Ожившие по ошибке

И медленно повернулся к ней чёрный металлический череп Юлии, и хлынула ненависть из её дырок на костях и из глубин её пустых глазниц, и замерла в страшном подобии хищной, застывшей улыбки её обугленная челюсть. И эта челюсть произнесла:

— Будет... Будет!

И глухо, скрежещущим эхом отозвался её голос.

Девочка резко вздрогнула всем телом, а ноги словно приросли к полу, и повеяло от неё ледяным страхом.

Уловив эту вспышку паники, Юлия тихо, довольно рассмеялась, и девочке послышался не смех, а какой-то треск ломающихся на огне углей. Она тут же удрала ноги, уже поверив в то, что будет огонь.

— Идиотка, — выплюнула Юлия с явным наслаждением, и посмеялась ещё чуть-чуть, опустив череп, а затем подняла глазницы и с силой вдавила кнопку в стену.

По школе завыла сирена, а Юлия быстро побежала куда подальше, и даже не представляя себе, как Вова в это время, сидя в буфете, созерцал её в вихре влюблённости, и как болезненно вылетел из своего состояния из-за её нажатия.

В результате, Черепаха-Скелет, без того уже бешеная и опасная, в момент сирены взбесилась вдове сильнее, и к сожалению, выбрала себе в мишень Вову, который теперь вместе с Борисом, расслышав себе на удивление имя виновницы этой ложной тревоги, еле-еле пробрался в кабинет медпункта.

- Юлия, зачем? – проговаривал под нос Борис, помогая вместе с медсестрой усадить Вову на стул.

Женщина воткнула в нос Вовы салфеточку, и попросила Бориса посидеть с Вовой, и понеслась в коридор, где уже чуть успокоилась атмосфера, а буфетчица уже смывала пол от капель крови.

Стало спокойней в медпункте, Борис облокотился на стенку, выдохнул, сняв очки, протерев глаза и надев их обратно, и уставился на окно, и глазам стало чуть приятней от лёгкого и спокойного покачивания светло-зелёной листвы за стеклом. Но лоб Бориса напрягся, и Вова, державший голову высоко, откинувшись на спинку стула с закрытыми глазами, ясно почувствовал, как помещение наполнилось напряжёнными размышлениями Бориса. В этот момент осторожно постучалась и вошла Ксюша Петрова, удивлёнными глазками посмотрев сначала на Вову, потом на Бориса. В руке она держала помятый листок бумаги, - это был рисунок Вовы, который она подобрала недалеко от буфета.

- Эээ ... я это, вообщем подобрала, - замялась Ксюша, не зная куда деть листок. – короче, Вов, у тебя упало это, когда Черепаха ударила ...

- Дай, Ксюш. – протянул руку Борис. – он сейчас говорить не может.

- Это Юлия запустила ложную тревогу. – сказала Ксюша.

- Да, знаем. – ответил Борис. – позови медсестру, Ксюш, побыстрее, куда она там делась?

- Хорошо-хорошо.

Тихо Борис прикрыл дверь за Ксюшей, и чуть обессиленно выдохнув, сполз спиной по стене, после чего медленно поднёс помятый листок к самым очкам. Он внимательно вгляделся в рисунок. В следующий миг его брови медленно приподнялись вверх с тихим изумлением на лице, и губы тронула лёгкая, удивлённая и приятная улыбка.

- Вов, как ... Красиво. Это кто? – произнёс он и тут же добавил, вспомнив о разбитой губе: - ой не отвечай, извини.

Но ответ последовал: несмотря на боль, Вова заставил себя размокнуть губы и невнятно, но упрямо произнести:

- Это Юлия.

Борис не расслышал, однако бархатный, надломленный голос Вовы хлестнул по нервам так, что на лице Бориса отразилась тревога, и тогда он шагнул ближе, наклонился, силясь прочесть что-то по выражению лица друга, и переспросил:

-Что? Вов, я не ...

- Это Юли-и-и-я! - чуть громче произнёс Вова, чувственно и со скрежетом, и словно выдавив звук из самого сердца.

В этот момент по спине Бориса медленно пробежал колючий мороз, встопорщив волоски на затылке, и его взгляд, до предела сосредоточенный, также медленно заледенел. Пока он осознавал сказанное, наступила такая тишина, что шуршание листвы за окном внезапно стало таким резким, что почти физически укололо его слух. Борис опустил глаза на рисунок, и снова посмотрел на те чувственно выведенные сердечки над изящными чертами лица. Борис не стал ничего переспрашивать, - светло-зелёная листва за окном, которая будто шуршала у самого уха, моментально сообщила в ухо правду – «Вова больше не видит в Юлии никакого Скелета, и он влюблён в неё». И теперь, от неожиданного, шокового осознания того, что Вова влюбился в Скелета-Юлию и видит теперь её абсолютно как живую, Бориса целую минуту продолжало пробивать лёгкой дрожью, хотя внешне он оставался похож на каменное изваяние с листком бумаги в руке.

- Борь, - наконец тяжело прошептал Вова, не выдержав этого молчания и напряжения между ними, - найди её ... найди Юлию пожалуйста. И ... и узнай, почему нажала на кнопку эту пожарную ...

Но Борис, тяжело взяв себя в руки в этом тихом шоке, наклонился к разбитой губе так близко, что Вова начал ощущать дыхание друга, и тогда сказал: - Для меня она живая. У неё есть душа. И я не просто в это верю, я это знаю. Но Вов, она ... она Скелет. Ты понимаешь? Ты влюбился в ...

- Она не Скелет. – последовал ответ, и тихое повторение: – Не Скелет!

Борис снова опустил лицо, голова у него начала кружиться, и он начал было думать о том, чтобы присесть, но в этот момент вернулась медсестра, и вся взбудораженная.

- Скелеты убегают из школы, всё! – громко заявила она, как-то судорожно подойдя к Вове, вынув салфетку из носа и заменив на новую.

- Как убегают? – не понял Борис.

- А вот так. – быстро ответила женщина. – Они и друг с другом уже не разговаривают, в разные стороны пошли. Убежали и всё. Только Юлия там кажется ещё торчит возле двора ... кажется Гусева пытается уговорить её не бежать.

Борис вздрогнул, тут же выпрямился и срочно спросил: - Юлия там ещё?

- Да не знаю, может быть.

И тут же Борис ни теряя ни секунды выбежал из медпункта и метнулся в сторону выхода.

Очень неприятный пасмурный свет ударил в лицо, когда Борис выбежал во двор и тревожно огляделся, в этот момент проклинав своё паршивое зрение и свои очки. Несколько смиренных подростковых лиц в каком-то тихом шоке прошли мимо, и среди них был Таркан, который грустно проговорил: - они уходят.

Тут же Борис почувствовал, как рядом прошла стройная, но вся сломленная фигура Екатерины Гусевой. Борис продолжал оглядываться в этой серой атмосфере, ощущая, что только что ворвался туда, где всё закончилось, - поезд ушёл. Потом, неподалёку, за деревом, - у которого он некогда, нацепив на себя синий галстук, пытался поговорить с Юлией, - вдруг заметил чёрную металлическую ногу. Нога мелькнула быстро и скрылась, и Борис кожей почувствовал, что это был Скелет-Дмитрий. Тут же глаза поймали, уже совсем далеко, фигуру Скелета-Георгия, куда-то убегающую. Похоже, Скелеты и вправду стали одиночками. А затем, где-то ещё дальше, у жилого дома, Борис заметил медленно отдаляющуюся фигуру Юлии, - издалека показалось, будто её чёрные плечики и коленки постепенно растворяются в пасмурном свете, направляясь в огромный город; и как же это напоминало то, как Юлия ходила по Москве, затерявшись по пути в зоопарк. Только теперь она не дрожала, и была чёрная, с дырами в костях, а это значит, прохожих ждали потрясения по хуже.

Борис тут же ринулся к ней, но не стал окликать её, чтобы та вдруг не стала убегать. Однако, вскоре Юлия услышала его дыхание за спиной, медленно обернулась, и тогда Борис остановился, хватая ртом сырой, известковый воздух, пытаясь отдышаться. Юлия стояла абсолютно пустая, и её чёрные глазницы будто холодно излучали на Бориса – «ты кто? Зачем за мной бежишь?».

- Юль ...- упёрся Борис ладонями в колени, - ты ... ты куда?

Но Юлия лишь смотрела и молчала, абсолютно неподвижно, скрестив свои обугленные руки, и холодом веяло из каждой дырки на её костях. Теперь, почва под ногами Бориса казалась склизкой, и почти незаметно, по сантиметру, его ноги скользили вперёд, словно боялись, что Юлия сейчас исчезнет. Но ещё больше боялись глаза Бориса, - ведь чем внимательнее они рассматривали чёрные глазницы, тем больше не находили там Юлии.

- Юль что происходит? Зачем пожарную кнопу нажала? – продолжал Борис и чуть кашлял.

Но молчала Юлия также, как и серая, глухая и облупившаяся стена жилого дома у неё за спиной; её пустые глазницы лишь безучастно фиксировали каждое движение Бориса, и тогда конечности Бориса сковал ледяной озноб, - он ясно почувствовал, как глазницы Юлии сканируют его тяжёлые и неуклюжие движения лишь для того, чтобы ещё раз ясно осознать, насколько она отличается от живого существа, насколько понятие «человек» несовместимо с ней.

Ноги Бориса не пошли дальше, они остановились и онемели ровно на границе тех самых пяти метров. Они остановились, потому что шли к Юлии, а её не оказалось. И лицо Бориса так исказилось от глухого отчаяния, что это можно было почувствовать и за километр; и в этот миг, когда небо стало слишком тяжёлым и беспросветным, он словно потерял не только Юлию, но и всё, во что верил, и чувство это парализовало его тело так, что он ощутил себя каким-то безвольным, отчаявшимся манекеном.

- Юль, Вова ... Вова ... – последние слова попытался вытолкнуть из горла Борис, но они замёрзли на губах, - слишком холодным был череп перед ним, который, прежде хрупкий, мог подрагивать, а теперь выглядел как сталь, и Борис не смог сказать того главного, что возможно бы остановило Юлию.

Тогда, чёрная металлическая фигура медленно, без единого звука развернулась и окончательно растворилась в туманной сырости переулка, а Борис остался стоять один, провожая её своим отчаянным взглядом среди этого безжизненного бетона.

***

Кирилл надеялся на то, что Скелеты вернутся к ночи. После того, как Козловский тяжело и кратко произнёс в трубку – «Они ушли», - Кирилл тихо вышел из здания научно-исследовательского института, сел в машину и смотрел вокруг, чуть ли не гипнотизируя взглядом дорогу, переулок, каждого прохожего, горизонт. И всю ночь, глуша одну чашку кофе за другой, он сидел и ждал, не переставая вглядываться в каждый угол поблизости, в любое движение в темноте, ловя каждый шорох и каждое внезапное дуновение ветра, словно это были перешёптывания возвращающихся Скелетов. В какой-то момент он сильно вздрогнул, когда на часах было уже три ночи, - он схватился за лоб, разглядев чёрную кошку, пробежавшую перед машиной; кошка промелькнула перед капотом, бросив свои сверкающие глаза прямо на Кирилла так, что ему показалось, будто это были глазницы Скелета-Юлии, разыскивающие его; в этот момент кошка ступала мягко, едва касаясь асфальта подушечками лап, и эти лапы будто на секундочку превратились в чёрные металлические ножки. И Кирилл чуть трагично высмеял себя, - «как эта чёрная кошка так увеличилась вдруг в его глазах?».

А уже ближе к рассвету, Кирилл всё продолжал сидеть, с силой удерживая глаза приоткрытыми, и эти глаза -глубоко трагичные, но решительные, - готовились к тому, чтобы разыскать их: своих Скелетов, своих израненных детей; это ясно отражалось в этих полуоткрытых глазах, устремлённых на горизонт и ловящих то, как над московскими многоэтажками начинал мягко прорываться первый сумрачный свет.

Сегодняшним сумрачным утром в глухих московских переулках можно было столкнуться с чем-то страшным, - с обугленным металлическим Скелетом, покрытым жуткими пробоинами. В одном из таких переулков, мужчина средних лет, только просыпаясь на ходу и зевая, и держа за ручку такую же сонную дочь, лениво шагал с ней в сторону детского сада, не подозревая о том, что на повороте, за углом, его встретит чёрный обугленный череп Скелета-Дмитрия. Казалось, непроглядное и слишком серое утро уже пыталось намекнуть мужчине, чтобы тот чуть внимательнее смотрел по сторонам, но тот шёл на своём привычном автопилоте. Тогда, за углом, в последний момент, когда он лениво чуть приподнял веки, из предрассветной мглы перед его сонными глазами вдруг вырос жуткий чёрный оскаленный череп, будто явился демон. Мужчину ударило током, и дочка закричала – «папаааа это кто?». Матерные слова судорожно посыпались изо рта мужчины, он закрыл дочку спиной, пока пустые глазницы, как мужчине показалось, стояли и принимали решение – «что с ним делать?». Здания вокруг будто также задержали дыхание, как и мужчина, видя то, как чёрное изваяние застыло перед беззащитными папой с ребёнком, и как чёрные глазницы монстра замерли над ними, словно решая их судьбу. Но Скелет-Дмитрий стоял, пропуская через себя и транслируя в сумрак лишь ощущение собственной омерзительности, остро и до боли убеждаясь в том, насколько он чужеродный и лишний объект на этой улице.

В то же время едва ли не на другом конце Москвы, стоял у заброшенного, грязного и почему-то полуразрушенного «Жигулёнка» Скелет-Георгий. Но стоял он в потрёпанной одёжке, в пыльных брюках и тёмно-коричневой толстовке, которые он минувшей ночью безжалостно забрал у старого бродяги-бомжа, когда тот валялся у этого самого жигули. Ночью, худой, ничего не соображающий, полу-сумашедший пьяный старик, наигравшись с такими же доходягами в домино, возвращался со своей бутылкой водки к своему грязному кузову, - к своему «дому», - по пути хрипло причитая: «нет, нет, не уходи родная, останься дорогая!». Это он обращался к бутылке водки, которая была для него верной женой, и ему показалось, что чуть дрогнув в его кулаке, она решила куда-то уйти, видимо найти себе другого мужа ...

Так мило уговорив остаться свою ручную жену, он доковылял до своего ржавого пристанища, упал и тяжело привалился к перекошенной дверце, и придался со своей женой-посудиной любви, чтобы опустошить её до последней капли. Вокруг освещало только стоящим недалеко тусклым фонарём. И тогда, из-за угла, в полосу этого грязно-жёлтого сияния, бесшумно возник чёрный силуэт, который начал приближаться к старику в грязной толстовке; видимо старик разыскал эту старую спортивную кофту с капюшоном где-то на помойке. Приближающиеся чёрные глазницы Скелета-Георгия так и жадно смотрели на эту толстовку, ведь можно было скрыть ею свой чёрный дырявый металл, а капюшон как раз прикрыл бы его ужасный череп. Старик не чувствовал приближающихся шагов, его объятие вокруг пустой бутылки ослабло, глаза закрылись, и он мало-помалу храпел. Но когда уже в полуметре от него остановились чёрные металлические ноги, тихий лязг всё же долетел до уха, и старик заморгал. Он инстинктивно и со страхом открыл глаза, ожидая увидеть местных хулиганов — те частенько гоняли его отсюда, порой с издевательским смехом и пинками. И рот бродяги привычно, вместе с кашлем, выплюнул фразу: — Чё припёрлись опять?! Не уйду я!

Но не раздалось ни звука в ответ, и тогда, удивлённый этой тишиной, старик чуть скосил глаза вбок и вниз. Зрачки его расширились, выхватив странные чёрные опоры вместо ног.

- О, негры, что ли, завелись... — рявкнул он, но потом, прищурившись и всмотревшись повнимательнее, осёкся, и тогда его и без того туповатое лицо отупело окончательно.

Медленно кривой взгляд с кривым ртом пополз вверх, к самому черепу, и тогда старика затрясло так, что загрохотал ржавый кузов за его спиной.

- Я вас провожу в ад. – произнёс Скелет-Георгий, улыбаясь своим черепом и будто наслаждаясь судорожными движениями старика, который стал отползать изо всех сил.

Металлические руки схватили старика за толстовку, и очень спокойно прозвучал голос: - Нет, в аду эти шмотки лишние.

И на этом Скелет начал сдирать с него всю одежду, пока старик не остался в одном исподнем, и только тогда металлические руки отпустили его, и тот убрался прочь с матерным рёвом, точь-в-точь как дворовый кот, на которого только что брызнули ледяной воды.

Теперь, когда заливался здесь сумрачный рассвет, и тусклый свет ложился на ржавые бока «Жигулей», Скелет-Георгий стоял, облокотившись на дверцу, и как-то по-товарищески, словно железо к железу. Только теперь никто бы не заметил Скелета, стоял будто молодой парень в грязноватых брюках и толстовке: капюшон накинут низко, голова опущена, пальцы спрятаны глубоко в рукава — словно он пытался укрыть от мира не только руки, но и саму свою суть, - и его неподвижность была неестественно плотной, будто воздух вокруг него густел и оседал пылью.

Внезапно послышался гогот, где-то в углу, и такой резкий и каркающий, будто стая ворон сорвалась с проводов, и в следующую секунду показалась та самая группа молодёжи, которая привыкла прогонять отсюда того старика-бомжа. Но сейчас эта группа подростков похоже пришла в это место по конкретному делу: в их походке не было прежней ленивой бравады, в ней сквозила деловитая злость, отточенная привычкой к насилию.

Скелет-Георгий не двигался, он оставался в той же позе, спиной к дверце, даже не поворачивая черепа, - был виден только его капюшон, тёмный и глухой. Неподалёку разгорались какие-то нешуточные разборки. В воздух летели крики и маты, и были настолько бесцеремонно и громко брошены в тишину утра, что несколько жителей буквально подпрыгнули со своих кроватей в ближайших многоэтажках, - только вот для них это было не впервой, они привыкли к хулиганским разборкам под своими окнами, и теперь лишь плотнее закутывались в одеяла, отворачиваясь к стене.

Но на этот раз всё было хуже, чем обычно. Разборки шли с двумя молодыми девушками, которых группа из пяти молодых людей уже тащила за волосы, дёргая головы, словно проверяя, крепко ли те держатся на шеях. Парни покрывали их последними словами, и в их голосах слышалась не просто ярость, а какая-то усталая, почти рутинная жестокость, будто они делали это уже не в первый раз и знали, что никто не придёт.

— Верни деньги, тварь! — орал один из парней, вцепившись ей в шею.

— Отпууусстиии — орала девушка, уже плача со страху, и смотрела вверх, на тёмные окна, надеясь, что кто-ни-будь там за стёклами не останется равнодушным, не притворится спящим. — Ты знаешь, с кем связалась? — угрожающе бросал второй дружок; его слова пахли табаком и дешёвым одеколоном, и будто он пытался замаскировать собственный страх.

Остальные дружки стояли прямо и улыбались до ушей, наслаждаясь своей властью над беззащитными девушками; от их улыбок дуло только холодным удовлетворением от того, что они могут делать, что хотят, и пока девушки умоляли остановиться, их голоса становились всё тоньше, будто растворялись в утреннем холоде.

Потом последовали удары — короткие, хлесткие, как щелчки кнута, - и за ними пошли издевательские плевки и пощёчины, от которых головы девушек дёргались, как у тряпичных кукол. — Помогитееее — крикнула девушка, и этот крик, тонкий и надломленный, перекрыл на секунду даже гогот парней.

Тут двое из этих парней наконец чуть переглянулись, в их волчьих глазах появилось немного страха — «А вдруг полиция тут проедет?». И тогда они наконец обратили внимание на стоявшую неподалёку фигуру с капюшоном, на этого молчаливого свидетеля, который не прятался и не делал резких движений.

— О, пацаны, тут зритель нашёлся! — засмеялся один из парней. — Как раз руки успокою немного.

Тут же вся группа возбудилась, этот смех поджёг в них новую порцию адреналина, но тут же они чуть разгорелись от отсутствия реакции; им хотелось, чтобы он вздрогнул, отшатнулся, показал хоть каплю страха, чтобы вернуть себе ощущение силы.

— Парень, помоги! — бросила девушка, заметив неподвижную фигуру.

— Рот прикрой! — крикнул главарь этой банды.

И в следующий момент он потушил свою сигарету прямо об её щеку. Он прикрыл ей рот, чтобы чуть заглушить страшный крик, и тогда добавил: — Завтра к семи, если не получу деньги, вам двоим конец.

Сказав это, он отпустил их, снова оглядевшись в страхе увидеть полицейскую машину, и девушки, рыдая, убежали. От нервов парень зажёг вторую сигарету, чуть побежал глазами вокруг, и убедившись, что никого поблизости нет, двинулся к стоящему в толстовке. Его шаги были нарочито тяжёлыми, будто он хотел, чтобы каждый удар подошвы отдавался в груди этого стоящего в капюшоне. Остальные его дружки двинулись чуть медленней и образовали будто крепость за спиной своего главаря, — но в их движениях уже не было прежней уверенности, они теперь сомнительно косились на неподвижную фигуру.

И затем, главарь произнёс, энергично и весело, всем телом показывая свою бесстрашность, будто мог отогнать страх одной только позой: — Ну чё? С тобой чё делать будем, а?

Но фигура продолжала стоять как статуя, без единого звука.

— Чё, может, сигаретки тоже хочешь? — произнёс парень, имея в виду, что сейчас потушит об него. — Куда хочешь? Может в лоб?

И снова молчание.

— Ты чё, глухой? — ещё громче произнёс парень, поднеся конец сигареты близко к капюшону. — Я вопрос задаю: где дырку сделать? В лоб может? Такая круглая будет, тебе пойдёт.

И в этот момент прозвучал ровный механический голос — холодный, без-эмоциональный, будто его вынули из сломанного динамика. Он эхом прошёлся кругом, отразился от стен домов, от ржавого металла, от асфальта, и звук этот был таким неестественным, что тела всех пятерых будто ослабли, и мышцы в них словно растворились, потеряв связь с волей. Они недоумённо прошлись глазами по своим плечам и коленям, будто те отделились от них и сказали: «Мы больше не с вами».

Голос из-под капюшона сказал: — Давай в лоб. Сначала ты мне, потом я тебе.

Но главарь оказался покрепче всех и всё же чуть дрожащим, но очень громким голосом, пытаясь победить свой внезапный страх, выпалил: — Давай открывай лоб тогда, я начну.

И в следующую секунду, со словом — «Договорились» — лоб открылся. Капюшон был вздёрнут резким движением, и так, будто ткань не могла удержать то, что пряталось под ней. И тогда поднятая рука с сигаретой задрожала так, будто по ней пропустили ток: пальцы задёргались, как у марионетки, у которой оборвали нити, но инерция ещё заставляла их сжимать фильтр.

Перед побледневшими лицами возник жуткий чёрный череп, будто отлитый из копоти и тьмы, с прожилками ржавчины, въевшейся в каждую трещину. Он словно был воплощением того страха, который сидел в телах этих пятерых подростков годами, разъедая изнутри, превращая их в отчаянных и озлобленных животных, которые кидались на слабых, чтобы не чувствовать, как дрожат собственные колени. Теперь, в сумрачном свете рассвета, этот череп смотрел на них, улыбаясь так, будто знал каждую их мысль, каждое чувство — даже те, что они прятали от самих себя, — и будто владея ими, как абсолютный властелин, которому достаточно лишь моргнуть, чтобы их мир рухнул.

Послышался громкий визг, и не человеческий, а какой-то звериный, вытолкнутый из груди первобытным ужасом. Четверо парней тут же рухнули на пятые точки, будто земля сама вытолкнула их из вертикального положения. За считанные секунды их кожа покрылась холодным потом, который начал стекать по вискам, шее, спине; дрожащими ногами они пытались отталкиваться от земли, уносить себя прочь, хотя разум уже кричал, что бежать некуда, - этот ужас словно был везде, он висел в воздухе, оседал на ресницах, проникал в лёгкие. А вот главарь стоял, лишь разинув рот, не в силах даже кричать. Его жёсткая физиономия, годами оттачивавшаяся в уличных стычках, за секунду превратилась в физиономию новорождённого малыша, беспомощную и растерянную, с глазами, в которых не осталось ни наглости, ни власти, только чистый, незамутнённый страх. Его округлённые глаза уставились лишь на дырку в лобной части обугленного черепа, на чёрную, неровную прореху. Рука парня истерически тряслась, но почему-то пальцы сами продолжали удерживать сигарету, будто мышцы забыли, как разжиматься. А затем парень описался, стоя на месте, и этот унизительный, тихий звук прозвучал в наступившей тишине громче любого крика.

В этот момент металлическая рука, твёрдая как сталь, взметнулась вверх с такой скоростью, что воздух перед ней сжался и дрогнул, и чёрные металлические пальцы схватили дико дрожащую кисть парня. Рука уже совершенно не слушалась своего хозяина, она была чужой, бесполезной, трясущейся плотью, но теперь она оказалась во власти этой железной хватки, безжалостной и точной, как тиски.

Скелет-Георгий резко потянул на себя парня, развернул и прислонил к ржавой дверце машины с глухим, тяжёлым звуком, от которого содрогнулась даже старая сталь. И теперь из горла парня вылетел такой визг, тонкий и пронзительный, что он, казалось, разрезал рассвет на части, и этот визг был вдвое тоньше, чем у той девушки, чью щёку он прожёг минуту назад. Перед собой он продолжал видеть чёрный череп с дыркой на лбу, и теперь он не мог отвести взгляд. Затем металлическая рука потянула на себя кисть парня, заставляя его следовать за этим неумолимым движением. Скелет начал намеренно подводить сгорающий кончик сигареты к дырке на своём лбу. Визг парня продолжался, рука продолжала дико трястись, а пальцы его продолжали удерживать сигарету. Скелет подводил сигарету к своему лбу так медленно, словно смакуя каждую долю секунды, и при этом с пугающей, хирургической точностью, собираясь воткнуть кончик именно в эту дырку. И он медленно воткнул её. Пламя соединилось с основанием этой металлический дырки, и вспыхнуло ярче, на мгновение осветив контуры черепа.