Ожившие по ошибке

Перенесёмся в солнечную квартиру Ксении Петровой, пахнувшую свежей краской и чем-то неуловимо радостным. Ксюша влетела домой после короткого учебного дня, и так, будто это ветер принёс её; она влетела с двумя портфелями, с раскрасневшимися щеками и с тем особенным блеском в глазах, который бывает, когда наконец-то оказываешься там, где тебя ждут; она прибежала быстро, почти не касаясь ступенек, потому что в квартире шёл ремонт. Ксюша так хотела присоединиться к родителям ещё и потому, что ей просто хотелось быть подальше от проклятой школы имени Пушкина, где в каждом коридоре, за каждым поворотом и в каждую секунду можно было стать жертвой этой сумасшедшей Черепахи-Скелета, тем более что уже дважды металлический панцирь больно ударила её по ноге, даже оставив тёмные следы на джинсах, как какие-то метки.

— Ксюшенька, уже пришла? — улыбнулась мать Виктория с большим валиком в руке. Краска на валике переливалась в солнечных лучах и от этого улыбка Виктории казалась ещё светлее. — Мы уже к твоей комнате приступили, милая! — И тут её взгляд зацепился за второй портфель. — А это чей?

— Это Бори, он забыл, на скамейке. — Ксюша выбросила оба портфеля у двери.

— Ну а что ты хотела? Такой писатель бытовые мелочи не замечает, — с улыбкой проговорил Олег; потом отложил кисть, будто сбросил с плеч всю серьёзность мира, и победно посмотрел на пустой угол комнаты, на то самое место, которое ждало своего чуда. Он заговорщически подмигнул дочке, и в этом подмигивании было столько мальчишеского азарта, столько предвкушения, что ножки Ксюши будто оторвались от пола. И отец с удовольствием сказал:

— Вот закончим ремонт и поставим тебе сюда настоящий «Пентиум Четыре»! Представляешь? Это не просто компьютер — это космический корабль! Там внутри стоит такой процессор мощный, как мотор гоночной машины, игры будут летать быстрее чем успеешь моргнуть, а все человечки в них станут совсем как живые. Будешь самой крутой в классе!

И заметив, как Виктория чуть строго приподняла бровь, Олег тут же весело добавил:

— Ну и для дела, конечно. Никаких больше библиотек и писанины от руки, дочка на нём все рефераты для школы за пять минут напечатает!

В этот момент в комнату влетел мальчик Артём, самый близкий друг Ксюши со двора, который сегодня с радостью согласился помочь с ремонтом, - хотя, если быть честным, он пришёл не столько ради ремонта, сколько ради Ксюши, ради того, чтобы видеть, как она улыбается, как её глаза загораются, когда она что-то рассказывает, как она смеётся над его неуклюжими шутками. А услышав про «Пентиум 4», сердечко Артёмчика забилось сильнее, - теперь он только и будет думать о том, как бы почаще попадать в эту чудо-квартиру.

— Ксюшшш, здорова! — до ушей улыбнулся Артём.

— Ну всё, команда в сборе! — во все зубы улыбнулась мать.

Мать Ксюши сегодня была в отличном настроении, но что интересно, - отец тоже. Да, после всего случившегося, после падения бизнеса со «Скелетиками», после трагедии в торговом центре «Охотный ряд», сегодня Олег держал кисть с краской так, словно только-только женился и переехал сюда с женой, словно начинал новую жизнь, а в лице его впервые за долгое время прослеживалась какая-то мальчишеская шалость. Похоже, Олег сегодня стал лёгким и приземлённым, сбросил с плеч тяжёлый груз, который столько времени тянул его вниз. Удивительно, как он сумел так быстро измениться, словно от прежнего голодного бизнесмена не осталось и следа, словно вся история со Скелетиками была лишь весёлым приключением, которое теперь стоило вспоминать только с улыбкой и с лёгкостью, даже несмотря на то, что звёздные Скелетики сгорели, оставив после себя лишь пепел и воспоминания.

А какая радость стояла на лице Олега от нового музыкального центра! Только-только купленный, он сейчас надрывался на подоконнике, посреди этого хаоса из стремянок, банок с краской и разбросанных газет. Вся семья смотрела на него с такими широкими глазами, будто – вот оно, счастье, именно в этом серебристом корпусе, в этих деревянных колонках и в пульсирующих зелёных полосках эквалайзера. И теперь золотистая дымка посреди комнаты будто олицетворяла ту лёгкость, беззаботность и веселье, которыми была залита эта комната и весь процесс ремонта. И вот уже испачканная краской Ксюша, с носом, перемазанным побелкой, с волосами, разлетающимися в разные стороны, понеслась куда-то, нырнула к тумбочке, вытащила оттуда диск с рекламной песенкой «Скелетик Я» и прибежала обратно, и сияя, громко заявила:

— Я ставлю «СКЕЛЕТИК Я»!

И ни капли негатива, ни тени плохих воспоминаний не последовало ни у кого. Наоборот, глаза Олега тоже загорелись, словно именно эта песенка из некогда культовой молодёжной рекламы йогуртов и творожков должна была первой прозвучать на новом музыкальном центре, - других вариантов и быть не могло. Серебристый корпус музыкального центра был наспех прикрыт газетой от брызг краски, огромный неоновый дисплей уже бешено пульсировал зелёными полосками эквалайзера, а деревянные колонки казалось дрожали от нетерпения, готовые выдать плотный, качающий бас.

- В конце концов, надо помнить, что мы всего лишь небольшие Скелетики! – произнёс Олег, улыбаясь и обнимая жену.

И как только прогремела песенка, комната будто наполнилась не просто звуком, она наполнилась историей, той самой сумасшедшей популярностью «Скелетиков», которая вспыхнула в стране так ярко и так неожиданно, и которая стала такой именно благодаря Олегу. Вся история зазвучала через эту простую, лёгкую мелодию — история короткая, но такая яркая и незабываемая. И если бы сейчас в этой комнате появилась черепаха-скелет, она бы тут же превратилась в ту самую черепаху-пулю и сама бы отбивала ритм по стенам. А стены и правда уже тряслись, словно танцевали этим солнечным днём так же беззаботно, так же самозабвенно, как и Ксюша, размахивающая волосами на огромной скорости, и как влюблённый дружочек Артёмчик, который старался не отставать от Ксюши и при этом выглядеть как можно круче, и как мать Виктория, которая, не выпуская из рук валика, кружилась по комнате, будто исполняла какой-то свой, только ей понятный танец, и как отец Олег, который корчил из себя сумасшедшего рок-гитариста в забавной кепке из газеты, показывая Ксюше, как он играет на своей воображаемой гитаре.

Они танцевали на расстеленных на полу газетах, громко пели: "Скелетик я, нет он, нет я ..." - и поднимали в воздух облачка известковой пыли, которые тут же превращались в золотистую дымку. Ксюша кружилась всё быстрее, её волосы уже развевались как флаги словно на всю квартиру, а Олег продолжал изображать соло на невидимой гитаре, забыв обо всём на свете, и дёргая воображаемые струны с такой страстью, будто от этого зависела судьба мира.

И так они танцевали, кружились, прыгали, включив рекламную песенку так громко, что теперь, казалось, тряслась не только их квартира, но и всё здание целиком.

И только лабораторная самого создателя Скелетов, покойного Ивана Ивановича, дрожала когда-то точно так же, когда он включал Хачатуряна на полную громкость.

Такие же солнечные лучи и такая же пыль, как и в квартире у Ксюши Петровой, кружились в протараненной квартире, находящейся высоко-высоко, на последнем этаже высотного здания. После того, что здесь устроили Борис Макаров и Скелет-Юлия, эта квартирка теперь лишь отдалённо напоминала жильё; это был какой-то след бури, застывший в обломках мебели, в трещинах на стенах, в осколках стекла. Но среди этого хаоса теперь стояла та же радость, что и у семьи Ксюши, — только здесь она была другой, не громкой и не ликующей, а тихой, почти невесомой, словно боялась спугнуть только что обретённое облегчение, и лёгкость здесь была не просто освобождающей, а спасительной, потому что вернулась Юлия; вернулась та самая, прежняя, хрупкая, живая девушка, спрятанная под металлом. Из-под кружащей пыли, в солнечном луче, на Бориса теперь смотрела она. Синие глаза Бориса, уже без очков — и, кажется, сама судьба позаботилась о том, чтобы они сломались, чтобы ничто больше не мешало ему видеть, — теперь созерцали её, настоящую, и её доброту, её смущённую улыбку, её стыдливо опущенные глазницы, в которых пряталась вина за всё содеянное. Борис смотрел в эти глазницы так, словно видел те же голубые глаза. Конечно, прикосновения Юлии к ранам на теле Бориса напоминало ему, что она всё же Скелет, но даже металлические пальцы её ощущались теперь настолько мягкими и хрупкими, что Борис сам боялся резких движений, будто вдруг мог навредить или сделать больно. И Борис не переставал улыбаться, хоть на его лице были одни ссадины и следы крови. Порезов было так много, что его улыбка почти терялась в этом кровавом узоре. Но он улыбался, как никогда раньше, и в первую очередь улыбались его голубые глаза, потому что улыбаться лицом было больно. Он стоял, полуживой после драки с железом, и ловил каждое движение Юлии, каждый робкий жест, словно восхищаясь их плавностью и нежностью. А Юлия тем временем отыскала свой выброшенный куда-то парик, подобрала разбросанную одежду и снова оделась. В первый момент, когда они с Борисом огляделись вокруг, они только рассмеялись, и как-то нервно, облегчённо и немного безумно. Не осталось целым совсем ничего, и они решили присесть на пол и облокотиться на то, что осталось от стиральной машинки, на этот покосившийся, изуродованный остов. Но перед этим Юлия кое-что сделала. Она подошла к протараненному холодильнику, потянула на себя его искривлённую дверцу, посмотрела на этот хаос внутри, на перевёрнутые полки, на разбросанные продукты, и вдруг заметила помятую бутылку соуса-кетчупа. В этот момент её глаза загорелись озорным огнём, она сразу вспомнила тот случай в квартире учительницы Екатерины Гусевой, когда случайно брызнула на себя кетчупом, а потом, смеясь, сказала: «Екатерина Сергеевна, ахах, посмотрите, я в крови!». И теперь Юлия с тем же энтузиазмом и с той же детской непосредственностью схватила бутылочку. Чёрный черепок с дырками отвернулся от кривого холодильника и игриво повернулся к Борису. Юлия демонстративно подняла бутылку, улыбнулась и, прежде чем Борис успел что-то сказать, со словами - «сейчас сравняемся!» - сжала её.

Красный соус брызнул, как салют. Он покрыл её кости и череп, просочился в пробоины, в каждую дырочку.

— Вот! — торжественно выбросив пустую бутылку, Юлия широко раскинула руки. — Мы оба в крови, так что это была честная драка, ахах!

— О да, очень честная, — шутливо засмеялся Борис. — Хорошо, что я плохо вижу.

А сейчас, когда Борис и Юлия, оба теперь израненные и окровавленные, сидели на полу, облокотившись на разнесённую вдребезги стиральную машинку, они выглядели совсем как мальчишка и девчонка, для которых весь мир — лишь забавная игра; а перед ними - то самое окно с несколькими уцелевшими горшками цветов — и оттуда на них красиво ложился солнечный луч. И особенно этот луч ложился на листок бумаги в руках Юлии. Она не переставала очарованно смотреть на рисунок Вовы.

— Я такая, блин, красивая — говорила она с удивлением и с радостью, отбрасывая свой черепок назад, глядя наверх, потом снова на рисунок, потом снова наверх, будто не могла поверить в то, что видит. — Но это точно я? Он точно любит? Он так и сказал? А кстати, что за линия у меня на подбородке, вот тут?

— Любит-любит, — тихо, с тёплой улыбкой отвечал Борис. — А насчёт линии ... Я тоже не понимаю. Может, спрошу у него, почему так нарисовал. Юль, неужели не замечала, как Вова на тебя смотрит? Неужели не чувствовала?

— Да нет ... — задумчиво отвечала Юлия, и в этом «нет» было столько растерянности и столько удивления, что кто-то мог видеть в ней не только Скелета, а девушку, которую можно любить. — Хотя знаешь, Екатерина Сергеевна как-то тоже говорила, я помню, что якобы в день Планетария он глаз с меня не сводил.

И говоря это, Юлия вдруг начала громко хихикать:

— Боже, Екатерина Сергеевна почти так же протаранила свою квартиру, знаешь? Вот прям так же.

— Правда?

— Да, я у неё в гостях была, сама видела. Правда, потом Екатерина Сергеевна так убралась там, что ...

— Что хозяевам этой квартиры такого точно не светит, — со смехом перебил Борис. Потом, чуть посерьёзнее наклонил голову. — Я только не могу понять, как ты отсюда их прогнала и ...

— Это вообще умора, — снова рассмеялась Юлия. — Я постучалась, они открыли, увидели меня и чуть не заорали. Но я так сразу сказала: «Тихо!» — и сказала, что я из могилы вышла, что я труп. Блин, сама не знаю, почему так сказала. Но они сразу в шоке унесли ноги, хотя женщине стало плохо и её пытались на руках спускать. Насколько я расслышала, у них дочь погибла два года назад, и они кажется решили поехать проверить, на месте ли труп, что может я их дочь, которая вышла из под земли и пришла ... В общем, сошли с ума на месте.

Борис поднёс к губам разбитую чашку с апельсиновым соком — бутылка сока вылетела из холодильника во время драки. Одновременно в ужасе и весело, он сделал глоток, будто пил не сок, а саму эту нелепую, сумасшедшую реальность.

— То есть в любую минуту они вернутся, да ещё и может с полицией, и увидят, что от квартиры ничего не осталось, а мы тут с тобой сейчас сидим и не спешим. — произнёс он, и в его голосе прозвучала не тревога, а какое-то отчаянное, почти лихорадочное веселье.

— Именно так, — похихикала Юлия.

— Но я не унесу отсюда ноги, пока ты не скажешь кое-что, — после паузы проговорил Борис. Его голос стал тише, будто он боялся спугнуть момент. — До того как сюда прийти, я задал тебе мысленный вопрос, а потом почувствовал что-то вроде: «Хочешь узнать, найди меня».

- Реально? – удивилась Юлия.

— Да. Хочешь, ещё раз задам этот вопрос?

— Да.

— Когда в буфете ты говорила, что я могу стать новым Булгаковым, это были твои мысли? Или просто ты у себя в базе посмотрела, как нужно вести себя с талантливым учеником, и исполнила инструкцию?

И тут Юлия медленно, задумчиво легла на пол, и её глазницы застыли на цветах на подоконнике, которые каким-то чудом пережили весь этот хаос. Полминуты она лежала молча, уставившись туда, будто в тех лепестках была спрятана какая-то важная истина. Потом прозвучал её ответ, - тихо, искренне, без прикрас:

— Борь, я делала это по инструкции, да. Но я помню, что ни от каждой инструкции глубоко внутри возникало приятное ощущение. А тогда оно возникло. Откуда? Я не знаю, но я точно помню, что возникло. Тогда я боялась даже думать в эту сторону. А теперь ... теперь мои ощущения и есть моя инструкция.

Юлия тихонько приподнялась, и в её движениях появилась какая-то новая, осторожная уверенность. Она увидела, как голубые глаза Бориса засветились благодарностью за этот ответ, и снова посмотрела на листок в своих чёрных металлических пальцах — на рисунок Вовы, на те неуклюжие сердечки и на слово «Юлия», выведенное дрожащей рукой.

— И я хорошо помню, как Вова как раз тогда бросил в меня банку кока-колы и пожелал, чтобы я ...

— Не будем вспоминать, что он пожелал, — мягко перебил Борис. — Это был не Вова. Вот он, Вова, настоящий — тот, кто нарисовал тебя и влюблён в тебя.

— Борь, он мне это скажет? — в голосе Юлии прозвучала такая хрупкая надежда, что Борису захотелось обнять её.

— Скажет, — ответил он, нежно проведя пальцем по искусственным волосам Юлии. — Ну ладно, идём, пока нас тут не схватили, а то тогда Вову вообще не увидим. Кстати, я совсем забыл: где Таня, Гоша, Дима?

— Ох, да, точно! — выпалила Юлия.

И оба встали и быстренько побежали к выходу.

Скелет-Георгий, стоя прямо у входа в научно-исследовательский институт, некоторое время не двигался. Его улыбающийся череп, покрытый пятнами грязи, которая теперь казалась не уродством, а знаком пережитого, был обращён к рисунку черепахи в очках. Череп улыбался рисунку с благодарностью, с облегчением и тихой радостью, и черепаха в очках улыбалась в ответ.

Первым Георгия заметил уборщик Азамат. Он как раз чистил пол и привычно посмотрел в окно, и тогда, не сдержав эмоций, он громко крикнул на весь институт, словно вдруг явился потерянный родственник спустя десятилетия, и тут же вылетел из здания, едва не поскользнувшись на мокром полу.

Даже грязь на металле Георгия не остановила Азамата, когда он подбежал и крепко обнял Скелета, не думая ни о грязи, ни о металле, ни о том, что кто-то может их увидеть. Потом, не отпуская Георгия, отвёл его к шлангу, который лежал неподалёку, — к тому самому шлангу, из которого когда-то весело поливала свою ножку Скелет-Татьяна.

Азамат празднично схватил шланг, и из него хлынула вода, свежая и прохладная, сверкающая на солнце. Он стал радостно обливать и себя, и Скелета-Георгия, смывая не только грязь, но и усталость, страх, и всё то, что накопилось за эти тяжёлые дни. В этот момент Азамат был похож на ребёнка, не просто поливая Георгия, а широко и игриво размахивая шлангом.

— Ох, а что с Кириллом будет, а? Он же, бедный, всю ночь и утро мучился, искал вас, а сейчас ни за что не разбудишь ... — улыбаясь во весь рот, говорил Азамат, очень быстро брызгая водой себя, то Георгия; и сколько жизни было в его глазах, когда уже с мокрыми волосами, освежившись, он удовлетворённо бросил взгляд на небо. Знал бы Азамат, как он сейчас был похож на жителей Урарту из романа Бориса, устроив настоящий Вардавар у научно-исследовательского института.

Когда же Скелет-Георгий вошёл в лабораторную и увидел крепко спящего Кирилла, он лишь тихонько подошёл, присел на пол рядом с диваном и положил свой чёрный череп ему на плечо. И Георгий сидел так долго, не шевелясь, слушая его дыхание и оберегая его сон.

Глава 29. Летающие кости

Как же стремительно полетела Скелет‑Юлия на Екатерину Гусеву в коридоре этим утром, в тот самый миг, когда только‑только переступила порог школы, и воздух здесь ещё пах ночной прохладой, смешанной с привычным запахом мела и старых учебников.

Все четверо Скелетов вернулись в родную лабораторию задолго до полуночи. Они провели всю ночь с Кириллом и Азаматом, сплетали из разговоров, неловких извинений и тяжёлых признаний тонкую, но прочную нить.

— Азамат, ну простите меня, я просто… — Кирилл, сжимая в руке стаканчик с пивом, никак не мог найти нужные слова, которые смогли бы передать, как ему горько от того, что он толкнул Азамата.

— Кирилл, родной, ну ты чего? — громко и весело произнёс Азамат и сразу же, не раздумывая, обнял его, прижав к своему плечу так крепко, словно хотел передать через это объятие всю свою нехитрую, но надёжную мудрость, и его глаза сияли той самой добротой, которая не требует объяснений, не ждёт оправданий. - С этими оборванцами кто с ума бы не сошёл? – говорил он, бросая свои тёплые глаза на Скелетов. - То под пожар попадут в этом самом торговом центре, то сбегут бог знает куда… Ох, давно я вот так ночью не сидел… Не молодой уже …. Жаль, заранее бы знал что так вот соберёмся, такой бы плов вам сделал …

А уже ближе к утру, когда закончился этот своеобразный пир у маленького столика в лаборатории — с остатками бутербродов и пустыми бутылками пива, и бесконечными историями, которые то смешили, то заставляли сжиматься сердце, — Кирилл наконец полностью успокоился и с лёгким сердцем отпустил Скелетов в школу.

И какой же ажиотаж поднялся в школе имени Пушкина, когда четверо Скелетов шагнули в родные стены! Казалось, само здание вздрогнуло и проснулось, отзываясь на их появление. Многие школьники и школьницы встретили их восторженным гамом, они толпились вокруг Скелетов, не давая им проходу, набрасываясь с вопросами, смеясь, толкаясь локтями, стараясь хоть на секунду оказаться ближе. Они вели себя почти так же, как в тот день, когда Скелеты впервые вошли в школу в качестве звёздных Скелетиков из рекламы.

— Блин, Гоша, где вы были?! — кричал мальчишка, и его глаза горели от адреналина, ведь это же так прикольно — вернулись пропавшие!

— Тань, вы чё там делали на улицах? Напугали всех? Вас узнали хоть? — с энтузиазмом выкрикивали другие, и в их голосах слышалась почти зависть к тем приключениям, которые выпали на долю Скелетов.

Да, похоже, всех интересовало только одно: сколько людей в городе они напугали своим обугленным видом и узнали ли в них тех самых звёздных Скелетиков, которые когда‑то мелькали на экранах и плакатах.

Но среди этого шума была одна сцена, которая застыла вне суеты. Екатерина Гусева, стоя в коридоре, обнимала чёрный черепок Юлии так, как никогда раньше. В этом объятии не было ни учительской строгости, ни попытки что‑то исправить или объяснить, а только чистое, отчаянное желание удержать, защитить, вернуть то, что едва не было потеряно. И застыв в этом объятии, они оба совсем забыли, где находятся, забыли про гул голосов, про то, что на них смотрят. А смотрела почти вся школа — ученики, учителя, даже директор Семён Козловский, стоявший чуть в стороне, с тем самым своим фирменным багрянцем на щеках и лёгкой, чуть растерянной улыбкой, будто он сам не знал, радоваться ему или тревожиться.

— Екатерина Сергеевна, проститеее… — шептала Юлия, сильнее прижимаясь черепком к груди Гусевой, и её голосок дрожал от всех невысказанных страхов, боли и чувства вины.

— Что ты, Юлечка — нежно шептала в ответ Гусева. — Всё, всё!

А грудь Екатерины словно становилась горячее с каждой секундой, будто в ней разгорался тихий, но сильный огонь, и она прижимала черепок всё сильнее, пока перед её внутренним взором проносились воспоминания о Юлии — о её упрямстве, о её смелости, о её ранимости, о тех моментах, когда она, несмотря на всю свою броню, оставалась просто девочкой, которой нужна была поддержка; эти воспоминания мелькали, как кадры старой плёнки, один за другим, и каждый из них был бесценен. Юлия впитывала это тепло каждой своей дырочкой на черепе, каждым миллиметром металла, будто пыталась запомнить это ощущение навсегда, чтобы потом, когда снова вдруг станет холодно и страшно, доставать его из памяти.

А в это же время Черепаха‑Скелет начала дико летать по коридорам с самого утра, как и обычно. Её металлический панцирь всё ещё со свистом рассекал воздух, отскакивая от стен, а порой переворачивая стулья, заставляя всех, кто не успел спрятаться, вжиматься в углы. Поэтому вскоре большинству пришлось оторваться от сцены объятия Гусевой и Юлии, разбежаться по кабинетам и быстренько захлопнуть за собой двери.

— Эээм, щас Черепаха ударит… — бросил один из мальчиков, глядя на Гусеву с призывом последовать за ним, и не дожидаясь ответа, бросился прочь, едва не сбив с ног кого‑то из младших.

Но Гусева и Юлия всё стояли, замерев в объятии, дыша друг другом и совершенно наплевав на то, что Черепаха‑Скелет может их задеть. Черепаха‑Скелет несколько раз пронеслась в их сторону, но, как ни удивительно, ни разу их не задела. Один раз она пролетела так близко, что волосы Гусевой взметнулись в сторону, как от сильного ветра, настолько стремительно и мощно металлический панцирь просвистел буквально в сантиметрах от её головы. Но Гусева даже не дрогнула и не отвела взгляда, она была вся поглощена этим объятием, этим родным, бесценным черепком, который, казалось, действительно плакал ей в грудь.

В этот момент только немногие оставались в коридоре и наблюдали за этим объятием до конца, не боясь Черепахи‑Скелета. Из‑за угла выглядывали Ксюша Петрова, в глазах которой шла какая-то борьба, и Борис Макаров, которому Ксюша только что вернула его портфель. Обида за тот толчок Юлии всё ещё сидела в Ксюше глубоко, царапая изнутри. Но, ясно почувствовав издалека ту самую, прежнюю Юлию, Ксюша не выдержала. Она побежала, и в её груди билось одно‑единственное желание: обнять, сказать «я рада, что ты здесь».

— Юююллльь… — выкрикнула Ксюша.

И тут же, оторвавшись от груди Гусевой, Скелет‑Юлия буквально сорвалась с места и набросилась на Ксюшу, прижав её к своей металлической груди так крепко, что Ксюша задрожала всем телом, и тут же хлынули слёзы из её глаз от того, как сильно в этот миг схлестнулись в ней обида и радость. Слёзы капнули прямо в обугленные дырочки на груди Юлии, будто пытаясь заполнить собой каждую чёрную впадину, смыть с них следы той ярости, что когда‑то толкнула Юлию на тот жестокий поступок.

А Гусевой теперь оставалось только стоять и также ронять одну тихую слезу за другой, наблюдая эту картину перед собой.

— Прости, Ксюш, я вообще ничего не соображала, когда толкнула… — шептала Юлия, гладя голову Ксюши; её металлические пальцы едва касались волос Ксюшеньки.

— Да ничё, я так рада, что ты вернулась, — всхлипывая, отвечала Ксюша. Она не просто прижималась к Юлии, она будто дышала через каждую дырочку в её груди, вбирала в себя этот запах металла, гари и чего‑то неуловимо родного, что не могло исчезнуть даже под слоем копоти и стали. И с каждым вдохом её плечи опускались, напряжение уходило, и Ксюшенька согревалась изнутри.

А чуть дальше, совсем притаившись в полутени у стены, наблюдал за происходящим Вова Савельев. Но Вова стоял странно, слегка покачиваясь, будто пол под ним был не твёрдым покрытием школьного коридора, а палубой корабля в шторм. Его рука крепко вцепилась в стену. Губа и нос Вовы почти зажили после удара Черепахи‑Скелета, но он всё ещё стеснялся улыбаться, пока новые зубы не отросли.