Ожившие по ошибке

— Юль, это Боря!

В этот момент звук за дверью прекратился, - паркет словно оглох, металлические ноги перестали шагать и замерли на месте. Наступила тишина, такая плотная, что начала давить на уши. Слух Бориса будто заострился в десятки раз: он слышал теперь не только тишину, но и то, как она пульсирует, как в ней будто бьётся сердце. Пошли секунды, Борис не шевелился и смотрел на дверь, но за дверью продолжалась такая напряжённая тишина, что будто сам паркет, сама дверь и даже воздух в коридоре задержали дыхание, ожидая, что будет дальше. И тогда Борис ещё раз произнёс:

— Юль, открой.

Но снова ни звука. И он сказал снова, вкладывая в голос всю свою настойчивость и всю свою нежность:

— Юлия, открой.

Но нет, ни звука. Тогда Борис произнёс твёрдо:

— Надо поговорить. Я вхожу!

Он подошёл к двери, медленно обхватил ладонью металлическую ручку. От этого соприкосновения с холодным металлом Борису показалось, что он гладит не ручку, а руку Юлии; его пальцы невольно стали чуть мягче, будто пытались передать через эту сталь своё тепло. Но стоило ему чуть покрутить ручку, как тут же за дверью послышался резкий грохот. За дверью что-то упало и разбилось, - это Юлия на огромной скорости отбежала от двери, и так быстро, что задела стеклянную вазу на тумбочке, и ваза рухнула и разлетелась вдребезги. Юлия умчалась куда-то в другой конец этой небольшой квартиры, пытаясь убежать не только от двери, но и от самой себя.

Борис докрутил ручку и понял, что дверь была открыта, и тогда осторожно вошёл в залитую солнечными лучами квартирку. Свет лился сквозь то самое окно с цветами, рассыпаясь по полу золотыми пятнышками, и Борис осторожно прошагал два метра, сквозь кружащие в свете пылинки, и остановился у осколков вазы. Они лежали на полу, как осколки чего-то большего, чем просто стекло.

— Юль, перестань, выходи — проговорил Борис, и голос его прозвучал в этой квартире непривычно громко, пытаясь пробить не только тишину, но и ту стену из металла и боли, что встала между ним и Юлией.

Но ответа не было. Борис смотрел кругом, - пространство казалось ему одновременно чужим и до боли знакомым. Квартира была самая обычная, и если бы знал Борис, насколько она была похожа на квартирку учительницы Екатерины Сергеевны Гусевой, один в один, вплоть до расположения полок и формы дверных ручек. Юлия всё это время так и удивлялась этому сходству, будто мир нарочно подкидывал ей напоминания о чём-то человеческом, о чём-то тёплом, а солнечные лучи сейчас проникали сюда так упорно, что от этой летающей в воздухе пыли у Бориса рябило в глазах, и он никак не мог толком всё разглядеть, тем более со своим неидеальным зрением и очками, стёкла которых уже успели покрыться тонкой плёнкой городской копоти. Борис медленно, шаг за шагом, внимательно прошёлся по кухне справа от себя, вглядываясь в каждый угол, в каждую тень, и надеялся, что Юлия просто спряталась за каким-нибудь шкафом, как в детстве прячутся от грозы.

- Ну где ты? – произнёс Борис, а глаза его вдруг остановились где-то у холодильника: чёрная сковородка у раковины вдруг показалась ему не сковородкой, а изогнутой металлической рукой Юлии; на долю секунды он поверил в эту иллюзию, и тут же нервно выдохнул, сбрасывая наваждение. «В туалете, что ли, спряталась?» — мелькнула в голове; и будто пытаясь прогнать эту нелепость, он снова позвал:

— Юль, не будь девочкой ...

И тут послышался голос:

— Я и не девочка, я Робот-Скелет!

Эти слова будто произнесли сами стены, они загудели низким и скрежещущим тоном, словно сама квартира попыталась прогнать Бориса прочь. Слова обрушились на него холодом, легли на плечи, пригнули к земле и заставили на миг чуть искривиться, - но холод был не самым страшным, куда сильнее сквозь услышанное на плечи Бориса обрушились одиночество и боль, которые он почуял ещё стоя за дверью, прислушиваясь к шагам Юлии, и теперь эти чувства стали настолько осязаемыми, что царапали изнутри. Однако Борис не позволил себе сломаться, он снова вытянул спину, расправил плечи и, чуть улыбнувшись упрямо, громко и с нарочитой иронией бросил в ответ, словно обращаясь не к Юлии, а к самой этой враждебной тишине:

— Скелет? Ахаха, да, я тоже скелет, только с кожей .... Юлия, хватит, выходи!

Но тут же прозвучало ещё громче:

— Я тебе не Юлия, прочисти свои очки, идиот! Я РОБОТ!

И снова стены будто затряслись от этой бури, но Борис принял эту бурю, выставив вперёд твёрдую грудь, не отступив ни на шаг. Он снова заговорил, и в голосе его снова зазвучала ирония, лёгкая и дерзкая:

— Юль, это ты в научно-исследовательском институте своём расскажешь, ладно? Выходи. Хватит прятаться.

— У тебя со зрением и правда плохо, парень. Похоже, очки не помогают, — прилетело в ответ.

И тогда Борис ответил уже другим, серьёзным тоном, в котором пропала всякая ирония и осталась только чистая, обнажённая правда:

— Да, но зато со слухом всё хорошо. И я слышу тебя, Юлия. Слышу голос своего друга, девушки Юлии. И слышу всю её боль.

— Да ты писатель, ничего не скажешь, - зазвучало после небольшой паузы. - А это только на своих страницах ты такой смелый? Или в жизни тоже? Не боишься получить по рту? Я же всё-таки девушка из металла.

— Металла? — демонстративно рассмеялся Борис.

Он чуть наклонил голову, будто разглядывая невидимую Юлию, и добавил:

— Слушай, Юль, не обижайся, но твои косточки меня не впечатляют. Я покрепче, уж извини ...

На этот раз ответа не последовало, но тишина теперь была такая, будто в комнате накапливался заряд перед ударом молнии. Борис всем телом почувствовал, как где-то рядом закипает та самая электрическая ярость, и уловив это напряжение, он ощутил, как его собственные глаза за стёклами очков будто заискрились в ответ, и, решив не отступать, а наоборот подтолкнуть эту ярость, он посмотрел на осколки разбитой вазы у своих ног. Осколки поблёскивали в солнечных лучах, как застывшие слёзы, и Борис, кивнув на них, бросил последнюю реплику, нарочно дерзкую, нарочно грубоватую:

— Тебя же слегка пнуть, и разлетишься покруче этой вазы, так что ...

Но он не успел договорить, - в следующую секунду, откуда ни возьмись, перед лицом Бориса выпорхнул чёрный обугленный череп. Он возник из самой пыли, из солнечного луча, из воздуха, и это был не тот череп Юлии, к которому он привык: на черепе не было парика, - Юлия избавилась от него, будто сбросила с себя чужую кожу. И без того плохо видящий Борис ничего не успел осознать и разглядеть. Он лишь почувствовал, как пространство перед ним взорвалось движением: металлические пальцы, острые, как хищные когти, выпорхнули вместе с черепом, рассекая воздух с сухим, зловещим свистом. Борис лишь успел зажмуриться на долю секунды, но эта доля секунды растянулась в вечность: ему показалось, что на него прыгнула огромная, дикая, взбесившаяся чёрная кошка, готовая вцепиться когтями в лицо. И металлическая рука действительно не просто царапнула его щёку — она ударила резко, сильно, безжалостно. В тот же миг треснули дужки очков, стёкла хрустнули, и очки слетели с лица, отлетев к стене, а Борис еле сумел устоять на ногах. Он сделал два быстрых шага назад, пошатнулся, но в последний момент успел ухватиться рукой за ближайший шкаф. Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как по щеке течёт горячая струйка крови, а перед глазами не тьма, а странная, дрожащая мозаика из света и теней. В этой мозаике, где-то на границе зрения, он всё ещё видел очертания чёрного черепа, который на мгновение завис в воздухе, будто решая, нанести ли ещё один удар.

— Ну чё, герой? Говоришь, я не робот? — с издевательским смешком послышалось от Скелета, и теперь исчезла в этом смешке даже боль.

Борис спокойно выпрямился, аккуратно провёл пальцами по щеке, потом присмотрелся, увидев на подушечках пальцев густую кровь, и в следующий миг он почувствовал: Скелет притаился где-то рядом, выжидая, как хищник, и жадно ловил малейший отголосок ответной ненависти, чтобы раздуть её в пожар. Борис улыбнулся и проговорил с некой отчаянной решимостью:

— Юль, а я теперь без очков, хочешь не хочешь, тебя Юлькой буду видеть. Ну? Куда убежала? Не трусь!

И тут же после этих слов Скелет снова вылетел откуда-то сбоку, и уже с удвоенной яростью, которая рвалась наружу как пар из перегретого котла. Последовал крик, от которого задрожали стёкла:

— Я РОБОТ, Я НЕ ЮЛИЯ!

Но на этот раз Борис не замер в оцепенении, он инстинктивно нанёс ответный удар, и кулак врезался в чёрное, обугленное ребро Скелета. В ту же секунду по руке Бориса прокатилась волна такой дикой боли, будто он ударил даже не металл, а раскалённую кочергу, и костяшки на пальцах затрещали. Тут же Борис схватился за кулак, стискивая зубы, но изо всех сил сохранил невозмутимость и не издал ни звука.

— Ну что, доигралась? - сказал Борис, и как будто хрупкой девочке, а не металлической конструкции. - Может, теперь хватит?

— Ой-ой, как больно, очень больно, — послышались издевательский смех и кривляние.

— Конечно, больно, — произнёс Борис с нарочитой иронией, словно продолжая упрямо настаивать, что имеет дело не с бездушным механизмом, а с живой, пусть и взбешённой девушкой.

— Ахаха, идиот, ты чё, реально готов кровь проливать ради робота? — не выдержал Скелет. — Ты вообще в своём уме? Я-то ничего не чувствую, а ты в крови весь будешь!

— Эти сказки держи при себе, Юль, — последовал твёрдый ответ, и Борис снова произнёс «Юлия» с особой интонацией, в которой смешались нежность, укор и непоколебимая уверенность. При этом одной рукой он незаметно закрыл входную дверь и щёлкнул замком — тихо, но окончательно. Он чувствовал: сейчас начнётся настоящий ураган, настоящая схватка, и тогда соседи уж точно прибегут.

И тогда Скелет взорвался окончательно. В следующую секунду они вцепились друг в друга, и даже не как враги, а как два полюса, которые не могут существовать рядом, но и не могут разойтись.

Началась драка. Стены квартиры начали гудеть, отзываясь на каждый удар низким, утробным стоном, будто само здание протестовало против этого безумия. Чёрная металлическая фигура вцепилась в плечи Бориса стальными пальцами, а его живое, человеческое тело сопротивлялось изо всех сил, напрягаясь до предела, аж до хруста в суставах. В ход пошли кулаки, последовали удары. Скелет ударил стальным коленом в живот Бориса, а тот, превозмогая вспышку тошнотворной боли, ответил ударом колена в чёрное обугленное ребро. Затем они покатились по полу. Борис сражался с железом, и после каждого удара по металлу его рука кричала от боли, кости ныли, кожа лопалась, а в то же время металлические руки и ноги Скелета били его без каких-либо ощущений, равнодушно и беспощадно, и от каждого самого сильного удара Бориса у Скелета не было и капли ощущений. Но Борис продолжал. Упав от очередного удара, он тут же вскочил и набросился на Скелета из последних сил. Вместе они влетели в холодильник с такой силой, что металл прогнулся, а полки внутри с грохотом обрушились.

За дверью уже послышались громкие возгласы: кто-то яростно забарабанил в дверь, крича что-то неразборчивое. Но ни полуживому Борису, ни Скелету не было до этого дела. В следующий момент Скелет что есть мочи швырнул Бориса на кухонный стол. Тот успел чуть извернуться, но всё равно врезался в дерево плечом. А затем, собрав остатки сил, сделал то же самое со Скелетом, и металлическая фигура рухнула на стол всей своей тяжестью; старый деревянный стол не выдержал и развалился пополам с оглушительным треском. Потом снова пошли удары — ногами, руками, локтями, всем подряд. Борис уже весь истекал кровью: она струилась по подбородку, капала с лба, заливала обе щеки, пачкала руки и грудь. Каждая ссадина горела огнём, каждая капля крови была горячей и тяжёлой. Но он продолжал. Он продолжал проливать кровь ради этого куска металла, не останавливаясь и ни на секунду не сомневаясь в том, что делает это ради Юлии, а не ради бездушного робота. Каждая его ссадина, каждая капля крови становилась доказательством и ценой его веры — веры в то, что где-то внутри этого холодного металла всё ещё живёт живая Юлия, её душа и сознание. Битва продолжалась, и от квартиры уже не осталось живого места; всё уже было протаранено, разбито и искорёжено: шкаф лежал на боку, стулья превратились в груду щепок, а на стенах появились глубокие вмятины.

— Я тебе добавлю дырок на металле, чтоб ты опомнилась! — крикнул Борис.

Еле дыша, из последних сил он рванулся вперёд и с размаху грохнул Скелета в стиральную машину. Та будто взорвалась изнутри — барабан сорвался с креплений, крышка отлетела в сторону и по комнате разлетелись осколки пластика и металла.

В этот миг всё вокруг на секунду замерло, и даже пыль, кружившаяся в воздухе, будто повисла неподвижно. Борис задыхался сквозь пелену крови и пота. Несколько секунд он в обнимку со Скелетом провалялся в этой новой яме. Но Скелет, не зная усталости и не ведая боли, схватил Бориса и швырнул в сторону окна с цветами. Борис влетел в подоконник, врезался в горшки, и несколько из них полетели из окна на ту самую площадку. Металл снова выпрямился, готовый снова ринуться в бой, но потом вдруг замер на месте, - что-то в этом хаосе зацепило его взгляд: это был помятый листок бумаги, едва заметный среди осколков, и это был рисунок Вовы. Глазницы Скелета выхватили невероятно красивый, искренний рисунок девушки, и выхватили сердечки, нарисованные дрожащей рукой; а затем выхватили слово «Юлия», выведенное крупными буквами.

— Да, между прочим, Вова тебя любит! — произнёс Борис, судорожно вцепившись в подоконник, будто это была единственная опора в рушащемся мире. Голос его звучал хрипло и надломленно, но в нём всё ещё слышалась та самая упрямая искра, которая не давала ему сдаться.

Что-то чуть зазвенело в чёрном черепе, но Борис, дрожа всем телом и уже мало что соображая, добавил сквозь стиснутые зубы:

— Но всё равно ты получишь!

И с этими словами он снова ринулся на Скелета, будто в этом движении заключалась вся его воля, вся его решимость, и они снова грохнулись, теперь на мойку. В следующий момент рука Бориса нащупала огромный, тяжёлый кухонный нож. И рука схватила нож, прежде чем Скелет ногой оттолкнул от себя уже обессиленного Бориса, снова швырнув его к подоконнику с цветами; а затем Скелет бросился на него и всем своим металлическим телом прижался к нему, но не трогая руку с ножом.

Наступила пауза, самая натянутая и звенящая. Теперь чёрный череп слушал дыхание Бориса, неровное и прерывистое, и смотрел на окровавленную грудь Бориса, которая будто увеличивалась втрое с каждым вдохом, и ждал, когда дрожащее тело Бориса немного успокоится, когда его дыхание станет чуть ровнее. И в наступившей тишине, где слышно было лишь это рваное дыхание, глазницы Скелета, нависшие над лицом Бориса, вдруг всмотрелись в его голубые глаза. Никогда ещё Скелет-Юлия не обращала внимания на то, какие они, эти голубые глаза, которые всегда прятались за стёклами очков, будто стыдились своей яркости. А теперь они смотрели прямо в пустоту её глазниц, не отводя взгляда и не сдаваясь. Сейчас, чёрные глазницы Юлии, глядя в эти голубые глаза, будто просили о том, чтобы свободная рука Бориса с ножом докончила дело. Рука Бориса была свободна, острый край ножа был совсем близко от глазниц Скелета, и оставалось лишь сделать одно движение, короткое и резкое, которое будто оборвало бы всё.

— Ну чё? — не выдержал Скелет и заговорил первым. — Чё замер? Не отдышался ещё?

— А чего ты ждёшь? — произнёс Борис.

— Давай, не тупи! — бросил Скелет, чуть расшатав Бориса металлическими руками. — Всади! Не бойся, у меня нет таких голубых глаз, ничего не почувствую.

— Есть, я их вижу, Юль, — произнёс Борис.

— ХВАТИТ! — громко и отчаянно выкрикнул Скелет. — Я Скелет! Давай! Я железо! Металл! Всади!

— Ты для меня не металл! — выговорил Борис, и голос его, несмотря на хрипоту и боль, прозвучал твёрдо и при этом нежно, как клятва.

— Я МЕТАЛЛ!

— НЕТ, НЕ МЕТАЛЛ!

В эту секунду, вся боль, которую Скелет так старательно прятал, хлынула из пустых металлических глазниц, накрыв Бориса волной. А голубые глаза Бориса ни на секунду не переставали всматриваться в эту пустоту, будто видели за ней живые глаза Юлии и сквозь слой металла и тьмы могли разглядеть её душу.

Затем, Борис развернул нож и протянул его перед глазницами Скелета.

— Тебе хочется, всади мне! — произнёс он.

Глазницы Скелета задрожали, будто внутри них что-то надломилось. Борис попытался сам положить нож в металлическую ладонь, но ладонь эта стала уже настолько хрупкой и дрожащей, что будто металл начал медленно плавиться, - нож выпал из неё с глухим стуком.

— Слишком тяжёлый ... — прошептал Скелет, и в этом шёпоте уже не было ни металла, ни холода, а только усталость и что-то, похожее на стыд.

Тогда пальцы Бориса медленно, мягко и осторожно прошлись по дырочке на металлической скуле Скелета; затем по пробоине на лбу. От этого тёплого прикосновения, от этой осторожной ласки задрожал весь череп, будто металл вдруг стал слишком тонким, чтобы сдерживать чувства.

Металлический палец также медленно и осторожно прошёлся в ответ по коже Бориса, по его щеке и по лбу, покрытым ссадинами и кровью.

Скелет посмотрел на кровь, которая теперь покрывала дрожащий чёрный металлический палец, а затем увидел, как она медленно стекает в небольшую пробоину в пальце. И в этот момент, словно вместе с кровью в эту обугленную дырочку потекла частичка души Бориса. Череп начал теплеть. В пальцах Скелета стало горячо. Кровь всё ещё текла в дырочку на металлическом пальце, и палец будто плавился от неё. И тогда послышался прежний голос Юлии, тихий, дрожащий, будто только что её душа вернулась в металлическую оболочку, и будто демон, завладевший металлом, наконец был изгнан:

— Боже ... Борь ... что я наделала ...

Металл продолжал гореть, металлические кости трястись, и Юлия продолжала смотреть своими широкими глазницами то на кровь на своём пальце, то на кровь на лице Бориса, словно не веря, что только что человек пролил кровь ради металла, ради неё.

И Борис, чувствуя эту растерянность, эту боль, эту невероятную смесь облегчения и вины, почти шёпотом произнёс:

— Теперь веришь?

В это же время Скелет-Георгий наконец дошагал туда, куда ноги сами его вели, — к родному научно-исследовательскому институту, к дому, который издалека теперь будто звал его, манил, требовал сбросить маску отчуждения. Георгий послушался: он сбросил капюшон, и не просто стряхнул, а словно сорвал с себя последнюю преграду, раскрыв чёрный череп навстречу солнечным лучам; в этом жесте было что-то почти молитвенное, будто он подставлял свою пустоту свету, надеясь, что тот заполнит её хоть чем-то.

Георгий остановился в грязном местечке где-то за углом. Через улицу, издалека, на него смотрел родной рисунок — родная черепаха в очках на стене. Лучи солнца падали и на здания научно-исследовательского института, и особенно на эту стену и на этот рисунок, и от этого казалось, что черепаха не просто нарисована, а живёт, дышит и светится. Глазницы Скелета-Георгия ловили это сияние, оно отзывалось в нём чем-то почти забытым. Черепаха словно звала его домой сквозь лучи солнца, звала к себе. Но вдруг, без предупреждения, эти лучи солнца будто потухли. За считанные секунды солнечный день словно растворился и стёрся, и небо затянуло серой пеленой. На город опустилась пасмурность как тяжёлое одеяло, глуша звуки, сглаживая контуры и делая всё плоским. Это произошло так быстро, что Георгий буквально прирос к земле так, будто ожидая, что сейчас случится что-то для него мрачное и необратимое. Его глазницы со страхом метнулись к небу, потом опустились, и снова поднялись, и снова опустились, а потом, наконец, успокоились — может быть, это было просто внезапное природное явление, обычное исчезновение солнца за тучей?! Но при этом каждая обугленная дырочка в металле вдруг будто высохла, сжалась, и Георгий остро почувствовал эту сухость. Теперь Черепаха на стене смотрела на него через дорогу с каким-то особенным ожиданием, будто из-под своих очков не просто наблюдала, а проверяла его, ждала от него чего-то важного, чего-то, что он должен был сделать сам. Скелет-Георгий попытался стряхнуть это наваждение, - он тряхнул черепом, будто хотел вытрясти из него странные мысли, но нет — черепаха по-прежнему смотрела прямо ему в глазницы, и взгляд её был живым, настойчивым и требовательным.

Тогда Георгий начал медленно снимать с себя толстовку и брюки, не отводя глазниц от черепахи, и будто боясь потерять этот взгляд. И кажется, черепаха действительно этого и ждала: с каждым движением Георгия по воздуху прокатывалась волна одобрения, она словно лилась на Георгия из под очков черепахи. Когда Георгий полностью избавился от одежды и остался стоять со всем своим чёрным, изуродованным металлическим телом, он широко раздвинул руки, будто спрашивая у черепахи: «Ну вот, я сделал это, что ты хочешь? Чего тебе от меня надо?»

Но черепаха продолжала молча смотреть, и будто её огромная улыбка говорила: «Ты сам догадаешься. Я в тебя верю».

Тогда Георгий, не выдержав этой тишины, медленно присел в грязную лужу, холодную, мутную, пахнущую дождём и пылью. Он обхватил руками колени, прижал их к себе, будто пытался удержать в себе хоть каплю тепла, и, не отрывая глазниц от черепахи, начал смотреть на неё так внимательно, так отчаянно, будто в её нарисованных глазах была спрятана вся истина мира. Он смотрел так, что постепенно для него исчезло всё: и дорога, и здание научно-исследовательского института, и школа имени Пушкина неподалёку, и даже эта пасмурная погода; остались только хитрые, но добрые глаза черепахи за очками, и в них словно было столько терпения, столько тихой любви, что Георгий почувствовал, как внутри него что-то ломается.

Прошло немного времени, и Скелет-Георгий будто превратился в сидящую обугленную статую: он полностью застыл, его чёрные пустые глазницы словно улетели куда-то далеко-далеко. Черепаха захватила его целиком, стала его миром, его небом и землёй.

И вскоре, в самый пик этой полной потери осознания, Георгий вдруг очнулся. Но очнулся он необычно: его металл потеплел, будто что-то живое наконец проснулось в нём, и особенно начали теплеть дырочки в его металле. Это тепло стало разливаться по костям, по каждой клеточке его искусственной плоти, и оно не просто согревало — оно подталкивало его к чему-то. И в следующий миг металлическая ладонь Георгия сама, будто без его воли, начала тянуться к грязной земле вокруг лужи, к этой холодной, сырой, настоящей земле. Он наконец оторвал свои глазницы от черепахи и посмотрел под себя, на эту лужу, на эту грязь, и словно на эту жизнь, которая была такой простой и такой невероятной. Он медленно взял горсть этой грязи в кулак, сжал её, и вдруг, впервые, он почувствовал землю. Он почувствовал её тяжесть, её влажность; он почувствовал, как грязь стекает в дырочку его ладони, как проникает внутрь, смешивается с его металлом и становится частью его.

От этого ощущения металл Георгия вдруг наполнился невообразимым наслаждением и радостью — это было настоящим чудом, и это чудо вылилось из его глазниц, как слёзы. И он тут же начал мазать всё своё тело этой грязью, начал размазывать её по рёбрам, по плечам, по черепу, усиливая это невероятное ощущение жизни. Он лёг в лужу, и начал подносить к костяным губам эту грязь и будто пробовать на вкус, изо всех стараясь этот вкус ощутить.

А вместе с тем сверху начали снова прорываться солнечные лучи — сначала робко, тонкими нитями, а потом всё смелее, всё ярче. Теперь они падали на Георгия, на его теперь уже грязный металл, и эта грязь начала светиться, будто была самым чистым, самым драгоценным, что может быть в природе. Георгий на мгновение замер, почувствовав, как солнце, внезапно вернувшись, будто обнимает его и полностью принимает. И казалось, что солнце сияет даже ярче из-за этой грязи на его металле, будто именно она делала его настоящим.

Георгий приподнялся с таким видом, будто только что купался в счастье, и его глазницы огляделись: пасмурность ушла, вокруг снова был солнечный день. Тогда он взглянул туда, на рисунок черепахи, и в следующий момент его металлический рот впервые растянулся в настоящей улыбке, - это была улыбка, в которой было столько облегчения, столько благодарности и столько жизни, что она казалась невозможной на этом чёрном костяном личике.

На это счастливое лицо теперь снова смотрела черепаха на стене научно-исследовательского института. Она снова смотрела из под своих очков, улыбалась своей огромной, доброй улыбкой и сияла в лучах солнца так, будто именно этого момента она и ждала всё это время.

Скелет-Георгий приподнялся, выпрямился со всей своей радостью и побежал к ней. Он не знал, что там, в здании, в лабораторной, Кирилл всё ещё не мог заснуть, и лежал на пыльном лабораторном диване, накрыв себя совсем тоненьким одеалом, всё время поглядывая на часы и думая о Скелетах.