Ожившие по ошибке

— Это мне! — произнёс череп ровным голосом, в котором не было ни гнева, ни радости, только холодная констатация факта.

Затем рука Скелета начала подводить сигарету ко лбу парня, так же медленно и так же аккуратно. Визг парня стал ещё громче. Кончик сигареты приближался и приближался к коже на лбу, миллиметр за миллиметром. В последний момент, когда пламя уже обжигало воздух перед его кожей, череп произнёс: — А это тебе!

И пламя коснулось кожи. Кончик сигареты начал проникать в лоб, продавливая живую ткань, образуя дырку, которая на живом лбу парня должна была стать такой же, как и на чёрном черепе. От боли парень завизжал так громко, как никогда раньше. Но металлические руки закрыли ему рот.

— Тише, мы же договорились - прошептал металлический рот, как заботливый родитель, который шепчет ребёнку в истерике.

Теперь перенесёмся в другой переулок, в тот самый, где рассвет тоже не разгонял тьму, а лишь разбавлял её этой серой и безжизненной краской, делая всё вокруг ещё более унылым и заброшенным. Туда, где, облокотившись прямо на мусорный бак, сидела на грязном асфальте Скелет-Татьяна. Она сидела вся сжавшись, обхватив чёрными металлическими руками свои чёрные металлические коленки, ощущая себя испорченной мебелью, которую только что вынесли на мусорную свалку. Мусорный бак со Скелетом-Татьяной располагался прямо за зданием магазина «Пятёрочка», в слепой зоне камер и человеческих взглядов. Рядом с чёрными ногами Татьяны медленно, под лёгким дуновением ветра, покачивались грязные пакеты, недопитые и помятые пакетики сока, скомканные чеки и прочий мусор. И пожалуй, с ними Татьяна ощущала горькое единство; её глазницы смотрели на этот медленный, нелепый танец мусора так, будто уже жалели о том, что её металл не такой же лёгкий, что ветерок не может её чуть покрутить, как эти пакеты, и вообще растворить в воздухе.

Лишь изредка Татьяна устремляла свои глазницы чуть подальше, в сторону угла, откуда могла появиться опасность, и её обугленные плечи чуть дрожали от ожидания того момента, когда кто-то появится из-за угла и заметит её. Всю ночь она так и сидела здесь, и за это время никто не появился, кроме тощей собаки с горящими голодом глазами, - та в первые секунды жадно бросилась на кости, но в следующий момент очень больно получила по морде от металлической руки и заскулив, убежала.

Прошло время, и первые посетители начали стягиваться к «Пятёрочке», и послышались звуки обычного утра, - скрип двери, приглушённые голоса, звяканье ключей, - а Скелет-Татьяна так и сидела у мусорного бака, ещё больше теперь боясь попасться на глаза. Она надеялась, что если и заметят её, то сочтут за игрушечного скелета, который, видимо, случайно сгорел и испортился, а может, просто сделан таким пугающим образом — чёрным, с дырками, — для хэллоуинских декораций. Глазницы Скелета-Татьяны внимательно следили за каждым движением поблизости.

И вот, в какой-то момент, из-за угла показалась знакомая фигура. Шаги были медленными, слегка кривыми и тяжёлыми. И тут, чёрный костяной ротик Татьяны будто улыбнулся, и довольно зловеще. К мусорному баку шагала та самая старуха, что смотрела на Скелета-Татьяну в тот злосчастный день, когда четверо Скелетов сидели на скамейке возле школы, осознавая страшную правду о своём неприятии и ложной любви со стороны подростков, - та старушка, что так гнусно улыбалась, видя чёрную, сломленную Татьяну на скамейке, и так наслаждалась их падением и уродством. Теперь она шагала прямо в сторону Татьяны. Старуха пока что не поднимала головы, она о чём-то злобно бормотала про себя, глядя под ноги так, будто ходит по канату над пропастью, а её бормотание звучало как какое-то заклинание или проклятье, которое она шептала миру. И как же вдруг зазвенел чёрный череп Скелета-Татьяны от внезапной идеи. Она резко встала и запрыгнула в мусорный бак. Движение вышло резким и лязгающим, и от резкого звука старуха вдруг оторвалась от своих размышлений, прекратила бормотание, остановилась и огляделась. Её голова теперь дёргано поворачивалась из стороны в сторону, как у птицы, почуявшей опасность. Не найдя ничего странного и не поняв, откуда был звук, она продолжила идти в сторону бака. В руках старухи не было пакета с продуктами, что было странно, ведь она только что вышла как раз из «Пятёрочки». Теперь же она зачем-то медленно шла в сторону мусорного бака за «Пятёрочкой». Вся сгорбившись, будто ожидая нападения со всех сторон, она продолжала со страхом и очень внимательно смотреть по сторонам, с каждым шагом всё испуганнее выпучивая свои большие круглые глаза, и делала каждый новый шаг так осторожно, будто под ногами могли разверзнуться трещины. Так она тихо приближалась к мусорному баку, и её лицо вместе с тем становилось всё более уродливым и страшным. Наконец, подойдя совсем близко к баку, который был полон мусора доверху, она последний раз окинула взглядом окрестности, и убедившись, что никого нет, протянула туда свою тощую руку, дотронувшись до ближайшего к ней пакетика. Глаза жадно уставились в этот мусор, рот чуть приоткрылся, будто с аппетитом. И в этот момент, когда пальцы уже тянули к себе выбранный пакет, вдруг весь этот мусор резко вылетел в воздух, как будто грянул какой-то страшный салют. Взметнулись вверх пакеты, коробки, обрывки бумаги, и выпорхнул из этого мусорного вихря улыбающийся чёрный череп Скелета-Татьяны.

— Ну Здрасте! — громко вылетело из черепа, и руки Татьяны развелись в стороны, празднично и зловеще, как у хозяйки, встречающей гостя на пороге дома.

Глаза старухи стали овальными, вытянутыми от ужаса, подбородок сполз вниз, и схватившись за сердце, она рухнула на землю без сознания.

В то же время, на заброшенной детской площадке, в окружении огромных, угрюмых высоток, чьи окна смотрели вниз, как пустые, равнодушные глаза, на ржавой полуразрушенной качели сидела чёрненькая Скелет-Юлия. Она сидела на той самой качели, на той самой площадке, где всё когда-то переломилось, — на том самом месте, где в прошлый раз, в тот самый день, когда она затерялась по пути в зоопарк, её мир был хоть и одиноким, но более светлым и хрупким.

Этой ночью Юлия бродила по Москве, и каждый её шаг отдавался в груди глухим эхом воспоминаний. Она вспоминала, как так же одиноко бродила и в прошлый раз, только тогда её металл был чистым и белесым, с ровной, почти фарфоровой поверхностью, а в руках она бережно держала Черепаху-Скелета, словно это была единственная вещь, способная удержать её в этом мире. Тогда ноги сами привели её на эту площадку. Теперь же история будто повторилась, только на площадку вернулась она уже чёрная и дырявая, с прожжёнными участками и неровными краями, и без Черепахи-Скелета в руках — и эта пустота в ладонях ощущалась тяжелее любого груза.

Теперь, этим утром, площадка снова была пустой, как и в прошлый раз, но тишина здесь звучала иначе — не как ожидание, а как забвение. Юлия держала в металлических ручонках камень, который она подобрала на площадке, и теперь, сидя на качелях, гладила его, воображая вместо него Черепаху-Скелета. Её пальцы, хоть и были из металла, двигались с почти человеческой нежностью, они всё же помнили тепло и хрупкость того, что когда-то держали. А чёрное обугленное ушко Юлии помнило тот громкий звук — «ЮЛИЯ», — помнило голос Бориса, который отыскал её тогда и окликнул по всей этой мёртвой площадке, и помнило, как этот звук, резкий и живой, словно оживил её, выдернув из оцепенения.

Поглаживая камень, Юлия вспоминала, как Борис присел к ней тогда, как она, преодолевая стыд и страх, призналась ему в своём оживлении. Она вспоминала, как он поделился с ней листком бумаги со своими записями — черновиком будущего романа, - эти неровные строки, написанные торопливым почерком, и глазницы Юлии кажется чуть улыбались этому; она понимала, что теперь роман известен на всю страну, что Борис материализовал его, превратив свои мысли в слова, которые читают тысячи людей, и теперь он — известный писатель.

Несмотря на всю пустоту в чёрных глазницах Юлии, в них всё же чувствовалась нежность, тяга к любви и горькое сожаление о том, как она обошлась недавно с Борисом. Но эти чувства были слишком хрупкими, как тонкие нити, которые рвались от малейшего дуновения ветра и быстро растворялись, унося Юлию обратно в пустоту, где не было ни слов, ни прикосновений, ни надежды.

В сумрачной атмосфере, пропитанной запахом сырого бетона и старой ржавчины, Юлия подняла глазницы высоко, к окнам высоток. Она тут же вспомнила, какими пустыми были эти окна в прошлый раз, какими безжизненными, чёрными провалами, и теперь они снова были такими же пустыми. Потом, Юлия задержала взгляд на одном из окон, на самом последнем этаже. Это окно, в отличие от других, было усыпано цветами. Они теснились на подоконнике, цеплялись за раму, тянулись к свету, и казалось, что там, среди горшков и зелёных побегов, живёт какая-то упрямая, непокорная жизнь. Окно было открыто, и на подоконнике не было свободного места; кажется, каждый сантиметр был занят, будто хозяйка этих цветов боялась, что пустота проникнет внутрь, если оставить хоть немного пространства.

При виде этих цветов глазницы Юлии будто чуть наполнились чем-то, что было похоже на свет, и в голове мелькнула мысль: «Как балкон Сулеймана», — она вспомнила отрывок из романа Бориса. На мгновение ей показалось, что это небольшое окошко, усыпанное цветами, доходит до самих облаков и теряется в них также, как и тот самый балкон Султана. И вдруг, в этот момент, прорвался сквозь сумрак вокруг первый солнечный луч. Он не просто появился, а ворвался, рассекая серую пелену, как клинок. Луч упал прямо на то окно, на подоконник и на цветы, выхватив их из полумрака; и будто специально, будто подавая знак, что даже в самом тёмном месте может быть свет.

Тогда по металлическим плечикам Юлии прошла волна тепла и волнения. Камень, который она так крепко держала, плавно выскользнул из её рук и упал на землю, будто её хватка ослабла, отпуская прошлое. И абсолютно неподвижно глазницы Юлии смотрели на теперь уже солнечное окно и цветы, которые звали к себе.

Глава 28. Кровь и Соус

Ехал Кирилл по улицам Москвы всё утро, и город будто издевался над ним: каждый переулок, каждый глухой дворик, каждый тёмный проём между домами манил надеждой, и тут же её разбивал. Он заглядывал в каждую щель, в каждую тень, будто пытался выцедить из городского хаоса хоть намёк на знакомые чёрные силуэты, и нигде не находил Скелетов. Волнение нарастало, с каждым километром держать руль становилось всё сложнее; взгляд метался между дорогой и зеркалами, не в силах сосредоточиться. Несколько раз он чуть не довёл дело до аварии, - он резко тормозил, когда грязная чёрная труба, торчащая из стены, вдруг на долю секунды оборачивалась ногой Скелета. Сначала шла вспышка узнавания, потом холодное осознание ошибки, а следом яростные сигналы машин, матерные крики из открытых окон. А какие смешки и оскорбления он получил, когда всё же решился рискнуть и спросить у прохожих и у тех жителей, что высунулись из окон жилых домов, не видели ли они случайно ходячих чёрных Скелетов с пробоинами … Кто‑то смотрел на него как на сумасшедшего, кто‑то отворачивался, кто‑то бросал: «Тебе бы поспать, парень». День стоял уже солнечный, Кирилл продолжал ехать, и от волнения постоянно путался, объезжая одни и те же улицы по несколько раз. Он хотел надеяться, что Скелеты всё же вместе, вчетвером, не по одиночке.

А Скелеты, в свою очередь, после тяжёлого утра, уже думали друг о друге, как никогда раньше.

Скелет‑Татьяна, после того как довела старуху до сердечного приступа и покинула мусорный бак рядом с «Пятёрочкой», оказалась вскоре в одном из московских дворов. И здесь она здорово напугала детишек. Детишки играли в разные игры, беззаботно смеялись и рисовали мелом на асфальте; в какой‑то момент, по злой иронии судьбы, они принялись рисовать монстров, и так увлечённо, будто сами звали тьму, не понимая, что она уже стоит у них за спиной. Один из мальчишек вывел на асфальте огромного таракана с жуткими лапами, другой — человекоподобную ящерицу с разинутой пастью; а затем одна из девочек нарисовала Скелета. Линии были неровными, наивными.

— Да блин, не страшно, — выбросили громко мальчишки, посмотрев на выведенного Скелета на асфальте. Для них это показалось слишком банальным, чтобы пугать по‑настоящему.

Но тут же, как только они это хором произнесли, вдруг позади них послышался голос:

— А так тоже не страшно?

Детишки обернулись, и в следующую секунду заорали. Перед ними стоял чёрный Скелет с жуткими дырками. Он нависал над ними, словно ухмыляясь и их рисунку, и их детскому бесстрашию, и изгиб костяного рта с холодной насмешкой заставил волосы детишек встать дыбом. И сразу же детишки в ужасе разбежались и спрятались за ближайшими гаражами.

Скелет‑Татьяна не спеша подобрала мел, опустилась на корточки и стала спокойными, плавными движениями дорисовывать ещё троих Скелетов рядом с уже нарисованным. Кроме того, она дорисовала всем четверым парики, а затем последним штрихом добавила им галстуки. Всё это время детишки, дрожа там за гаражами, посматривали на этого чёрного Скелета, на этого призрака, который их мелом, в их дворе, присела и что‑то рисует. А когда Скелет‑Татьяна дорисовала, она встала и ушла, аккуратно положив мел на перила беседки. Тут же детишки подбежали и в шоке уставились на рисунок на асфальте. Перед их глазами развернулась целая история: четыре Скелета, почему‑то с волосами, брюками и юбками, два мальчика и две девочки, держащиеся руками друг за друга, и ещё и со странными галстуками. А в руках у Скелета‑девочки они увидели какой‑то странный предмет, похожий на большого жука или черепаху, — это была Черепаха‑Скелет.

— Блиннн, это же… Это же Скелетики! Это же Раста или Стюша только что была, а это Черепаха‑Пуля нарисована! — крикнул один из мальчишек, в его голосе смешались ужас и восторг.

И тут же все поняли, что только что в их дворе была та самая Раста или Стюша, одна из звёздных Скелетиков, которые так внезапно исчезли.

— А почему она чёрная была? — оглядываясь, недоумённо произнёс мальчик.

Никто из детишек не знал о происшествии в торговом центре.

— А почему она нарисовала галстуки? — развела ручкой девочка.

И все вопросительно уставились на эти галстуки.

Скелет‑Татьяна же смотрела на детишек, теперь хорошо укрывшись у дерева, и каким же одиночеством были пропитаны её чёрные глазницы, которые выглядывали сквозь ветки. Отвернувшись и нехотя, она пошла дальше. Она шла, не глядя по сторонам, и уже и не хотела поднимать свой череп, смотреть перед собой, и даже не хотела укрыться в тени, чтобы на пугать прохожих. Она шла, будто смотря куда-то сквозь землю. Но потом всё же глазницы её чуть приподнялись, и тогда она вдруг остановилась и замерла. Всего в нескольких шагах от себя она увидела такую же чёрную металлическую фигуру. Это был Скелет‑Дмитрий, который также замер на месте, будто время для него тоже остановилось.

Два одиноких черепа смотрели друг на друга. Они простояли друг напротив друга минуту, будто смотрясь в зеркало, и абсолютно неподвижно. И кажется, в их чёрных глазницах стало чуть светлее. Вот так случайная встреча! А затем, металлические тела сами двинулись друг к другу, и через несколько шагов Татьяна и Георгий оказались лицом к лицу. Тогда они обняли друг друга, крепко, отчаянно, как обнимаются те, кто думал, что остался один во всём мире. Медленно и осторожно, два обугленных черепа нежно соприкоснулись в свете солнца. Их лбы нежно объединили свои дырочки, а металлические руки стали ласкать друг другу пробоины на костях, скользя по плечам и талии. И в этих прикосновениях было столько облегчения, что даже солнце, казалось, засияло чуть ярче, будто теперь радовалось вместе с ними.

А что же Скелет‑Георгий? Он всё ещё бродил по московским улицам, скрываясь в толстовке с капюшоном, петляя между потоками людей и обходя полицейских, и уже не переставал мысленно рисовать рядом с собой Татьяну, Дмитрия и Юлию. Как же их не хватало! Если бы знал Георгий, что только что, на одной из далёких улиц, такие же одинокие и отчаянно нуждающиеся друг в друге его брат и сестра наконец наполнились друг другом, и если бы он мог увидеть, как они соединили свои пробоины в солнечных лучах, и как эти дыры вдруг перестали быть ранами, а стали окнами, сквозь которые полился свет. Пробоины ловили солнце, и оно играло в них, как слёзы, дрожащие на ресницах; и если бы он увидел, как нежно их металлические пальцы стали поглаживать друг друга посреди улицы, совсем наплевав на прохожих, и на их испуганные взгляды.

Но ещё интереснее и пронзительнее дела обстояли со Скелетом‑Юлией, ведь именно за ней теперь шёл Борис Макаров, сам не до конца понимая, как это получилось. Он внезапно покинул школу и пошёл за ней, мысленно разговаривая с ней, споря, и чуть ли не умоляя, требуя ответа. Ещё недавно Борис задумчиво сидел на скамейке во время большой перемены, всё думая и думая о Юлии. Ему казалось, что, мысленно задав ей вопрос, он наконец сможет распутать этот узел: «Когда в буфете ты предрекла мне стать новым Булгаковым, возвышая меня и мой талант, ты говорила мне это, потому что в твоей советской базе данных было указано о том, что молодых талантов нужно хвалить и возвышать? Или уже тогда ты могла мыслить сама?»

И вдруг Борис почувствовал, как в ухо ему влетел ответ, откуда‑то сбоку, из самого воздуха, словно ветерок, проскользнувший рядом, прошептал голоском Скелета‑Юлии: «Хочешь узнать, найди меня…». Этот шёпот был не звуком, а холодком, пробежавшим по коже, и искрой, вспыхнувшей где‑то глубоко внутри, и он ощутился таким реальным, таким плотным, что Борис не выдержал — он уверенно встал со скамейки, выпрямился, будто сбрасывая с плеч тяжесть всех невысказанных слов, и спокойно покинул школьный двор. Он даже не забрал с собой портфель, оставив его на скамейке. Ксюша Петрова, стоявшая неподалёку, смотрела на его отдаляющуюся спину, и в её грустных глазках застыл вопрос, который она так и не смогла выкрикнуть. Она лишь тихо подошла, забрала его портфель и почувствовала, что Борис ни за что не услышал бы её сейчас. Ксюша знала: он, возможно, и сам не до конца понимал, куда и зачем идёт, но в этом движении была такая решимость, что спорить с ней казалось бессмысленным.

А Борис действительно знал, куда идти, — туда, где Юлия призналась ему в своём оживлении, на ту самую площадку, где он случайно нашёл её, бегая чуть ли не по всему городу в тот день, когда она затерялась по пути в Зоопарк. Теперь ноги сами вели его туда же, второй раз. Уже далеко оставив позади школу, он остановился посреди тротуара. Он посмотрел на длинную улицу перед собой, на многоэтажки, на прохожих, спешащих по своим делам, и на то, как всё вокруг было залито солнцем, и тогда он чуть улыбнулся. Кажется, Борис начал переживать второе дежавю — то самое странное чувство, когда мир на секунду замирает и шепчет: «Ты уже был здесь, ты уже делал этот шаг». Первое дежавю накрыло его в тот день, когда Юлия в новом образе протянула ему руку в школьном дворе, и этот жест, такой простой, перевернул всё. А теперь было второе, когда он снова, в такой же солнечный день, шёл за ней через огромный город, и каждый его шаг отзывался эхом того, первого. А ухо Бориса всё ещё чувствовало след от того мистического шёпота Юлии, от того лёгкого ветерка, что так неожиданно подул в этот солнечный час. И снова вдохнув в себя уверенность, расправив свои худые плечи, и прогнав прочь последнюю сцену, когда Юлия, абсолютно пустая, ушла от него, оставив после себя только холод и тишину, Борис поверил и почувствовал, что нужен ей, и поверив в это, он уверенно зашагал в то самое место.

Ноги Бориса совершенно не перепутали дороги, будто сами помнили каждый уголок, каждый поворот, каждый выбоину на асфальте. И вскоре перед ним открылась та самая площадка. Она была пустой, и высотки, громоздкие и угрюмые, молча приветствовали его, и не приветливо, а скорее оценивающе, словно присматривались. С надеждой в глазах Борис бросил взгляд на качели — но нет, Юлии не было. Медленно он подошёл к качелям, сел на чуть искривлённую доску и опустил взгляд вниз. Под ногами лежал обычный серый камень, но стоило Борису посмотреть на него, как в груди что‑то дрогнуло: возникло чувство, будто Юлия была здесь и именно этот камень гладила; будто на его поверхности ещё сохранился след её металлических пальцев.

Он подобрал камень, поднёс к ладони и начал осторожно проводить по нему пальцами, повторяя те самые движения, которые он чувствовал - были у Юлии; в этом жесте было что‑то почти ритуальное, словно копируя её прикосновение, он мог на секунду вернуть её присутствие, и чем дольше он водил пальцами по поверхности, тем сильнее казалось, что камень уже не камень, а что‑то другое, знакомое и родное.

Затем, послушный своему телу, Борис поднял взгляд высоко‑высоко. Он смотрел сквозь очки, сквозь своё неидеальное зрение, - и вдруг, вопреки всему, очень чётко увидел окно, теряющееся в цветах. Он увидел это солнечное окно больше не глазами, а сердцем: оно будто плыло в ясных белых облаках, само по себе, отдельно от дома, от города и от всего мира. И тут же камень в руках Бориса превратился в черепаху Султана‑Сулеймана — в ту самую, о которой он писал, которую наделял мудростью и спокойствием. Ладонь теперь ощупывала не грубую поверхность камня, а гладкий, чуть шероховатый панцирь с драгоценными камнями, и это ощущение было настолько реальным, что Борис на секунду забыл, где находится. А окно тем временем превратилось в тот самый балкон из его романа — широкий, просторный, способный вместить сотню человек, - балкон его персонажа Сулеймана, где всегда было место для всех, кто потерялся.

Борис продолжал смотреть на этот балкон, и ему казалось, что его тело уже давно поднялось с качелей и летит туда, сквозь этажи и стены. Он почти чувствовал, как освежающе и с любовью дует на него с облаков, а город остаётся где‑то внизу. Но вдруг, проскользнула чья-то рука перед его лицом, прямо перед глазами, - это была хрупкая, нежная, девичья рука, и она вышла из самих цветов, из их зелёных листьев и ярких лепестков.

В ту же секунду Борис заземлился, и мир резко вернулся на место: он снова сидел на качелях, твёрдо ощущая под собой жёсткую доску и землю под ногами, а в руках у него снова был просто камень. Борис чуть встряхнул головой и снова, хорошо прищурившись, посмотрел на то окно. Там, в окне, в свете солнечного луча, он заметил чёрную металлическую руку - руку Юлии. Она не махала ему в привычном смысле — скорее, её пальцы нежно касались цветов на подоконнике, ласкали их, - но в этом жесте было столько призыва, столько тихого «я здесь», что Борису показалось: рука действительно зовёт его. Рука с цветами искрилась из‑за солнечного света — каждый луч, падая на обугленный металл, и на дырочки в ней, рассыпался на тысячи крошечных искр, и эта вспышка ударила в очки Бориса, на мгновение ослепив его. Но он не отвёл взгляд, он ощутил это как знак. «Юлия», — произнёс он про себя. В ту же секунду Борис вскочил со скамейки. Теперь он знал, куда идти, и пошёл.

Тихо и осторожно Борис поднимался по лестницам, не воспользовавшись лифтом, и с каждым этажом воздух становился чуть гуще. В первую секунду, когда он только вошёл в подъезд, перед ним выпорхнули из лифта улыбающиеся до ушей супруги, встали как вкопанные и выпалили: «Это ж Борис Макаров, писатель!..»; и пошли попытки страстного рукопожатия и просьбы автографа. Но Борис только вежливо покачал головой, сказав: «Нет, вы перепутали», сам не зная почему, и видя, что супруги так и застыли у лифта, внимательно рассматривая его лицо и соотнося его с фотографией на обложке книги, пошёл дальше по лестницам, показывая всем своим видом, что он обычный подросток и житель этой высотки, далёкий от литературы.

Теперь, долго поднимаясь до самого верхнего этажа, он всё обдумывал и представлял встречу с Юлией; волнение нарастало, а долгая ходьба по лестницам как раз и растягивала этот момент, давая ему время надышаться перед тем, как шагнуть в неизвестность.

Вот и добрался Борис до последнего этажа, и вытер капли пота со лба, потом чуть расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, наклонился и отдышался. Затем он повернул голову в сторону двери, и именно той самой двери, от которой сейчас, почти осязаемыми волнами, веяло одиночеством и болью. Там было тихо. Борис вздохнул, выпрямился и осторожно, без резких движений, подошёл к двери. Кажется, прямо за ней он услышал шаги и лёгкий скрип паркета. Звук был таким родным - и в то же время чужим. Чуть отойдя от двери на полшага, Борис тихо присел на корточки и тогда заметил тень, скользящую по полу. Кто-то явно блуждал у двери из стороны в сторону, и так, будто пытаясь найти выход из лабиринта собственных мыслей. Странное чувство одиночества и боли продолжало сочиться сквозь щели. Борис задержал дыхание и максимально бесшумно постарался ещё больше опуститься, чтобы заглянуть через нижнее отверстие двери. Сосредоточившись, он прижал пальцы к очкам, словно превращая их в бинокль, и вгляделся. Тогда он увидел чёрные металлические ступни с пробоинами; они вышагивали по кругу у двери, будто сами искали путь. Да, это была Юлия. Лёгкий скрип от её шагов будто озвучивал её размышления, которые всё больше вгоняли её в тупик и заставляли снова и снова проходить один и тот же маршрут. Борис так же бесшумно приподнялся. Что же делать? Теперь он смотрел на дверь и продолжал кожей чувствовать ту боль, которая сейчас кружила вплотную к ней и будто пыталась пробиться наружу. Несколько секунд Борис простоял молча, внимательно вслушиваясь в каждый шаг и скрип за дверью. Внутренним взором он видел, как Юлия, опустив череп, вся в тупиковых размышлениях, которые только усиливали боль, блуждает на этих нескольких метрах у входной двери, и от этого понимания ему хотелось ворваться туда, просто обнять её и сказать, что она не одна. Набравшись решимости, Борис вдохнул поглубже, и громко произнёс: