Неуважительная причина

Помнится, мне никак не удавалось определить причину странного дискомфорта, сопровождающего меня с момента пробуждения.

И только после того, как мы, закончив рыбалку, решили поиграть в футбол, я понял: что-то случилось с ногами. От середины бедра и ниже, они довольно сильно онемели и почти ничего не чувствовали!

Я старался не придавать этому значения: вот-вот начнутся выпускные экзамены, затем – вступительные в институт. Мне было и не до того, и хотелось думать, что это всё – просто результат переутомления. Вот как следует отдохну, и всё само собою пройдёт.

К тому же, нечто похожее года два назад со мной уже было. Тогда сильно немела поясница, а недели через две всё бесследно прошло. Или, (это было в середине моей последней школьной осни) появилось, а уже через день-другой улетучилось странное состояние, когда ноги вдруг начали запаздывать, цепляя землю носками.

"Тогда прошло, – думал я, – пройдёт и на этот раз!". И – старался больше об этом не думать. Тем временем "сценарий", в котором я помимо своей воли оказался в роли Главного героя, становился всё неожиданней и жёстче.

Заболела чумкой Гера – к тому времени уже полугодовалая и очень любимая мною собака. После наших безуспешных попыток совладать с опасной инфекцией, у неё началась тяжелейшая эпилепсия, закончившаяся смертью. Для меня её гибель была страшным ударом, но нужно было как-то собираться и продолжать подготовку к неуклонно приближающимся экзаменам.

Я не очень хорошо помню тот отрезок времени. Сдавая школьные экзамены, я попутно пытался готовиться к экзаменам вступительным.

Но вот наконец, школа осталась позади, и жить стало чуточку легче. Экзамены в институт должны были состояться уже меньше, чем через месяц, когда со мной опять начало твориться что-то неладное.

Правый глаз стал неуклонно и пугающе быстро терять зрение: недели за полторы он перестал видеть практически полностью. Какое-то периферическое зрение ещё теплилось, но по всему центру разлилось огромное слепое пятно. Дальнейшие события понеслись с калейдоскопической быстротой.

После визита в поликлинику при МНТК "Микрохирургия глаза" (клиника находилась в десяти минутах ходьбы от нашего дома, и потому я считался их "районным больным"), меня с пометкой "Cito" направили на срочную госпитализацию.

И вот я уже сижу на кушетке процедурного кабинета Отделения, где мне теперь предстояло лежать, а процедурная сестра, приказав смотреть поражённым глазом вверх и в сторону переносицы, (я просто оцепенел от происходящего!) делает мне укол прямо под глаз. В то время я и простых-то уколов побаивался, а тут сразу – такое!

Потом пришла другая сестра и проводила меня в больничную палату, где мне теперь предстояло лежать. А по пути я познакомился и с Татьяной Леонидовной Г., теперь – моим лечащим врачом. Совсем молодая женщина: казалось, она только-только окончила мединститут.

Много лет спустя я найду её в Интернете. Оказывается, в момент моей госпитализации Татьяна Леонидовна работала в клинике уже пятый год! Но, как бы то ни было: именно она, судя по всему, первая поняла суть того, что происходило со мной.

Пока же я, слегка офонаревший от событий этого сумасшедшего дня, знакомлюсь со своими соседями по палате. В те времена офтальмологический центр, созданный Академиком Святославом Фёдоровым, потрясал своими видом и стилем.

Огромные и по внешнему виду совершенно не-советские – какого-то иностранного покроя, здания. Да и внутри: стильные и продуманные интерьеры, которые тогда и сравнить-то ещё было не с чем. В обычных поликлиниках и больницах из всего интерьера только и выделялись, что одинаковые цветы в горшках, эстампы каких-нибудь знаменитых картин, да "План эвакуации при пожаре".

А тут: в каждом Отделении ковровые дорожки, настоящие картины на стенах, а внизу в фойе (где такое видано?!) уютное кафе, зеркала и мягкие диваны. Всё это даже сейчас смотрится неплохо, а уж в те безликие позднесоветские времена! Абсолютное большинство пациентов моего отделения составляли пожилые люди, съехавшиеся сюда со всех концов страны на операции по замене хрусталика.

Каждое утро после завтрака, народ тянулся к процедурному кабинету, где две бойкие сестрички делали те самые инъекции под глаз. Быстро, сноровисто и, как теперь выяснилось, не так уж и больно.

Обычно для тех самых парабульбарных инъекций в процедурном кабинете на стульях рассаживали сразу по нескольку человек, а одна из сестёр устраивала маленький спектакль. Подходя с наполненным шприцем к кому-нибудь из стариков и чувствуя его напряжение, она чуть лукаво говорила: "Вот молодой человек: совершенно не боится укола!" И, краешком губ мельком улыбнувшись в мою сторону: "Давайте, и мы не будем бояться!". Поначалу я этих уколов тоже побаивался, но изо всех сил старался этого не показывать: умела же та сестричка поддеть на "слабо"!

Впрочем, ко всему этому я довольно быстро привык – тем более, глаз с каждым днём видел всё лучше и лучше.

Сестра-хозяйка Александра Тимофеевна, обращавшаяся ко мне не иначе, как "Дитё", иногда просила меня: "Не в службу, а в дружбу: принеси мне ведёрко воды!" Я охотно откликался на эти просьбы.

"Дитяти" ведь тяжести противопоказаны не были, поскольку операции оно не подвергалось. Да и всё, хоть какое-то развлечение! Мои пожилые соседи, в абсолютном большинстве приехавшие сюда из разных концов страны, нет-нет, да принимались ругать москвичей. Меня они не стеснялись; не смущался и я, никакой вины за собой перед ними не чувствовавший.

Ну, не был я же виноват в том, что родился в Москве, и что они, походив по московским магазинам, уносили в душе вполне понятные обиду и раздражение. Удивительно, но верховные власти всё это организовавшие, они не ворчали – только на москвичей.

В будние дни моих соседей, одного за другим, вызывали на операцию, и через какое-то время возвращали обратно. Уже одетых в белоснежную пижаму и с огромной, просвечивающей зелёным повязкой на оперированном глазу.

На короткое время они становились немногословными и беспомощными, но довольно быстро приходили в себя. Случалось, с кем-нибудь из соседей у меня возникал неожиданно тёплый, душевный разговор. Но когда все собирались на вечерний чай, я начинал чувствовать себя среди них немного лишним – и не только в силу возраста.

*

Пока мой правый глаз сначала не видел вовсе, потом видел всё лучше, но ещё долго – какими-то пятнами, я читал левым, для удобства закрывая правый ладонью.

Много читал для души, и почти ничего – для дела. В это время я, кажется, уже совсем перестал отчётливо понимать, какое оно в действительности – моё дело. Многомесячная гонка с подготовкой к экзаменам резко затормозила, а потом и остановилась вовсе.

Поглядывая на календарь, я всё отчётливее понимал, что уже безнадёжно пропускаю время экзаменов и в Ветеринарную Академию, но сделать с этим ничего было нельзя.

Недели через три меня наконец, выписали из больницы, но к этому моменту сроки, отведённые на сдачу экзаменов, уже прошли. Но после предоставления в Деканат справки о госпитализации мне предложили сдать экзамены постфактум, но – сразу по два за один день.

Увы, чуда не произошло. Легко сдав Биологию, я совершенно бездарно завалил Химию: на этом всё и закончилось. Измотанный и оглушённый, я мысленно твердил себе, что – ничего-ничего: я всё наверстаю! Через год, хорошенько подготовившись, отыскав на время какую-нибудь работу, я ещё покорю эту вершину!

Да, теперь уже – именно эту, поскольку пройти меньше, чем за год, курс школьной математики, да ещё так, чтобы сдать по нему вузовский экзамен, я считал делом абсолютно безнадёжным. Забегая вперёд, скажу, что ни через год, ни позже, ничего этого уже не случилось.

*

– Что, дитятко: думаешь, всё так и закончится? – безмолвно и желчно улыбнулась мне Судьба.

А дело в том, что ещё при первой госпитализации Татьяна Леонидовна организовала мне консультацию в Институте Неврологии. Сказала, что посоветовалась со своей матушкой – опытным невропатологом, и та ей кое-что объяснила. Что именно, она не сказала, лишь раза два обмолвилась, что эта история гораздо серьёзней, чем может показаться.

Чувствовалось, что она знает куда больше того, что её же рукой уже вписано в мою медицинскую карту.

Вскоре она же в качестве моего лечащего врача, сопровождала меня в поездке на организованную ею же консультацию. Мы спустились на первый этаж и вышли на улицу, где нас уже ожидала машина "Скорой помощи".

Хотя я смысла такого беспокойства не понимал, но предстоящей поездке был очень даже рад. Ещё бы: прокатиться с комфортом через добрую половину города, а потом тем же путём обратно: прекрасная смена уже порядком надоевшей больничной обстановки!

"Не понимал смысла происходящего"? Скорее, не хотел его понимать. Просто уж очень хотелось, чтобы никаких продолжений у этой истории больше не было. Мне – хватило; мне уже было вполне достаточно!

Поэтому в глубине души продолжала теплиться надежда на то, что "а может, ничего не найдут, и всё наконец закончится?" Мы ехали минут сорок в скоропомощном "Рафике".

Я первый раз в жизни ехал в машине "Скорой помощи", да ещё в качестве пассажира. Машина остановилась возле высокого, довоенной постройки здания. Регистратура: у окошка – человек в пять-шесть, негромко жужжащая очередь. Татьяна Леонидовна повела меня на второй этаж, к высокой и строгой двери: рядом с ней тоже сидели какие-то люди. Не желая замечать её белый халат, очередь вознегодовала, и я так хорошо понимал этих людей!

Мало что ли, вот так же – передо мной и поперёк очереди, в кабинеты заводили каких-то сомнительных типов? Мне очень теперь не хотелось в чужих глазах выглядеть таким "типом"! "А может…"– с сомнением в голосе начал я, но договорить не успел.

Татьяна Леонидовна с неожиданной силой сдавила мне запястье и завела в кабинет. И вот – дама-невропатолог: внимательный и неторопливый осмотр, все эти постукивания и покалывания. Рефлексы на животе, на стопе, на колене, кисти и где-то ещё. "Встаньте прямо, глаза закройте, руки вытянуть прямо перед собой." Затем: "Нахмуриться", "оскалиться", "лёжа попасть пяткой в колено, затем вниз по ноге", и так далее.

Я старательно выполнял все команды; доктор внимательно следила за моими действиями, и казалось, чем-то была недовольна. Закончив осмотр, она предложила мне подождать в коридоре. Подходя к двери, я услышал начало какоё-то фразы – кажется, что-то про "рефлексы", и дверь захлопнулась.

Минут через пять вышла сосредоточенная Татьяна Леонидовна, и мы отправились обратно.

По дороге она сказала (мне показалось, в её голосе звучали нотки озадачившего меня сочувствия), что мои данные записали и, когда появится свободное место, мне позвонят и пригласят на госпитализацию. Я попытался, было, осторожно выяснить, что обо мне говорилось там, за закрыто дверью?

Но Татьяна Леонидовна мягко ушла от ответа сказав, что нужны ещё дополнительные обследования, а без них ничего определённого сказать нельзя. Я уже открыл рот, чтобы спросить, что сказать уже можно, но передумал.

Чувствовалось, что больше того, что я уже знаю, мне всё равно не скажут. Я посмотрел на своего доктора, и меня вдруг накрыла волна сочувствия к ней. Ей ведь очень сложно сейчас находиться рядом с пациентом, который – кто знает, что ещё спросит?! Но я больше не хотел её донимать. Зачем, если всё равно ничего определённого не услышишь?

Втайне я ещё надеялся, что вот: зрение восстановят, и на этом всё прекратится. Ведь бывают же не подтвердившиеся диагнозы? Тем более, у меня за это время накопилась целая куча новых проблем. Заслонённый ими, я старался как можно меньше вспоминать о своём казусе с потерявшим зрение правым глазом.

Выписавшись из первой в своей жизни больницы, я как будто упал в никуда. Уже не учусь, и пора искать какую-то работу. Какую? И ещё снова нужно решать, в какой вуз готовиться, куда идти? Опять Ветеринарная Академия? Вроде бы, это почти то, к чему я стремлюсь, но почему-то, туда меня совершенно не тянет. Но тогда тянет – куда?

Решив определиться со всем этим как можно скорее, я поспешил устроиться на работу. Пусть физически и не самую лёгкую, зато – с неплохой зарплатой. Всё-таки, с шестилетнего возраста я жил без отца, и денег в семье соответственно, было немного. Зарплата матушки, старшего инженера на ЭВМ, да бабушкина пенсия. А тут ещё – мы с братом, бывшим двумя годами младше меня.

Я начал ходить на эту работу и всё, кажется, стало понемногу налаживаться. Правда, снова появились онемения в ногах, и что-то неладное творилось с левой ступнёй. Она временами внезапно подворачивалась, и нужно было следить за собой, чтобы не спотыкаться на ровном месте. Но я и об этом старался не думать: прошли же прежние онемения, как-нибудь пройдёт и это!

Я не то, чтобы забыл о грядущем приглашении на новую госпитализацию. Но почему-то был совершенно уверен, что это – дело какого-то отдалённого будущего. Может быть именно поэтому скорый звонок из Регистратуры Института Неврологии оказался для меня столь неожиданным.

Женский голос в трубке сказал, что карта на меня уже заведена, и что в ближайший понедельник я должен прибыть на место. Мастер хмуро выслушал моё сбивчивое сообщение о причине своего предстоящего длительного отсутствия, коротко кивнул и похоже, сразу забыл о моём существовании.

И вот опять эти предбольничные сборы: всякие необходимые мелочи, да ещё шахматная доска, которой в первый раз мне так не хватало. И мысли – в рифму с предыдущей строчкой, но с куда более мрачной интонацией: "Только этого мне сейчас и не хватало!"

*

И вот уже дежурная сестра 6-го отделения Института Неврологии ведёт меня в палату – совершенно не такую, какая была в МНТК. И дело даже не в разнице обстановок. В первой больнице моими соседями были люди преклонного возраста.

Здесь же, едва переступив порог, я увидел двух улыбчивых парней, сидевших на кроватях друг против друга. "Игорь, Сергей": ребята энергично протянули мне руки, и мы сразу разговорились, как будто были давно знакомы.

Я оказался самым младшим в палате и здесь. Сергею было лет 20, бородатому Игорю – 22. Мои семнадцать, кажется, вызывали у них безотчётное желание слегка меня опекать, несмотря даже на то, что в палату я вошёл довольно уверенно, мои же новые приятели имели куда более серьёзные проблемы с передвижением.

Особенно это касалось Сергея, приехавшего сюда из Латвии. Ходил он с огромными затруднениями, опираясь руками то на спинки кроватей, то на тумбочки, а то и на чью-нибудь руку.

Игорь, попавший сюда прямиком из студенческого стройотряда, где его и скрутило сильнейшее обострение, сейчас передвигался уже гораздо лучше. Хотя, как тут же рассказали ребята, первое время и он почти не ходил.

По утрам дежурная сестра приносила каждому из нас по коробочке с таблетками, которые нужно было принимать по индивидуальной схеме в течение дня. Бородатый Игорь пил столь много препаратов, что его таблетки в коробочку не помещались, и сестра оставляла их горсть прямо на тумбочке.

Я смотрел на него и всё пытался понять, каково ему было, когда, проснувшись однажды утром в палатке, он вдруг почему-то не смог встать на ноги. И вот он теперь: улыбчивый и спокойный, легко смеётся, весело и остроумно шутит. Да, так притвориться сутки напролёт, так играть на публику, если на душе у тебя клубится тьма, просто невозможно – немыслимо!

После завтрака и всех положенных процедур, Сергей выходил в коридор, опираясь на приписанную к Отделению инвалидную коляску, и принимался медленно ходить. 50 метров туда, столько же обратно; туда – обратно, туда – обратно, туда – обратно.

Он быстро выбивался из сил: взмокший от напряжения, он с трудом добирался до своей кровати. Через боль в мышцах и свинцовую усталость, он надеялся вернуть себе былую силу и лёгкость движений. Но, увы: у него ничего не получалось, и все это хорошо понимали. Он тоже всё понимал, но от этого становился только решительнее и злее. И – снова выходил с коляской в коридор, чтобы продолжить всем нам уже привычное: 50 метров туда, столько же – обратно; туда – обратно, туда – обратно…

Я стараюсь не думать о том, что Сергей, как он сам же рассказывал, заболел всего-то года три назад. И вот уже – такое состояние. Вдобавок, если Игорю лечение явно помогало, то у Серёжи ситуация оставалась, кажется, без всяких изменений. Рассеянный склероз в те времена, в отсутствие специализированных лекарств и методик, существующих ныне, куда чаще шёл по самой жёсткой траектории.

Конечно, и тогда кто-то жил с ним многие годы относительно благополучно, но других он укладывал в постель в течение считанных лет. Мои новые приятели всё это, конечно, знали. Знал это теперь и я, своего диагноза ещё не имевший. В отведённые для посещений часы к Игорю приходили: то его мама, а то улыбчивая и какая-то солнечная, девушка.

В эти моменты мы по возможности старались покинуть палату, чтобы они могли хотя бы немного побыть наедине. "По возможности" – это потому, что нам, то одному то другому, делали спинномозговую пункцию, после которой приходилось несколько дней лежать пластом, предварительно убрав из-под головы подушку.

Пока не восстановится количество ликвора (взятой на анализ спинномозговой жидкости), поднять голову было почти невозможно. Она тут же наливалась невыносимой пульсирующей болью, и нужно было как можно скорее лечь, чтобы боль отпустила. На эту процедуру я, как и все остальные, пошёл своими ногами, а вернулся уже на каталке.

Перед самой пункцией я, стараясь не подавать виду, нешуточно волновался. Однако на деле процедура оказалась не такой страшной, какой её рисовало воображение. Меня положили на операционный стол, лицом вниз, пристегнув широкими ремнями, чтобы я даже случайно не дёрнулся в ту секунду, когда игла войдёт в позвоночный канал.

А в самый ответственный момент этой мини-операции, – после того, как была сделана анестезия, две сестрички для верности стали меня придерживать. Одна – за ноги, а другая – крепко обняв сверху за плечи. От таких ощущений у меня просто закружилась голова, и весь процесс прошёл почти мимо моего сознания. Как говорится, было не до того.

*

У остальных жителей нашей палаты диагноз уже был известен – "Рассеянный склероз". После обработки результатов моей пункции, людей с этим диагнозом стало здесь на одного больше. За редким исключением и у остальных постояльцев нашего Отделения он или уже имелся, или предполагался, или был только что поставлен. Но время шло, и наш состав начал понемногу меняться.

Уехал Сергей – кажется, без видимых улучшений. И вот она, примета больничного бытия! Только вчера мы так сердечно и тепло прощались, а сегодня место Серёжи уже занял другой человек. Поначалу это тебя смутно тревожит, и наткнувшись взглядом на его бывшую кровать или коляску за дверью, ты тут же о нём вспоминаешь.

Но ощущение, что страница перевёрнута, приходит столь быстро, что даже лицо человека, с которым ты только недавно прощался, вспоминается уже далеко не сразу.

Хотя, если быть точным, новый сосед оказался на бывшем моём месте: после ухода Сергея я поспешил перебраться на его койку, стоящую вплотную к окну. К высокому оконному проёму с просторным подоконником, где за волнистыми стёклами наливалась холодным и ярким огнём зрелая Осень.

Шла вторая половина октября: я уже пробыл здесь больше двух недель. А по всем ощущениям – не меньше полутора месяцев. Из разговоров с другими обитателями этого мира, я уже знал, что в таком ощущении я здесь не одинок.

Многие, доселе незнакомые состояния души, теперь всё чаще посещали меня. Какая-то странная смесь страха, любопытства, чувства опасности и вдруг – вспышки непонятного душевного подъёма. И так – по кругу, с какой-то неумолимой периодичностью. Однажды в мозгу вдруг вспыхнуло смутное воспоминание из недавнего детства.

Стихи: какие-то очень важные для меня сегодняшнего, стихи! Они не никак давали покоя, и в один момент сначала фрагментарно, а потом и полностью вспомнилось целое четверостишие:

Сбила с ног, сумела поглумиться,

Навсегда упрятала в кровать.

Но тебе придётся потрудиться,

Чтоб меня от жизни оторвать!

Я совершенно не помнил, откуда эти строки и где я мог их прочесть. Помнил лишь, что сочинил их какой-то парень лет 16-ти, оказавшийся навеки прикованным болезнью к постели.

Много позже, и уже с помощью Интернета, я выясню, что написаны они были Леонидом Куликовым, в будущем – замечательным детским писателем и поэтом, с юных лет попавшим в это трудное положение. Да ещё – в такое время, когда ни о каких реабилитации, психологической коррекции, или любой другой системной поддержке никто ничего не знал.

Смутный отголосок этих строк временами вспыхивал в памяти, тревожа душу, и почему-то успокаивая её. И – уводя мысли очень далеко в сторону от моей собственной ситуации. То к автору этого стихотворения, то к Валентину Дикулю, а то почему-то вдруг – к Гарри Гудини!

Много позже я стал всё отчётливее понимать, что в восприятии окружавших меня людей было куда больше ощущения состоявшейся катастрофы, и куда меньше – непонятно откуда берущихся вдохновения и куража.

Ведь у них с появлением такого диагноза слишком многое из уже построенного если не рушилось, то – ставилось под большой и зловещий знак вопроса. Я же в тот момент был чересчур легкомысленным и романтически настроенным юношей, чтобы в полной мере осознавать сложности своей ситуации.

Напротив: меня не отпускала мысль о том, что решение этой проблемы существует, и оно каким-то образом связано с личностной составляющей.

И ещё совсем недавно я с огромным воодушевлением читал статьи, посвящённые Валентину Дикулю, ещё ничего не зная о том, что это было для меня не одно только интересное чтение. Он ведь как-то сумел найти выход из сложнейшей ситуации, о существовании которого не подозревали даже лечившие его доктора! Значит, нечто подобное возможно, значит – бывает; значит, и у меня есть шанс на похожее чудо!

Всё это выглядело удивительно наивно и даже смешно. Но в тот самый первый, наиболее травмирующий момент, такой настрой был для меня прекрасным демпфером, многократно смягчавшим все удары.

Это уже потом, да и то далеко не сразу, я понемногу начну понимать, что чудес не бывает, и что не существует простых решений у сложных проблем.

Но это знание будет не капитуляцией перед жестокой неизбежностью, а необходимым условием поиска не мифических, а реальных возможностей и точек опоры.

На них, в отличие от тех моих прежних воздушных замков, уже будет возможно что-то искать и что-то строить.

А на Валентина Дикуля и других удивительных людей я буду смотреть с ничуть не меньшим восхищением, но – уже совершенно иным взглядом.

Да: люди, сумевшие и отыскать, и реализовать столь микроскопические шансы, которых не видели даже специалисты, достойны огромного восхищения и уважения. Но только – причём здесь вообще чудеса?

*

Но мне снова пора возвращаться в тот холодный октябрь, в больничную палату на шесть коек с высокими потолками.

Да, большинству людей, населявших тот момент Отделение, было наверняка много тяжелее и страшнее того, что чувствовал я. Тем удивительнее было то, что я нигде не встречал уныния; ни в чьём голосе не слышал опустошения или тоскливой безнадёги.