Неуважительная причина

А после того, как занятия заканчивались, эти рыбы становились никому не нужными, я спешил унести их домой. А там – выпустить в свой новый, двухсотпятидесятилитровый аквариум, где у меня совсем недавно поселилась… настоящая щука! Дело в том, что той же осенью, в ноябре, я поймал на спиннинг щурёнка весом граммов в двести пятьдесят. Но не отпустил, как обычно поступал с такой мелочью, а принёс его домой. Щука быстро освоилась на новом месте, и вскоре моё появление рядом с аквариумом совершенно перестало её пугать. А потом она и вовсе сообразила, что это может означать надежду на скорую охоту. Завидев новую рыбёшку, щука совершенно преображалась. Глаза её загорались, плавники вздрагивали, а светлые, разбросанные по всем телу пятна делались контрастней и ярче. И скажите: какая ещё щука могла бы похвастаться таким разнообразным своего меню? Небольшие карпы, карасики и те самые маленькие "осетры", африканские рыбы Тиляпии и вообще всё, что оставалось после студенческих занятий, составляло её трапезу. Случалось, мне бывало подолгу нечего ей принести, и тогда щуке приходилось довольствоваться крупными личинками мотыля. Я кидал в воду целую их горсть, и щука, широко разевая пасть, как сачком, ловила медленно опускающихся на дно красных червячков. Она прожила у меня около двух лет, и я, за свою жизнь переловивший на спиннинг множество её сородичей, впервые мог вживую наблюдать реальную щучью охоту. За это время она здорово выросла и сделалась совершенно ручной. Но – однажды погибла по не совсем понятной причине, и мне было страшно её жаль.

Вспоминая ту работу в Аквариальной, я говорю " мы", ибо здесь до меня, кроме меня и после меня работали два других лаборанта: Алексей и Игорь. Каждый лет на десять-двенадцать старше меня, оба – весёлые и лёгкие в общении ребята. И оба – страшно увлечённые Эзотерикой и прочими религиозно-мистическими течениями. И тут, как говорится, с кем поведёшься… Меня захлестнул вал удивительных, поражающих воображение и какое-то время казавшихся достоверными историй. Тем более увлекательных на фоне до крайности надоевшей концепции "Научного коммунизма". Она высовывалась и что-то кричала буквально отовсюду: из телевизора, из развёрнутых по верхней кромке зданий лозунгов, из газет и школьных учебников. Конечно, закономерно вызывая к себе у большинства моих сверстников чувство стойкого отторжения. Мне очень хотелось заглянуть во что-то совершенно иное: а вдруг, всё самое главное таится именно там? И вслед за этим снова: а что, если и мой рассеянный склероз может быть преодолён с помощью всех этих "биополей" и "биоэнергий"?! Даже доверие к Науке во мне тогда на какой-то момент дрогнуло. Оба моих новых приятеля заразительно и убеждённо рассказывали о разных чудесах, то и дело оговариваясь, что "официальная наука этого не понимает". Да, ребята были просто замечательные: у обоих – высшее биологическое образование, и как мне тогда было им не поверить?

*

А в параллельном, едва задевавшем меня пространстве-времени, на телеэкране прилюдно задыхался явно умирающий Константин Устинович Черненко. "Кучер", как его тогда многие между собой величали. И тут всё было обыденно, пресно, помпезно и очень пошло. Собрания, куда я, если была хоть малейшая возможность не идти, не ходил, и субботники, пропустить которые было куда сложнее. Какой-то "личный комплексный план", так никогда и не выученный, "Моральный кодекс строителя Коммунизма", и прочая дребедень. Облав в кинотеатрах и банях, как это случалось при Андропове, теперь уже не было, но кое-какие атавизмы того времени ещё оставались. Приходя на работу, каждый из сотрудников первым делом поднимался в кабинет кого-то из замов руководителя кафедры, чтобы под подпись зафиксировать время своего появления на рабочем месте. Тотальный дефицит с одной стороны, и добротные импортные одеяния на комсомольском, партийном, и вообще начальстве – с другой. Валютные "Берёзки", и – блеклый колорит обычных "Универмагов".

Хотя, стоп! Ведь я всё-таки жил в Москве, и что называется, грех было бы жаловаться. Совсем скоро у меня появится возможность не просто побывать, а – побыть вдалеке от столицы, чтобы ещё раз почувствовать, что и правда: жаловаться грех.

*

Со временем мистики в моём мире становилось всё меньше, и всё больше литературы. В том числе, и неподцензурной – теперь уже классического "Самиздата". Первую такую книжку, сборник стихов дотоле совершенно неведомого мне эмигрантского поэта Георгия Иванова, мне на один вечер дал почитать Валера, студент 5-го курса нашей Кафедры. И произошло это вовсе не в Москве, а в помещении для командировочных в здании Рыбхоза, расположенного в шести часах езды рейсовым автобусом от Краснодара, где мы вместе с ним тогда оказались. А вышло так потому, что, пробыв несколько месяцев на своей "спокойной работе", я начал всё отчётливее понимать, что "как можно спокойнее" у меня явно не получается. Даже в ситуации, когда время от времени ко мне приходили новые обострения. Правда, они не были ни сильными, ни продолжительными, поэтому с этим, по крайней мере пока, жить было можно. И нет-нет, да появлялась, тревожно дёргая меня за рукав, шальная мысль: уж не поторопился ли я с тем, чтобы положить самого себя в баночку с мягкой ватой? Вот потому, когда начальник предложил другую, связанную с командировками работу, я поспешил этим воспользоваться. И начались длительные, почти по месяцу командировки в Краснодарский Край, в расположение рыбхоза, сотрудничающего тогда с нашей Кафедрой. Тут и зарплата была больше, и жизнь веселей и подвижней: занимайся, пока есть такая возможность, готовься к поступлению в институт! А я уже скоро год, как работаю здесь, и совершенно никуда не готовлюсь. Потому что, кажется, и не хочу уже идти этой дорогой. А чего хочу, куда собираюсь? Не знаю: вот теперь – точно не знаю…

МОИ ОПОРНЫЕ ТОЧКИ; увидеть себя со стороны

У меня иногда так бывает: очень ярко, часто – с деталями и подробностями запоминаю события, сопровождающиеся яркими эмоциями или даже вызвавшее какое-нибудь потрясение. И напротив: бывает невероятно трудно запоминать что-нибудь формальное, особыми эмоциями и впечатлениями не окрашенное. Так, даже сейчас, спустя бездну времени, я отчётливо помню себя лет семи от роду, внезапно пронзённого непоправимой и непостижимой мыслью о том, что я когда-то умру. И все остальные – они тоже умрут! Меня не будет, СОВСЕМ не будет! А такой же зимний день, ничего не заметив, продолжит всё так же проплывать за окном. В такое совершенно не верилось, и думаться эта мысль тоже совершенно не хотела. Память мгновенно переносит меня к тому маленькому мальчику, застывшему у схваченного морозными узорами кухонного окна 8-го этажа. (Кстати, в нынешней жизни мне очень не хватает этого зимнего великолепия: на современных окнах зимние узоры, увы, не образуются.)

…Смеркается, и я почти физически чувствую, как навсегда утекают минуты, а тёмные точки-пешеходы всё никак не перейдут через лежащий за окнами заснеженный пруд. А я стою вплотную к ледяному стеклу: весь в слезах, с промокшим рукавом серой с коричневым орнаментом рубашки.

Потом, уже в школе, я мог почти сходу запомнить поразившие меня стихи. А вот удержать в памяти не особо большие и сложные, но в моём тогдашнем восприятии совершенно сухие, математические или физические формулы, никак не получалось. (Хотя сейчас-то я понимаю, что в точных науках изящества и красоты тоже – с избытком). Или вот (но это уже просто забавное): девятый класс, начало учебного года. Я с двумя одноклассниками только что записался в секцию бокса. И как-то один из них, Артём, приносит на тренировку найденный по дороге невзрачный пластмассовый уголок (вероятно, что-то связанное с транспортировкой мебели). А он говорит мне: "Смотри, тут есть цифры: "217306-б". Слабо´ запомнить это до завтра?" Ну, и что вы думаете? Не только "до завтра", но и, как выяснится позже, мы оба навсегда запомним эту никому не нужную белиберду. Прошло лет 15 после окончания школы, когда я, отыскав с помощью друзей номер Артёма (с которым мы всё это время почему-то не общались), не представляясь, сказал:

– Привет! Двестисемнадцатьтысяч…

– Тристашестьчёрточка Б; привет. – с театральной мрачностью продолжил Артём, и мы дружно рассмеялись.

*

А это событие относится ко времени тех самых командировок. Уже несколько дней, как я остаюсь один в импровизированном номере для командировочных тут же, в административном здании Рыбхоза. Моё командировочное начальство – два мнс-а[1] улетели в Москву – делать на Кафедре какой-то доклад. Обычно мне нравится быть здесь одному, когда помещение остаётся в полном моём распоряжении. Но сейчас мне неуютно и как-то очень тревожно. Свою работу по внесению каких-то данных в какие-то таблицы я закончил ещё днём, и теперь наступило моё личное время. Однако в этот вечер совсем не писалось, да и думалось тоже не очень. И связано это было с тем, что у меня здесь началось новое обострение. Хотя, казалось бы: ничего особенного не произошло. Мало, что ли, их у меня уже было? Но в этот раз оно порядком меня озадачило. Сначала(ещё днём), разговорившись со Светланой, одной из здешних сотрудниц и вознамерившись было (ну, куда же без этого?) блеснуть перед девушкой своими познаниями, я никак не мог внятно выговорить имя писателя: "Алексей Константинович Толстой". Слово "Константинович" у меня категорически не получалось, а то, что удавалось из себя выдавить, звучало как-то шепеляво и глухо. "Кастатинович" – дальше этого никак продвинуться не получалось. Наверное, это и выглядело тоже – не очень, потому что Светка вдруг страшно округлила глаза и зашипела:

– Ты что: пьяный, что ли?!

И дальше, почти сразу: спускаясь по лестнице, я несколько раз едва не оступился, промахиваясь левой ногой мимо ступеньки. Хорошо хоть, это всё не закончилось полётом вниз головой по высокой лестнице. А при ходьбе по ровной поверхности та же левая нога теперь неприятно приволакивалась. Всё это меня очень угнетало, и прежде всего потому, что я находился не дома, а в полутора тысячах километров от оного. "А. что, если это всё ещё усугубится?" – пульсировала тревожная мысль. И как потом ехать обратно? Шесть часов автобусом до Краснодара, затем полтора часа полёта. А после ещё ехать на рейсовом автобусе от Домодедова до Москвы, и это всё не налегке – с вещами. Но и это ещё не всё, потому что дальше будет ещё метро, и снова автобус. И всё это – с непослушной ногой и такой дикцией, будто я нахожусь сильно "под мухой". М-да… Я поспешил уединиться, и, встав перед зеркалом, раз за разом медленно произносил: "Константинович; Алексей Константинович. Алексей Константинович Толстой"… "Если говорить медленно, то всё в общем получается, – решил я. – Нужно будет ещё потренироваться. И надо успокаиваться, потому что невнятная речь – такое у меня уже бывало. Другое дело, тогда всё это случилось дома". К моему облегчению, проблемы с артикуляцией продержались всего два-три дня, после чего тихо и бесследно исчезли. А вот трудности при ходьбе – эти доехали со мной до самого дома. Тем временем, рабочий день закончился. Сотрудники Рыбхоза – все, за исключением дежурных разошлись и разъехались по домам, в расположенный неподалёку отсюда посёлок. А мне оставалось всё так же неуютно и тревожно. Даже уединение – и то вопреки обыкновению меня угнетало, хотя и разговаривать ни с кем тоже не хотелось. На Рыбхозе постоянно оставалось на дежурство по два человека: кто-то из мужиков в дежурном вагончике, и кто-то из женщин – в огромной теплице, уставленной рядами больших, объёмом в кубометр, чанов. Почти каждый вечер я ходил в гости к кому-нибудь из дежурных: попить чаю, поговорить, сыграть несколько партий в шахматы… Но сейчас ничего этого не хотелось, и потому я остался в своих командировочных апартаментах. В голову пришла какая-то то ли строчка, то ли рифма: я схватился за тетрадь, и с головой канул в этот упоительный омут. А часа через полтора, отложив тетрадь в сторону, я словно бы увидел себя со стороны.Нет-нет: это не было ни раздвоением, ни уж тем более "расщеплением" ума. Просто вдруг возникло удивительное состояние, когда ты смотришь на себя, как смотрят на близкого, но всё-таки, на ДРУГОГО человека. Смотрят с участием и сочувствием, как если бы хотели его подбодрить и поддержать. Дескать, ничего-ничего, сейчас что-нибудь придумаем!Ведь находясь внутри неблагополучия, ты только его и переживаешь. Если же обрести с ним внутреннюю дистанцию, ты начинаешь ощущать себя гораздо свободнее, рассудительнее и спокойней. И немудрено: "ты" можешь видеть всю панораму, а "его" поле зрения почти полностью закрыто навалившейся проблемой, вкупе с бурей эмоций, эту проблему сопровождающих. Нечто похожее происходит, когда мы вспоминаем свою же, но только – давно миновавшую сложную ситуацию. Здесь мы тоже находимся от неё на приличной дистанции, но только теперь – временно´й. И, боже ты мой: сколько тут находится замечательных вариантов, которые – "Ну почему, почему же я не видел всего этого раньше?!" Этот приём и дальше будет служить мне отличную службу – как в поиске своей концепции, так и в том, чтобы иметь возможность вовремя остановиться в переживаниях, сжигающих бездну душевных сил.Хотя справедливости ради нужно сказать, что найден он был задолго до моего рождения. Через много лет после описанных здесь событий я прочту в одной из книг выдающегося психолога Виктора Франкла об очень похожем опыте. О психологическом приёме, найденном в других, неизмеримо более тяжёлых обстоятельствах. Да: там-то речь шла ни много ни мало, о выживании в условиях нацистского концлагеря… Этот навык внутренне дистанцироваться от своих проблем и переживаний много лет мне помогает, с одной стороны, смягчать возникающий эмоциональный удар, а с другой – в чём-то важном в самом себе разобраться.

Крутой поворот

За прошедший год , сказать честно, РС слишком чувствительно себя так и не проявил. И однажды я сказал самому себе: "хватит!" Мелкая работа, множащая ощущение чего-то излишнего и напрасного: от всего этого хотелось скорее куда-то уйти. Я не сомневался в общей правильности выданных мне рекомендаций, но собственная моя ситуация, похоже, позволяла быть куда более независимым в своих решениях. Или – пока позволяла?

Приблизительно в то же время появилась такая песня: "Поколение дворников и сторожей". Она – о людях, стремящихся к свободному творчеству и ищущих собственное, никем не контролируемое пространство. Правда, появилась она несколькими годами позже того, как мной овладело желание круто изменить течение собственной жизни. У меня вдруг возникла неожиданная, но странно заманчивая мысль: а не пойти ли мне на завод – учеником токаря или фрезеровщика? Вот так: не оглядываясь, прямо сейчас? Одним из итогов моих командировочных впечатлений, полученных в результате общения с разного калибра начальством, явилось стойкое желание быть от него максимально независимым, и держаться как можно дальше. Это были и те два младших научных сотрудника из "Тимирязевки", под чьим началом я работал в командировках, и тамошний Секретарь Райкома, временами барственно посещавший Рыбхоз. Ходил – руки за спину: указывал, одёргивал, поучал. А все только (куда было деваться?) согласно кивали, отводя глаза в сторону. Осекались и замолкали, если он вдруг начинал выходить из себя, привычно включая хамовато-начальственный тон. Вволю побарствовав, он забирался в свою чёрную партийную "Волгу" и даже не уезжал, а – отбывал. И тогда все – кто вслух, кто жестом, кто про себя (только губы шевелились) спешили кинуть вслед удаляющейся машине что-нибудь беспомощно-оскорбительное. И от этого становилось ещё противнее.

*

Какое-никакое представление о том, что такое механический завод, у меня к тому времени уже было. В позднесоветские времена ученики старших классов один учебный день в неделю проводили не в школе, а на учебно-производственной практике. Когда наш девятый класс распределяли по специальностям, я не успел вовремя сориентироваться, и такие "вкусные" специальности, как "Автодело", расхватали мгновенно. Оставались свободными только две позиции: "Медсестра", и "Слесарь механосборочных работ". Медицина меня всегда интересовала, однако того, чтобы в моём Аттестате появилась надпись "Медсестра", мне почему-то не хотелось. И звучит это как-то не очень, и едких шуточек со стороны одноклассников было не избежать. Вот я и остановился на специальности "Слесарь…", и вместе со мной – ещё трое наших ребят. Мы с иронией относились к понятию "Профориентация", но вот поди-ка: меня в эту сторону и вправду "сориентировали"!

Хотя, в наибольшей и решающей степени это сделал наш мастер, Владимир Ильич. Несмотря на такое имя, мгновенно вызвавшее целый шквал шуток и весёлых реплик, мужик-то он оказался отличный. Но куда ж ты денешь бьющую через край, пусть и дружелюбную, но всё же иронию?! Вот понадобилось ему что-то заточить на стоящем в учебной мастерской наждачном станке. Во все стороны летят яркие снопы икр, а мы уже перекидываем между собой: "Ну да, ага: Лампа Ильича!" Но со временем мы крепко зауважали нашего мастера, организовавшего нам в конце учебного года летнюю практику на механическом заводе. Пробыв здесь около месяца, я в какой-то момент вдруг почувствовал себя, что называется, в своей тарелке. А ещё – эта обстановка: сливающийся воедино гул электромоторов, работающие станки. Тусклый, увесистый блеск резца, как в масло входящего в заготовку. Меня всё это просто завораживало, и становилось непонятно: в какой-такой связи я долгое время считал себя абсолютным и сугубым гуманитарием? Заводские рабочие, а уж тем более станочники, очень неплохо зарабатывали. И, как я почти сразу заметил, за редким исключением они совершенно не интересовались ни линией партии, ни политическими или идейными установками. Где-то здесь (я так ещё не думал, но, кажется, уже чувствовал) мог находиться и мой уголок внутренней гармонии. Кто-то искал примерно того же, уходя в котельщики, дворники или сторожа. Но с квалификацией и профессией: ведь так будет ещё лучше?

Конечно, такое намерение шло абсолютно вразрез и с моими недавними планами, и со всеми медицинскими рекомендациями. Но это только добавляло мне решимости, рождая в душе пьянящий, лёгкий кураж. Среди прочих мотивов этого драйва не последнее место занимало чувство протеста по отношению ко всем этим многочисленным "не рекомендуется". Правда, рассказывая обо всём этом, я рискую показаться безусловным сторонником ходов в стиле "поперёк" и "наперекор". Но – нет: от многих авантюр я отказывался, а то, от чего отказаться не было сил, не так уж редко оборачивалось крепким ударом по лбу.

*

На дворе стоял 1985-й год, и мне уже исполнилось восемнадцать. Мои друзья-одноклассники начали один за другим уходить в армию. Ребята уходили, а мы с моим одноклассником и другом Олегом, так же как и я, призыву не подлежавшим, оставались дома. Нет, меня совершенно не тянуло служить, но ощущение собственного "беловоронства" порядком меня угнетало. Уже собравшись идти на расположенный в нескольких кварталах от моего дома завод, я обмолвился об этом в разговоре с Олегом. А он вдруг возьми да скажи: "Слушай, тут отец говорил, что собирается брать себе нового ученика. Если он согласится, пойдёшь?" Вот так, всего через пару недель после того почти случайного разговора, я уже стоял в заводском цеху. А Юра – отец Олега и теперь мой наставник, объяснял мне какие-то базовые вещи. Станков, с какими мне теперь предстояло работать, я никогда раньше и в глаза не видел. Облачённый в новенькую синюю спецовку, я в свой первый рабочий день стоял возле работающего токарного автомата и всё отчётливее понимал, что для меня всё это пока что – абсолютный тёмный лес. Было немного страшно: не слишком ли я замахнулся? Но было и невероятно интересно, и в дальнейшем мысль, что я напрасно во всё это ввязался, не посетила меня больше ни разу.

Первые дни я несколько раз ловил себя на том, что стою, замерев и не сводя глаз с работающего автомата. А тот, двигаясь подобно живому существу, вытачивал очередную деталь, попеременно и точно подводя к заготовке то один, то другой суппорт с резцами. Вот из-под отрезного резца в тёмной струе охлаждающей жидкости, завивается пружиной тонкая острая стружка. А вот уже через минуту новенькая, ещё горячая деталь падает в выдвигающуюся механическую "руку", и всё начинается сначала. Спустя год-полтора мне довелось видеть нечто похожее во время посещений нашего цеха школьными экскурсиями. Тогда точно так же кто-то из ребят замирал возле моих автоматов, не в силах отвести взгляд от этого волшебного действа.

А проводы друзей в армию всё продолжались, и каждый уход был сопряжён с серьёзной тревогой. И всё потому, что было тогда на слуху одно серьёзное и грозное обстоятельство, имя которому – "Афганистан". В середине 80-х война в этой чужой для нас стране была в самом разгаре. Глухие слухи о происходящих там событиях и о погибших в "Афгане" ребятах время от времени доносились до нас. Было как-то не принято вслух говорить об этом – может быть потому, что не хотелось думать, что кто-то из знакомых тоже может там оказаться. Забегая вперёд скажу, что никто из наших друзей в Афганистан не попал, хотя двоим из них довелось служить в Средней Азии, неподалёку от границы, за которой шла война.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Александр Попов. «Один на один с болезнью». М. «Звёздная Лига», 2004 г.

1

младших научных сотрудников