Ожившие по ошибке

- Прости Вов, у тебя из кармана вылетело и я просто подобрал. – послышалась ровная речь Юры, говорящего в пол. – Но вообще-то, уже многие знают, ещё с Планетария замечали, как ты на неё смотришь Хотя все думают, что нереально влюбиться в робота ...

Вова всё ещё стоял бледный, не отрываясь от листов, валящихся на полу. Пауза тянулась, пока вдруг не послышались быстрые шаги за дверью, в коридоре, и Юра вздрогнул: - Блин собирай, быстрее, учитель идёт.

***

Уроки в школе имени Пушкина подошли к концу, и Скелеты – Татьяна, Георгий, Юлия и Дмитрий медленно шествовали к старой деревянной скамейке возле школы, к той, на которой когда-то произошло в них зарождение жизни. Они присели туда так синхронно и так обречённо, будто усадила их туда некая высшая сила или сама судьба. Вокруг было бесшумно, а небо над чёрными черепами казалось слишком низким и давящим; Скелет-Юлия лишь на миг подняла туда своё жуткое личико, но тут же опустила, встретившись слишком близко, словно лицом к лицу, с глухими мертвенно-серыми тучами. И теперь, четыре неподвижных черноты, сидя в центре этого тихого пространства, выглядели так, словно их выставили на страшный суд, и глазницы Скелетов смотрели перед собой так, словно ожидая, с какой стороны придёт к ним этот суд. А затем, прорвался к скамейке первый шум, откуда-то сверху, похожий на утробный, рассекающий воздух взмах, будто взмахнули тяжёлым мокрым плащом. Черепа синхронно, с волнением поднялись, и заметили зловещий взмах чёрных крыльев это распростёр крылья огромный чёрный ворон, который явился словно из тех мёртвых туч; заметив четыре обугленных силуэта, как пустые смерти на одинокой скамейке, он будто обрадовался, подлетел и стал выписывать плавные, гипнотические круги, а его перья словно жадно стали поглощать скудный дневной свет. Четыре чёрных черепа снова опустились и застыли, и теперь ещё острее чувствуя своё уродство каждой дыркой на костях, и это чувство теперь только усиливалось чёрным вороном над ними; ворон издавал резкий гортанный крик, как сухой скрежещущий звук, похожий на треск разламываемых костей и скрип старых гробовых досок, и этот звук застревал в сыром воздухе, разносясь над скамейкой, над изуродованными черепами и коленями.

- За что нас полюбили? – прозвучало, почти шёпотом, из почерневших уст Скелета--Юлии. Она смотрела на свои чёрные изуродованные колени, которые нуждались сейчас в Черепахе-Скелете, которой не было. В этот момент чёрный ворон пролетел над черепом Юлии так низко, что она почувствовала, будто издевательский смех пролетел над её разумом, над её вопросом.

И вопрос этот погулял вокруг скамейки около минуты, пока не послышалось от Скелета-Георгия:

- Никто нас не полюбил.

Но тут Скелет-Татьяна, будто в резком мучительном порыве стукнула себя тем, во что сама не верила:

- Они нас обожали.

Пауза, и неподвижные силуэты позволили теперь полетать у скамейки этой фразе, в котором чувствовалась ложь. Затем, Дмитрий проговорил то, что на самом деле горело в дырках у всех четверых:

- Обожали за то, что мы вели себя как они.

Снова наступила пауза, ох, какая неприятная. Перед чёрными глазницами Татьяны, Юлии, Георгия и Дмитрия прошлись сцены, в которых подростки бегали за ними, соперничали и чуть ли не дрались за право быть их друзьями; прошлись сцены с обожающими их лицами, которые надели на себя майки с изображением модных Скелетиков. Но сцены эти прошлись во мраке, и крик ворона снова пронзил Скелетам обгоревшие уши, и в этом крике словно слышалось – «фальшивка, фальшивка, фальшивка».

Тогда уста Юлии приоткрылись, чуть дрожа, будто Юлия набиралась смелости сама перед собой, и в следующий момент она будто втянула в себя весь воздух школьного двора; и она начала проговаривать то, на что она всё это время не обращала внимания, наслаждаясь признанием со стороны подростков, наслаждаясь своей звёздностью, и то, что начало мучить её и забирать все её мысли с того момента, как огонь в одночасье уничтожил всё, превратив их из гладких белесых металлических фигур в чёрные дырявые чудовища:

- Я была живой ещё когда была советской. А им было плевать.

Как же холодно стало от слов, которые заставили чёрные плечики остальных согнуться так, что казалось, они вот-вот проникнут в землю. А Юлия беспощадно продолжала:

- Мы только поведение изменили, и ничего больше, только форму, они нас только за это приняли. Они нас не видели. Для них было важно, скажу я «товарищ» или «пацан», и больше ничего. А я была той же, мы все были теми же, только одёжка изменилась Нас никто не принимал, и не любил, это была иллюзия.

- Они скучают сейчас не по нам! – последовал окончательный вердикт, как удар колокола, от Дмитрия.

- Да. – подтвердила Татьяна.

- Да. – подтвердил Георгий.

И в этот момент, Скелет-Юлия заметила, как в этот страшный, но освобождающий миг, упала на её обгоревший палец, прямо в чёрную дырку, чья-то слеза. Это была первая капля дождя. Юлия не стала смотреть наверх, она хотела верить, что кто-то, там наверху, заплакал, хотела верить, что это не равнодушные капли тех низких серых туч, откуда прилетел тот ворон. Она хотела ощутить эту каплю – но не могла. Затем и Скелет-Татьяна увидела уже две упавшие капли на своей чёрной коленке, и она, в отличии от Юлии, решила всё же поднять глазницы, посмотреть, как начинается дождь. Но только лишь слегка приподняв глазницы, она в следующий миг замерла, и не просто замерла, а окаменела на месте так, будто только что её сразило молнией. Этот жест заставил всех троих Скелетов в панике обернуться на Татьяну, как же её резкий испуг будто затряс всю скамейку. Совсем недалеко от них стояла старушка. Это была та самая старушка, которая когда-то раздражённо проходила мимо Татьяны, когда та весело поливала шлангом свою костяную ножку. Теперь бабуля стояла, снова с пакетами продуктов в руках, но стояла необычно. Она стояла так, словно застыла в победной позе. Голова старушки была чуть наклонена, взгляд чуть косой и страшный. До чего пронзительно и злобно вглядывались её большие глаза в Скелета-Татьяну. Глаза эти ухмылялись, и проникали в чёрные глазницы Татьяны с каким-то злым упоением; они не просто созерцали мёртвую Татьяну, отсутствие в ней жизни, а хотели ощутить всю боль в её глазницах, насладиться каждым её оттенком. На губах старушки застыла отвратительная улыбка; её рот был искривлён как-то торжествующе и издевательски, а кожа на лице натянулась так, будто превращая улыбку в судорогу; там было торжество хищника, в этих широко распахнутых глазах, отчего и окаменела Татьяна. А когда пролетел рядом со старухой тот самый чёрный ворон, то четверым Скелетам показалось, что это ни ворон, а сама душа старухи, всё это время насмехающаяся над ними, и ведь молчаливая улыбка старушки была такой же, как и крики ворона. Скелеты не знали, что много дней старушка наблюдала за ними, с тех пор, как они вернулись в школу в своём новом обгоревшем виде, и не знали, как старушка каждый раз, по пути к своему подъезду после магазина, замедляла шаг, только заметив их в школьном дворе; она с удовольствием замедлялась, чтобы поглазеть на них не спеша, поглазеть на безжизненные черепа подольше; и слава богу Скелеты не видели, как в эти моменты она начинала делать свои шаги с каким-то особым упоением, переставая чувствовать вес своих пакетов, и как она страстно заразмахивала над головой своим пальцем, вместе со странным бормотанием под нос, будто этим уродливо шевелящимся указательным пальцем выносила какой-то судный приговор над ними. Старуха помнила ту радость, которая исходила от странного металлического существа, весело поливающего струёй воды свою белесую стопу, и помнила, как это существо ответило ей, дерзко и уверенно. Теперь же, стоя недалеко от скамейки, старуха наслаждалась тем, как эта стопа превратилась в хрупкую угольную ветвь, как на этой кости образовались дырки, и как от той радости не осталось и следа. И только дождь, который уже начал лить как из ведра, заставил старуху зашагать дальше. Дождь угнал её прочь вместе с вороном, а Скелеты, уже мокрые, смотрели ей вслед до последней секунды.

Дождь лил на чёрные черепа всё сильнее и сильнее, и деревянная скамейка уже утопала в нём вместе с ними.

Глава 27. Скелеты-Одиночки

- СКЕЛЕТЫ НАПАДАЮТ! – крикнул Семён Козловский в телефонную трубку, и одновременно в окно у себя в кабинете.

Он пытался вразумить этого Кирилла, который у себя в лаборатории, кажется, не понимал серьёзность происходящего, или не хотел в это вникать, или же просто устал, просто не знал, как справиться теперь с этой новой проблемой.

- Неееет, мальчик ни одного резкого движения не сделал. – продолжал Козловский; его нервы разгорались от спокойного тона Кирилла, когда тот уточнял детали произошедшего. – да-да я предупреждал про пять метров, но он не трогал Скелета, ни одного резкого движения не было … А Татьяна? Она уже агрессивная ходит, буфетчицы подтвердят. Они все ходят агрессивно понимаешь? Ты можешь их это … обследовать?

- Агрессия не может быть без причины. Возможно, их провоцируют. – послышались какие-то холодные размышления.

- Тебе опрос среди учителей устроить? Я говорю агрессивные, без причины. Да, ребята скучают по ним, пытаются как-то пообщаться … Я тебе говорю, Скелеты агрессивные сами по себе! Да даже охранник подтвердит, знаешь как они в школу зашли? Я не преувеличиваю, иди сам посмотри как они смотрят вокруг постоянно ….

- Я с ними поговорю. – послышался усталый ответ Кирилла.

- Поговоришь? – удивился Козловский; но тут же чуть смягчился, вспомнив, как к нему бежала Скелет-Юлия, в момент, когда он кружился в руках агрессивных чеченцов. – Слушай Кирюш, я к ним тоже как к детям родным отношусь, правда. Думаешь мне не больно их такими .... чёрными видеть? Но тут речь о безопасности наших живых деток. Их обследовать надо, а не поговорить. Я понимаю тебе нелегко после всего … Иваныч был мне как брат родной …

- Вот и понимайте. – резко произнёс Кирилл и прервал на этом связь, не выдержав того, как перед лицом возник отец Иваныч в те самые последние минуты, когда душа его улетала к соснам, а рука последний раз дотрагивалась до Юлечки.

Покрасневший Семён положил трубку и снова улетел взглядом на московские облака, и так, будто завидуя им и думая – «хорошо вам там, наверху, без проблем …», а также думая о том, что не успел рассказать о проклятой неуловимой черепахе, от которой тоже получил новый сюрприз, вдобавок ко всему.

Черепаха-Скелет теперь не просто летала по школе, а превратилась в какой-то бешеный снаряд, которая шла на таран намеренно, охотясь буквально на всех, от подростков до взрослых. Костяной панцирь мог с глухим стуком врубаться в ноги, пытаться разбить локти, таранить спины, и теперь подростки передвигались в коридорах перебежками и вжимались в стены; каждый чувствовал себя живой мишенью в тире и практически ежесекундно ожидал удара из-за угла. А бедные учителя и вовсе забаррикадировались в классах. Женщины на переменах испуганно жались к косякам, судорожно вжимали в грудь стопки толстых учебников и прикрывали бёдра классными журналами, - надежда оставалась только на эту картонную броню. Мужчины перехватывали увесистые кожаные портфели поудобнее, как бейсбольные биты, и услышав какой-то звук, - неважно какой, - сразу застывали в стойке, дико оглядываясь по сторонам в готовности отбить летящую в лицо костяную глыбу. Что уж говорить про уборщиц, которые теперь швабры в коридорах не опускали, - теперь вёдра и швабры превратились для них в щиты и мечи.

Что же касается Скелетов, то Козловский нисколько не преувеличивал, когда орал в трубку. Когда Скелет-Татьяна в очередной раз наведалась в буфет, её чёрные глазницы так мёртво застыли вокруг, будто выискивали того, кто осмелится снова приблизиться к ней. Она теперь ходила пугающе, её череп был неестественно выдвинут вперёд, а костяные плечи как-то судорожно расправлялись, как будто пытались стать больше и казаться шире; чёрный металл будто вибрировал от тесноты, неспособный смириться со своими границами, и подростки это ощущали почти физически. Этот немой голод железа давил на воздух в буфете, а младшеклассники уже прятали глаза, с трудом сглатывая слюну. Но всё же надежда на возвращение Расты — той классной, той родной — упрямо сидела во многих; они сами смягчали образ Татьяны, почти отчаянно игнорируя её жуткую ломаную походку и странные круги по буфету, которых никто из них раньше не видел.

Намного хуже дела обстояли с Дмитрием и Георгием. Несколько раз, в коридоре, они агрессивно взмахнули своими металлическими чёрными кулаками, как только кто-то из мальчиков, и даже девочек, ни просто нарушил границу в пять метров, а попытался обратиться к ним с улыбкой на губах.

Как же перепугался один из мальчиков, а именно Таркан, который вдруг, на свою беду, решил поделиться анекдотом со Скелетом-Дмитрием, от которого сам до слёз хохотал, и решил, что Дмитрий уж точно не сможет удержаться. Как только Таркан открыл рот, подлетев к Скелету в коридоре, не забывая держать дистанцию, и начал воодушевлённо жонглировать руками, чтобы привлечь внимание Дмитрия, и приступил к анекдоту, тут же череп Дмитрия так жутко крутанулся в его сторону, что Таркан, и без того известный своей трусливостью, подавился смехом, ноги резко подкосились, и он поскользнулся на ровном месте и с размаху шлёпнулся на пол. Из глубин глазниц будто ударила по нему струя концентрированной ненависти. Тарканчик громко и со страхом выпалил – «Вай, что я сделал?», - и это вылетело из его рта так, словно это был вопрос к самой жизни и судьбе, а не Скелету-Дмитрию. И пока чёрный дырявый череп всё неподвижно смотрел, страшно и угрожающе, перепуганный мальчишка, беспорядочно суча ногами и скользя по полу, как краб, попытался быстрее утащить себя как можно дальше.

После уроков, когда Скелеты уже направлялись к выходу, стены школы имени Пушкина стали трястись от голоса Екатерины Гусевой, - от того, как она звала Юлию.

- Юлечка, посмотри на меня … - произносила Гусева.

Она стояла посреди вестибюля, забыв об охраннике, который чуть ли не разинул рот от происходящего, и у которого стала трястись кружка чая в руке от тех сильных чувств, что исходили сейчас от женщины; она стояла, забыв об уборщице, у которой в руке также заволновалась щётка-смётка, и забыв о любой неловкости. Гусева хотела лишь растолкать стены школы, чтобы они не мешали этому моменту, ведь сейчас, она с трудом удерживала подступающие слёзы, смотря вслед чёрной металлической фигурке, что отдалялась от неё будто не в вестибюле школы, а в тёмном туннеле. Куда делась та девочка, что так запала ей в душу, что буквально спасла её, что была таким же одиночеством, как она сама? Куда делась Юлечка?

- Юлечка … - повторяла Гусева.

Юлия шла к выходу, отставая от остальных троих Скелетов, и казалось, каждый оклик женщины бил по её чёрной спине, - но она не останавливалась.

А затем, перед Юлией вдруг выпорхнуло нечто, от чего металлическое тело застыло в страхе. Это была Ксюша Петрова, которая смело загородила ей путь, и в глазах её ярко читалось то, насколько она скучает по Юлии, и насколько правило пяти метров больше не в силах её удержать.

- Юль, ну блин … - неуклюже выпалила Ксюша, размахнув ручками так, будто ей не хватает уже кислорода, и ей срочно, сию секунду нужно изменить не только саму Юлию, но и весь этот окружающий воздух. Как же одномоментно и Ксюша, и Юлия будто впали в одно состояние. И Ксюша стала настойчиво приближаться к Юлии вплотную, совсем уже себя не контролируя, и не просто приближаться, а будто пытаясь прыгнуть ей в объятия; в этом резком порыве ей так и не терпелось дать пощёчины этой металлической щеке, - пускай и дырявой, - чтобы Юлия очухалась, пришла в себя и стала прежней.

- Отстань от меня. – послышалось тихо от Юлии, которая старательно прятала череп, держа максимально низко и в бок. Похоже, её глазницам было больно не столько от Ксюши, сколько от её желания наконец коснуться и приобнять ту настоящую Юлию, - и это желание девочки сейчас носилось в сантиметрах от черепа Юлии, и она резко бросала взгляд то направо, то налево, будто пытаясь отмахнуться от назойливой пчелы.

Но Ксюша не собиралась сдаваться, что было видно по её грустным и при этом горящим глазкам; а также было видно ещё яснее, что головушка её уже до конца не соображает, и тело само порывается к Юлии.

- Отстань. – повторила Юлия, но от боли фраза прозвучала неровно, будто у неё вдруг появился кашель.

- Я хочу с тобой. – прозвенела Ксюша.

Уже буквально в шаге от Юлии, Ксюша сделала свой последний лихорадочный прыжок, и затем остановилась, и тело её стало будто плыть на месте, и её тёплая рука сама потянулась вперёд, также плавно, и тогда ладонь коснулась обгоревшей груди Юлии, и пальцы тронули край дырки на чёрном металле.

Но в этот момент, Ксюша не успела и моргнуть, как почувствовала резкую боль в груди, и такой удар, будто в неё на лету впечаталась чугунная плита, - чёрные костяные руки резко толкнули девочку, и чёрные костяные пальцы врезались ей в грудь в ответ.

— Я сказала, отстань! — бурей вырвалось из Юлии вместе с яростным, слепым толчком.

Из лёгких Ксюши словно вышибло весь воздух и её хрупкое тело отбросило назад, и она упала навзничь, не успев подставить руки. Спина и затылок с глухим стуком встретились с холодным школьным линолеумом. От этого удара в голове Ксюши разлился глухой шум и в глазах на секунду потемнело. Она попыталась сделать вдох, и потом, вместе с первым судорожным глотком кислорода, пришла настоящая боль, и болел не столько ушибленный затылок, сколько разрывающееся сердечко.

Из глаз Ксюши брызнули горячие слёзы, и чуть не обожгли ей щёки; это был не просто плач - из её груди вырвался надрывный, детский, задушенный хнык. Одной рукой она инстинктивно держалась за ушибленную грудь, а вторая рука помогала ей приподняться. Ноги не слушались, подошвы скользили, но она упорно, вслепую бросилась назад, где стояла Екатерина Гусева, которая уже чуть присела, чтобы встретить её. Налетев на женщину, Ксюша не просто обняла её, а вцепилась в неё, как в единственный спасательный круг посреди тонущего мира, и уткнулась лицом куда-то между её лопаток, сжав пальцами ткань её одежды и продолжив плакать ей в спину.

***

Пожарная сирена взревела в школе имени Пушкина, и по всей школе началась суматоха.

- Ложна Тревога! Ложная Тревога. – уже летел на первом этаже голос Екатерины Гусевой.

Она пыталась утихомирить бурлящий поток учеников, которые толкались в коридорах то ли от страха, то ли от веселья. Вся растерянная, еле удерживающая равновесие посреди задевающих её подростков, Гусева не знала, в какую сторону броситься и на что реагировать – на Вову, который мучительно схватился за лицо неподалёку от неё, или на старшеклассников, которые будто одновременно и испугались и обрадовались внезапной громкой пожарной сирене. Вова Савельев же стоял посреди суматохи, медленно отпуская ладони с лица. В следующий момент Гусева заметила кровь на лице Вовы. Борис Макаров оказался рядом, и тут же подбежал к Вове, схватил за руки.

- Черепаха блииин. – сжимал зубы Вова и придержал нос. – разобью её.

Секунду назад Черепаха-Скелет взлетела и врезалась своим костяным панцирем прямо ему в лицо. Чудом нос Вовы не сломался, но с двумя своими зубами он точно распрощался.

- Так, Борис, веди Вову в медпункт, быстро. – крикнула Гусева.

Кровь из носа уже сочилась на пол, голова страшно кружилась. Придерживая крупного друга, худой Борис тут же попытался потащить его в медпункт, пока тот ругался матом себе под нос.

Сам Вова выбежал недавно из буфета. Ещё недавно он сидел там, со стаканом компотом в руке, который так и не поднёс к губам, и не переставал смотреть на свой рисунок, созданный тогда на скамейке возле школы; и всматриваясь на эту живую, настоящую Юлию, нарисованную так детально, Вова поражался, - «он ли это нарисовал?». Откинувшись на спинку стула, он не просто глядел на рисунок, а ощущал его кожей, пока вместе с тем, буфет вокруг ощущался для него картонным домиком с заведёнными куклами. И чем больше он осознавал, насколько реальной получилась Юлия, тем сильнее его грудь начинала вибрировать, и будто начинал дуть странный, холодный воздух сзади на его шею; этот воздух будто подтверждал – «да, это ни твоя рука нарисовала, и это ни твоё воображение», - и Вова, продолжая чувствовать кожей, что не мог нарисовать такого сам, всё глубже погружался взглядом в черты лица Юлии. Но ещё внимательнее Вова всматривался в один небольшой дефект на рисунке: лишнюю линию в области подбородка Юлии. Эта лишняя линия была случайно оставлена Вовой тогда на скамейке, от лёгкого подёргивания руки в тот момент, когда прозвучал звонок на урок и резко выдернул его из того состояния.

И так, сидя в душном буфете и замерев со стаканом компота в одной руке, и листком бумаги в другой, он погружался в ту лишнюю линию на рисунке, на подбородке Юлии, пока наконец, в какой-то момент не поднял глаза на обшарпанную стену, когда волнения внутри заставили сделать сильный вдох. И в этот момент, взгляд Вовы словно начал проваливаться сквозь бетон. Тогда стена буфета начала плавно испаряться, а глаза Вовы постепенно излучать какую-то завороженность, всё больше и больше, пока не открылась перед ним ослепительная синева и быстро бегущие облака. В этот момент Вова физически ощутил, как оттуда, из видения, на него подул прохладный, живой ветер, - это было то самое дуновение, которое он ощущал шеей, глядя на рисунок; и теперь, сквозь этот вихрь неба и облаков, это дуновение ощущалось так, будто было соткано из самой влюблённости. Стакан с остывшим компотом выскользнул из ослабевшей руки. Буфет полностью исчез, а облака ещё быстрее закружились, сливаясь в долю секунды, и затем, проступило ЕЁ лицо, прямо из этого небесного вихря, - лицо совершенно реальное и дышащее; это было то самое лицо на рисунке, - лицо Юлии. И лицо приближалось, плавно и нежно, и Вова вдохнул её дыхание так, словно вдохнул сам запах влюблённости. Грудь Вовы больше не вибрировала, а словно плавно заливалось и холодом, и теплом. Юлия смотрела прямо на него. Её губы, как и глаза, чуть улыбались, чуть сияли, и Вова медленно подался вперёд, навстречу, не отдавая себе отчёта. И тогда, в момент, когда лицо Юлии оказалось совсем близко, он заметил на её подбородке царапину. Сложно было удержать внимание на подбородке, когда были так близки её глаза, полные любви, но Вова сосредоточился и вгляделся, - это была та самая линия, которая и была на рисунке, и была в том же самом месте, как надрез на подбородке, как странный шрам. В последний момент Вова напрягся, чтобы лучше разглядеть эту царапину, но тут же вдруг загудели его уши, и тут же Юлия мгновенно исчезла вместе с синевой и облаками, и Вову швырнуло обратно в буфет. Моргнув и оглядевшись, Вова увидел, как подростки уже переворачивали буфет, а уши его загудели и от пожарной тревоги, и от Пельменя, который орал – «Вооов, ну чё ты застыл? Бежим! Аууу».

В первые секунды в буфет влетела одна из учительниц, что оказалась поблизости, и скомандовала: - Все во двор, быстрооо!

- Вооов, блин. – уже совсем замял край рубашки друга Пельмень.

Тогда Вова наконец зашевелился, хотя и толком не соображал, что делать, и только одна мысль запульсировала в его голове – «Где Юлия?», - и тогда глаза его расширились и начали метаться по сторонам. Он выбежал из буфета, даже не успев запихнуть рисунок в карман, но тут же остановился, в надежде найти в коридоре Юлию, а Пельмень уже помчался во двор. Несколько секунд глаза Вовы рыскали в коридоре, будто совсем позабыв о том, что Юлия – Скелет, - и искали ту самую живую девушку, что приблизилась к нему в облаках; но постоянно размывали ему зрение мелькающие головы подростков и их чёрные волосы, пролетающие мимо, пока вдруг одна из этих чёрных голов не превратилась в костяной панцирь, бахнув ему в челюсть. Тогда Вова уронил листок с рисунком, закрыв ладонями своё искажённое от резкой боли лицо.

Теперь весь кружащийся Вова придерживал нос, а кровь всё равно капала по всему этажу, и с помощью Бориса доходил до медпункта. Но перед тем, как зайти туда, и Борис и Вова на секундочку остановились и встали, как вкопанные, когда перед ними проскакала возбуждённая девочка с громкими возгласами:

- Это Юлияяя! Она нажала на кнопку. Это Юлия!

И девочка знала, о чём кричала, ведь она сама стала свидетельницей этого. Совсем недавно, когда большая часть подростков была скоплена в буфете, девочка проходила где-то в тихом углу коридора. Она ходила, чувствуя какую-то неестественную тишину, и это заставило её чуть замедлиться, и чуть внимательней смотреть по сторонам. Тогда она заметила Юлию. Чёрная металлическая фигура стояла у стены, чуть в тени. Девочка застыла на месте, заметив чёрный металлический палец на пожарной кнопке. Глаза девочки расширились при виде уже откинутой крышки; голова говорила ей – «это просто кнопка, какая-то сигнализация будет, если нажать», - а лёгкая дрожь в теле говорила ей, - «если этот чёрный палец сильно нажмёт туда, я сгорю». На секунду девочка перестала чувствовать себя в коридоре, - слишком большими стали чёрный палец Юлии и чёрная кнопка на стене; соприкасались две черноты, и видя это так крупно, девочка заметила, что Юлия будто слегка скользит по поверхности кнопки, словно чуть лаская там перед заветным нажатием. Юлия стояла, замерев и лаская пожарную кнопку также, как и некогда стояла и ласкала кнопку в лаборатории, - тогда она ласкала кнопку, предназначенную для отключения её самой, и стоя там, мечтала об этом, зная о невозможности этого. Теперь же она ласкала другую кнопку, мечтая о том, чтобы – сжечь. От её желания, в воздухе вокруг Юлии, казалось, физически всё сильнее ощущался тяжёлый, удушливый зной, словно от раскалённой печи, и из пустых глазниц безмолвно изрыгалась слепая, яростная жажда - сжечь этот коридор, эти парты, эти стены, и самое главное: всех этих дураков. В её заклинившем сознании этот жест уже запускал очистительное, ревущее пламя, и она думала о том, как школьные стены покроются весёлой копотью, как пламя слижет побелку, а кричащие от ужаса подростки в буфете начнут задыхаться, плавиться и чернеть, обретая её собственную безупречную форму. Она хотела, чтобы с ними произошло тоже, что произошло с ней в торговом центре, и представляя это в детальности, и видя тот весёлый гудящий костёр, она совсем позабыла и о Гусевой, и о Борисе, и о Ксюше; она тихо смаковала это так остро, что от её неподвижной металлической фигуры веяло такой концентрированной, сухой злобой, что девочке на мгновение показалось, будто в горле запершил фантомный дым. И тогда, сглотнув подступивший к горлу ком, девочка сделала осторожный шаг назад и тихо, срывающимся голосом спросила: — Ты чё делаешь?.. Пожара же нет.