякой натянутости смеялись и шутили, рассказывали и слушали всяческие байки, истории и анекдоты. И ещё шахматы: как хорошо, что я догадался их взять! Как раз в это же время, но только где-то там, в другой жизни, продолжался самый долгий в истории матч на первенство мира по шахматам, и это здорово подогревало страсти в наших шахматных баталиях.

Собираясь на эту госпитализацию, я положил в сумку первую из потом уже традиционных своих тетрадей большого формата объёмом в 96 листов. Записи в ней начинались ещё в той прошлой, но по ощущениям – страшно далёкой от нынешней, жизни. Рассказ, который так и не будет дописан, разрозненные наброски стихотворений: это была первая такая тетрадь, начатая мной сразу с двух сторон. Открывая её с начала, оказываешься в омуте стихотворных набросков и черновиков; перевернёшь на обратную, и ты уже на территории прозы. Правда, стихи тогда у меня почти не писались. В лучшем случае, приходило по нескольку разрозненных строчек, а потом всё обрывалось. Рассказ же на удивление, вполне себе писался. Правда потом, посмотрев на него свежим взглядом я понял, что он совершенно никуда не годится. В общем, почти ничего у меня не получалось, что впрочем, вполне объяснимо. Слишком многое у меня и во мне в это время круто менялось, но сам я ещё не умел понимать диалект, на котором заговорила со мной моя новая жизнь. Атмосфера той осени много лет спустя проснулась во мне, подарив это стихотворение:

Ветром листья растрепаны в старом саду,

И грустить им уже больше не о чем.

Осень небо забыла в холодном пруду,

Бродит в парке прогульщиком–неучем.

Верит Осень, что вечно на свете была,

И гордится, что время замедлила.

Леденящим огнем по деревьям прошла,

И сама ничего не заметила.

Слишком долго она любовалась собой,

Позабыла про разные мелочи…

И последние листья ведет на убой,

И грустить скоро им

Будет не о чем.

*

Вскоре после моего появления здесь (но совершенно не благодаря этому), наша палата превратилась во что-то вроде клуба для встреч и общения. Помещение, рассчитанное на шестерых, по вечерам давало пристанище для совместного чаепития и разговоров обо всём на свете ещё доброму десятку, а то и более, гостей и гостий из других палат. Чаепитие и разговоры обо всём, кроме причины, собравшей нас всех вместе. Добирались до нас и "тяжёлые". Их палата находилась неподалёку от нашей, но только по другую сторону коридора. "По другую сторону" – важная деталь, поскольку в палату, находящуюся с твоей стороны, можно добираться, хватаясь руками за стены и двери соседних палат. А вот пересечь коридор без дополнительной опоры или поддержки в таком состоянии было и небезопасно, и просто очень сложно. В той палате почти одновременно оказались сразу два дагестанца – Алмаз и, кажется, Ахмедхан. Я, конечно, что-то читал и о жизни в горах и о тамошнем зверье, а уж тема Йети – она тогда мелькала даже в столь серьёзных журналах, как "Наука и жизнь". А тут – сами жители этих гор: спрашивай у них, о чём хочешь! Я уже упоминал о том, что закат советской империи был насквозь пронизан всяческой наукообразной мистикой, многим (и мне в том числе) казавшейся тогда реальными загадками, которые вот-вот будут открыты. Снежный Человек, НЛО, Лох-Несское чудовище, Бермудский Треугольник. Филиппинские "хирурги", делающие операции голыми руками, не оставляя шрамов: тут было, от чего потерять голову! И вот теперь сам житель Дагестана с улыбкой – то ли доверительной, то ли чуть лукавой, рассказывает тебе о разных таинственных вещах. О непонятных звуках в горах и загадочных следах, замечаемых охотниками на перевалах и горных тропах. Ну и сидишь, развесив уши, и все остальные тоже: верят ли, не верят, но – интересно же!

И совсем уж особый для меня там и тогда человек – Володя П., с которым мы сошлись как-то особенно близко. Он тоже был оттуда – из палаты напротив, и тоже передвигался с огромными затруднениями. Мы быстро перешли на "ты", хотя ему было за тридцать, а мне раза в два меньше. К тому же он был не только пациентом, но и попутно – дипломированным врачом. Володя резко отличался от прочих обитателей нашего Отделения и тем, что попав сюда с подозрением на рассеянный склероз, ждал теперь перевода в другую клинику. Отсутствие обычного здесь диагноза в его случае доброй вестью не было: причиной его проблем с передвижением оказалась злокачественная опухоль на позвоночнике. Другие, не бывшие медиками пациенты, в большинстве своём не слишком понимали, что с ними в действительности происходит. Володя же в отношении своего состояния и своих возможных перспектив, был осведомлён куда лучше других. Как он жил со всем этим?! Это было для меня загадкой, волнующей и ужасающей. А он не просто жил: был внимателен и приветлив, мог сам пошутить, или улыбнуться чьей-то удачной шутке. Иногда он заглядывал в нашу палату и жестом приглашал меня в просторный холл, где стояли обитые дерматином кушетки, а молчащий весь день телевизор пялился в пространство свей пустой, чёрной глазницей. К вечеру он оживал: пациенты двумя разноцветными струйками начинали подтягиваться в холл, и тогда уж тут так не посидишь!

Володя рассказывал множество увлекательных, часто – парадоксальных вещей, бывших для меня совершенно в диковину. Говорил о том, как мало человек знает о своих возможностях, и потому – кто знает: не проходим ли мы прямо сейчас мимо чего-то очень важного? Много позже, вспоминая те наши беседы, я буду всё отчётливее понимать, что, осознанно или нет, Володя последовательно уводил меня от ощущения развивающейся катастрофы. После его, а потом и моей выписки, мы потеряли друг друга, не сообразив вовремя обменяться телефонами. А может быть, он просто сам не хотел этого? С тех пор я ничего о нём не знаю, и как-то поймал себя на мысли, что – боюсь что-то узнать. Ещё находясь в этой клинике, я всё отчётливее чувствовал, как стремительно меняюсь под воздействием всего происходящего. До этих дружно нахлынувших на меня событий, я был довольно замкнутым человеком, не слишком склонным к открытому, а уж тем более – продолжительному общению. Теперь же впору было самому себе удиться, насколько за этот короткий срок всё изменилось. Я почувствовал неожиданную лёгкость и вкус к открытой и лёгкой беседе: куда-то улетучились и моё неловкое смущение, и вечные зажимы.

*

Много позже в какой-то психологического толка брошюре я прочту о человеке, находящемся в автобусе, битком набитом людьми. Автобус так переполнен, что у него нет никакой возможности добраться до выхода. Но вот дорога пошла через какие-то колдобины и ухабы: автобус кидает из стороны в сторону, так что пассажиры буквально валяться друг на друга. Но как раз благодаря этой тряске, у этого человека и появляется шанс добраться до дверей и выйти на нужной ему остановке. Спасибо неизвестному мне автору за эту модель кризиса и новых возможностей, появляющихся в его присутствие.

Хотя, кто будет рад тому, что жизнь встряхнула его так, что тапочки улетели выше головы? Но всё уже случилось, и торговаться и спорить было не с кем и не о чем. Сумбур в душе после такого радикального перетряха, чувствовалось, уляжется ещё очень нескоро. Но, помимо очевидных событий, во мне происходила и перетасовывалась масса всего неочевидного. По крайне мере, о своей недавней неудаче и прежних планах на жизнь я теперь думал всё реже и всё отстранённей. А та исписанная неоконченными фрагментами стихов тетрадь, кажется, уже серьёзно продвинулась вперёд – на позицию фаворита, совсем недавно уверенно занимаемую Биологией. Та же всё заметнее отодвигалась на второй план, уступая место и стихам, и чему-то ещё. Чему именно, я и сам ещё не очень понимал. К сожалению, стихов, которые сейчас было бы не зазорно показать людям, у меня тогда ещё не было. Но, если бы я тогда что-то умел, то наверное, написал бы вот это стихотворение:

Грядущее меряем м еркой вчерашнею,

И мир – по скупому пейзажу за шторой.

…Что губка, солёную воду впитавшая,

Способна поведать о бурях

И штормах?!

Лежащие грабли напомнят об истине:

Бесплатных дорог нет – идущим наощупь

К пределу, где доли старательно вписаны

В больничный реестр неразборчивым

Почерком.

Ах, если б, С удьбу не обидев помарками

На чистых полях начертать примечания!

Но карту едва ль кому выдадут на руки

Хранители с парою крыл

За плечами.

В залоге страдательном бездна отчаянья,

Но путь наугад – всё же вызов бессилию;

Шаг к праву на голос – хотя б совещательный,

Который расслышит бесстрастный

Консилиум.

*

Я выписывался из Института Неврологии, и как будто попал в состояние Дежавю: всё так же не учусь, и кажется, опять нигде не работаю. При выписке мне вручили специальную памятку с указанием, чего мне рекомендуется избегать. Теперь мне было нельзя: перегреваться и переохлаждаться, перенапрягаться физически и эмоционально, а также загорать, есть острые блюда, курить и употреблять алкоголь (а´лкоголь, как сказала, отдавая мне этот список, лечащий врач). Я вежливо кивал, слушая доктора, но всё отчётливее осознавал, что ТАК я точно не смогу.

– Ну, хорошо – думал я. – Допустим, алкоголь отменяется, а курить – я и так не курю. Но – рыбалка; но – когда заполночь тебя начинают тормошить ещё не написанные стихи, и ещё – множество других "но": с этим-то – как?!

В жизни было слишком много такого, что не очень, а то и совсем не вписывалось в эти границы. Но всё же, что-то нужно было в них вписывать, если ты не хочешь продолжения этого, только что отшумевшего головокружительного "банкета". Для начала я решил поменять только что найденную работу на что-то, в соответствии с рекомендациями, физически более лёгкое. А во всём остальном, решил я, просто буду стараться не перебарщивать.

Мастер, равнодушно выслушав мой сбивчивый спич, равнодушно пожал плечами:

– Бери Обходной лист и дуй по всем пунктам. Как всех обойдёшь, давай ко мне, потом в Отдел Кадров, и – свободен!

Он круто повернулся и ушёл, не оглядываясь. А я, спустя час уже стоял в Отделе Кадров, где вежливая дама сухо мне сообщила, что я могу идти, поскольку Трудовой книжки на меня ещё не заводили. "И хорошо, что не завели!" – отчётливо слышалось в её тоне. Потом я отнёс в поликлинику "Выписку из истории болезни", попутно познакомившись со своим невропатологом и узнав, что мой Диспансерный день – среда. Вероятно, доктор почувствовала, что я здесь – абсолютный неофит, так как принялась подробно всё объяснять. В Военкомате же, пролистав мои выписки, с сомнением в голосе сообщили, что освобождающий от службы в армии диагноз требует дополнительного подтверждения. И –что позже мне будет назначена новая госпитализация. "Позже": спасибо хотя бы, не прямо сейчас! Помня рекомендации "найти спокойную работу, не требующую чрезмерного напряжения сил", я довольно скоро осуществил и это. Всё сложилось как нельзя лучше: и ехать недолго, и сама работа связана с тем, что я давно умею и знаю. В полосе неопределённости, где я тогда оказался, такой поворот представлялся чрезвычайно удачным. Я был зачислен на должность Лаборанта на Кафедре Рыбоводства Тимирязевской Академии. Само место работы (что могло быть удачнее?) располагалось в находившемся в десяти минутах ходьбы от Кафедры здании Вивария, в так называемой "Аквариальной". Здесь всё было моё, хорошо знакомое и понятное. Я оформился на эту работу и сам удивился, как лихо всё получилось. Пришлось лишь побегать в поисках каких-то Тормосиной и Зелепухина (вот же впечаталось в память!), чтобы встать на комсомольский учёт. Это меня страшно раздражало: ладно бы, этот Комсомол был очень мне нужен, а тут ещё людей этих никак не найти! Но я, хоть и ворчал про себя, всё-таки их покорно искал. Ведь, не будучи комсомольцем, в институт ты вряд ли поступишь!

*

Помещение, где мне предстояло теперь работать, состояло из трёх больших комнат. Первая представляла нечто среднее между кабинетом и уголком для отдыха сотрудников. Тут были: электрический, советского покроя, алюминиевый чайник, набор разнокалиберных чашек, пачка грузинского чая и сахар-рафинад. Здесь, едва открыв входную дверь, оказывалось разного рода начальство; сюда же временами вваливались пёстрые стайки студентов. В следующей комнате стояли 16 демонстрационных аквариумов по четверти тонны воды в каждом. А в следующей и последней комнате их было ещё несколько десятков. Студенты, приходящие на лабораторные занятия, надолго исчезали совместно со своим преподавателем в этом тесном, сумрачном и влажном пространстве. В одних аквариумах здесь обитали обычные аквариумные рыбки, население других периодически менялось – в соответствии с текущими учебными планами. Тут появлялись то молодь карпа, то африканская рыба Тиляпия, которую в то время ещё только собирались разводить в промышленных масштабах. Несколько раз здесь появлялась молодь Бестера – гибрида белуги и стерляди, явившего неожиданную способность жить и нагуливаться в обычных прудах.