Ожившие по ошибке

И самое интересное: Черепаха-Скелет, каждый раз взлетала, как только Скелеты показывались в коридоре, и будто старательно пыталась их задеть, но каждый раз почему-то пролетала чуть мимо них; удивительно, она свистела казалось в паре миллиметров от их металла, и всё никак не могла их коснуться.

- Так, сейчас к директору пойдёшь, - а ну отошёл от Тани! – строго произносила учительница в коридоре, видя как решил изобразить из себя чуть ли не клоуна один из подростков; он, честно говоря, своими движениями напоминал обезьянку, - приплясывал, маша руками, рядом со Скелетом-Татьяной, когда та молча, опустив череп, проходила в коридоре, и шла вплотную к стене, словно пытаясь слиться с рельефом стены, надеясь на невидимость. Но мальчик, хоть и вёл себя некрасиво, но искренне не мог победить в себе эту грызущую тоску по своим кумирам, по своим Скелетикам. Он так хотел, чтобы Таня вернулась … А может это не она, может прислали других роботов?

- Блин, Дим, ну ты чего не смотришь … ау …! – а это был голосок Ксюши, которая носилась рядом со Скелетом-Дмитрием в буфете, умудряясь и кружиться рядом с ним, и сохранять дистанцию. Но Дмитрий не реагировал. Он сидел, направив свои глазницы в стол, - и всё! Весь буфет так и перешёптывался. Буфетчицы также сделали несколько попыток заговорить со Скелетом-Дмитрием, но безуспешно. В какой-то момент, одна из буфетчиц, прямо как учительница, резко и громко обратилась к подросткам, когда те не переставали разглядывать дырки на Дмитрии: - «так, хватит смотреть, это что такое?».

Что же касается Бориса, то он предпринял лишь одну попытку заговорить со Скелетом-Юлией, и сделал это во дворе школы. На короткой перемене, Борис завязал на себе синий галстук «Продлёнка Гусевой», который всё ещё у себя хранил. Он вышел во двор, подошёл к ближайшему дереву за скамейкой, недалеко от входа. И теперь он ждал Юлию, облокотившись спиной к стволу дерева, сунув руки в карман, и его синий галстук уже легонько покачивался под дуновением ветра во дворе, словно собираясь приглашать к себе Юлию. Лицо Бориса было спокойным, и искренним. Его чуть холодные, внимательные глаза за очками, и не напряжённая поза говорили о том, что он не собирается на неё давить, не собирается добиваться общения, - он только протянет ей руку, только задаст искренний вопрос. Вскоре Скелеты показались у входа. Они вышагивали, по-прежнему пряча свои костяные лица, и держась очень близко друг к другу. Опущенный череп Юлии будто был втрое тяжелее её тела, - но кажется, череп уловил направленный на неё взгляд Бориса, почувствовал, что ходит под прицелом пронзительных глаз из-под очков. Тогда Юлия замедлила шаг, и сразу же приподняла свои глазницы именно на Бориса, будто зная заранее, где он стоял. Но металлические плечи сжались ещё сильнее, она стала похожа на провинившегося ребёнка, который обязан объясниться. Глазницы Юлии так и остановились на зовущем её синем галстуке, пока наконец ноги сами не понесли её в сторону той скамейки и того дерева, который показался ей каким-то отдельным от двора, тайным мирком. А Борис продолжал спокойно смотреть, своим глубоким взглядом, и Юлия почувствовала, что на неё смотрит не Борис, а вся история с момента её появления в школе имени Пушкина. Тело Бориса лишь слегка выпрямилось и напряглось, в последний момент, когда Юлия была уже близко. Пока она приближалась, Борис внимательно смотрел на каждый её шаг. Затем, Юлия вдруг резко остановилась и будто металлические коленки её впали в замешательство. Борис с таким же замешательством посмотрел на её движение. Похоже, Юлия чуть нарушила правило пяти метров … Стояла неловкая тишина, и Юлия, наконец сообразив, сделала небольшой шаг назад. И грусть, словно ветер, прошёлся между ними, между этими пятью метрами. И теперь, словно все, кто были в школьном дворе, исчезли, и будто само дерево, на котором держалась спина Бориса, дало понять им двоим – «вот ваш шанс, поговорить». Но слишком стеснялась Юлия своей черноты вокруг черепа, своих дырок, и глазницы её, также почерневшие, удерживали там столько стыда, что тут же Борис ощутил резкую боль в груди и толкнул спиной ствол дерева так, что тот словно отлетел куда-то далеко. А Юлия содрогнулась синхронно с Борисом, но только сильнее начала прятать глазницы.

- ЮЛЬ! Почему … почему избегаешь? – вырвалось у Бориса, и все планы спокойствия испарились.

- Я попросила у Ксюши, твою книгу. – сказала Юлия, будто не расслышав вопрос. – я очень рада, правда.

Но Борис, после небольшой паузы, продолжил ещё более нервно:

- Юль, я знаю про пожар. Поверь, мне плевать на эти твои дыры и … как ты вообще можешь …

- Сохранил галстук? – перебила Юлия, чуть нежно, и чуть грустно.

Борис выдохнул, и почувствовал, что лучше сейчас на Юлию не давить, и взял себя в руки, чуть приглушив эмоции, и тёплым тоном спросил:

- А ты свой нет?

- Нет. – последовал чуть холодный ответ.

Но Борис продолжил оптимистично:

- Ну, не проблема, Екатерина Сергеевна вернётся и новенький попросим.

Но кажется, эти слова только вызвали волну ни тех мыслей и заставили череп Юлии снова потускнеть.

- А может красные вернём? – вдруг послышалось неожиданно от Бориса, также весело и добро.

Но Юлия уже успела поглотиться теми мыслями, которые заставили ей холодно ответить:

- Никаких галстуков, Борь.

И сказав это, она не сдержалась и зашагала от Бориса куда подальше, а Борис только проводил её взглядом, который начал недоумевать и мрачнеть.

А когда на большой перемене подростки вышли во двор, они вдруг замерли, увидев нечто знакомое. Четыре почерневшие, чуть дырявые металлические спины, шли вместе, чуть ссутулившись, и будто жалели их сами деревья. Подростки смотрели на то, как ветки листьев будто сами наклонялись к Скелетам, чтобы уронить на них слезу, а птички кружились вокруг их почерневших черепов так нервно, что будто не летали, а тряслись. Ученики школы имени Пушкина помнили, как когда-то смотрели на отдаляющиеся спины Скелетов, точно также, столпившись и замерев в школьном дворе, вплотную к зданию школы, - но тогда они видели грациозные, прямые, уверенные спины, - спины хозяев этого места; и тогда ветерок им не шумел, а затихал, чтобы не помешать их разговору, не испортить им ту чинную прогулку, и тогда солнце заливало им всё поблизости, будто простилая красную дорожку. А теперь, тёмные спины и черепа проходили сквозь серость вокруг, а ветерок лишь жалел их, пытаясь сдуть их подальше от школы, прочь от глаз.

***

На следующий день часть школы сильно оживилась, - наконец то вернулась в школу учительница Екатерина Гусева; все уже думали, что Гусева не ушибла ногу, что это какой-то обман, что она просто взяла и уехала отсюда навсегда, что засиживаться на одном месте она больше не может. Но нет, красавица учительница снова здесь, и подростки, как и сами коридоры приветствовали её так, что она сама изумилась тому, насколько на самом деле в ней нуждаются. В первые секунды, когда она шагнула в вестибюль своей безупречной фигурой, и тут же вокруг неё закружилось десяток младшеклассников, она бросила взгляд на потолок школы, слегка улыбнулась ей и негромко произнесла – «как же ты тут без меня бедный терпел». И потолок школы, как олицетворение всей школы, словно ей кивнул, - «да, уже собиралась закрыться, положить точку в этой истории, но раз уж пришла, продолжим …». Но как же изменилось выражение лица Гусевой, когда она увидела – Скелетов; и когда она увидела – Юлию, которая осторожно показалась где-то за углом, со своим чёрненьким черепом. В тот момент Гусева почувствовала, будто закружилась на месте, а потом по ней прошлась такая злость, что она тут же полетела в кабинет директора так, будто Козловский – это хулиганчик из младших классов, что ни будь натворивший. Там Гусева, угрожающе нависнув над столом, и даже сжав кулачки, вступила в фирменную словесную схватку с Козловским. Она хорошенько заставила его покраснеть, и только наконец расслабила себя в тот момент, когда Козловский объяснил, что нервничать ему и перекрикивать кого-то противопоказано врачами. Тогда Гусева успокоилась, и узнала о том, что случилось в торговом центре, и ещё получила совет от директора - по чаще включать телевизор.

Выйдя из кабинета, Гусева снова начала искать глазами Юлию. И она снова заметила её там, в углу, недалеко от буфета, будто спрятавшуюся от страшного мира девчонку. Перед глазами прошли тот день и та ночь, проведённая с ней, как маленькая, пережитая отдельная жизнь. Тогда правило пяти метров, о чём предупредил Козловский, тут же вылетело из неё. Она, сдерживая подступающую слезу, зашагала к Юлии, и тогда Юлия чуть вышла из тени, из того угла, навстречу любимой учительнице. Гусева прижала почерневший черепок к груди. Она обняла металлическое тело в дырках так крепко, что кажется, кости Юлии издали скрежет; они будто были такими хрупкими, что женщина чуть не сломала их своим объятием. Глазницы Юлии, пустые и чёрные, будто были наполнены слезами, и Гусева это чувствовала. А затем, женщина бережно опустилась на колени перед Юлией, и её пальцы заправили прядь нового парика. Гусева нежно всмотрелась в ту дырку на чуть изломанной скуле, но для её глаз эта пустота была похожа на изящное кружево; она слегка прошлась по нему большим пальцем, как по узору красивого, диковинного чёрного цветка, и словно вытирая слезу с щёчки Юлии. Потом она медленно прижалась губами прямо к этой дырке в черепе. Гусева поцеловала так, словно пытаясь своим теплом заполнить пустоту, вобрать в себя её боль и согреть остывший, обугленный металл, - и чёрный металл наконец словно чуть просветлел, чуть засиял.

- Екатерина Сергеевна … - после ещё одного молчаливого объятия, произнесла Юлия дрожащим голоском. – я … я не хочу, чтобы меня видели такой на … на Продлёнке …

- Галстуки прочь, никакой Продлёнки. – послышался и нежный, и жёсткий ответ, и будто Гусева знала уже все мысли Юлии.

Глава 57. Смерть Иваныча

- Юлечка … Юлечка … - тихо вылетало из тонких и бледных губ Ивана Ивановича.

Скелет-Юлия, вместе с Кириллом, уже была в пути, и Кирилл ехал так быстро, как мог.

В эту минуту, лёжа на диване, Иван Иванович, совершенно не узнаваемый, и потерявший свои привычные черты лица, доносил свой шёпот, свой зов, так далеко, как мог, далеко за дачу, к огромному лесу. Рядом с Иванычем больше не было дощатого стола, - его убрала дочь Люда. Дочь стояла теперь, где-то поблизости, крепко обняв себя за плечи, и вглядывалась в небо, которое было во мраке; она понимала, - отец уходит; знакомая врач Люды, недавно обследовав Иваныча, честно сказала ей, что пытаться продлить жизнь отцу, уже бессмысленно. Теперь женщина ощущала секунды, прощаясь с отцом, пока вокруг распластался серый, тяжёлый полдень, и выстроились в ряд вековые дачные сосны, уже как конвой. Людмила, вся побледневшая, над которой глухо шумели вершины этих сосен, ясно ощущала, с каждой прощальной секундой, как они медленно вытягивают последние остатки жизни и из отца, и из самой дачи, и поэтому обнимала себя за плечи ещё крепче. Людмила слышала каждый тихий шёпот отца, а шум сосен будто не перекрывал этот шёпот, а наоборот, усиливал его громкость, - и плечи Людмилы ощущали страх всё сильнее, каждый такой шёпот заставлял их знобиться.

Но в какой-то момент стало тихо, - сосны перестали шуметь, а вместе с ними пропал и шёпот отца. Глаза Людмилы посмотрели на отца, набравшись наконец смелости, - кажется, его губы успокоились, перестали звать Юлечку; и кажется, они чуть изогнулись, будто улыбаясь. Тогда Людмила почувствовала, как тело отца будто что-то проживает, и вдруг застыла от этого ощущения. И она была права: Иваныч был там, где ещё молодым и талантливым юношей, весело и энергично держал в руке стопку своих драгоценных бумаг, на которых писались и рисовались его первые научные идеи и откровения; он стоял где-то в школьном дворе, дружественно махал рукой своим товарищам, весь светлый, добрый, умный, смелый, в белой рубашке, с красным пионерским галстуком и в очках. Как же Иваныч был похож на Бориса Макарова в те годы, в той советской жизни, с той лишь разницей, что его ценили и обожали.

Улыбка Иваныча стала ещё заметней, когда вдруг, из того мрачного неба над головой дочери, просочился первый, совсем тонкий, солнечный луч. И луч света нежно упал именно на кривой, но по-прежнему гордый нос Иваныча. В этот момент, Людмила чуть ослабила крепкое объятие своих плеч, - они чуть задышали. Сверху пошло ещё больше света. Теперь всё лицо Иваныча, бледное и неузнаваемое, плавно залилось солнечным светом и теплом, и тогда стало уже узнаваемым. Глаза Людмилы наконец поймали лёгкое движение пальца отца, и наконец почувствовали его дыхание, - оно точно было, и было спокойным, нежным, и словно шло из той глубины памяти, где молодой Иваныч продолжал махать своим товарищам, рядом со школой имени Пушкина, и махал теперь в солнечном свете. Уши Иваныча теперь улавливали фразы из того солнечного кадра, - «Иван, ты нам и нашей стране роботов сделаешь, мы верим». И сам молодой Иваныч, в той советской солнечной вспышке, всё улыбался и помахивал рукой так, будто отправляя этим жестом полетать по Москве свой блестящий ум. И как завертелось всё в памяти старца, в этом светлом океане, - там появились весёлые посиделки молодости, сияющие лица друзей, гордые за себя и за своих близких, устремлённые в такое же светлое будущее.

Грудь Людмилы, которая будто улавливала историю сама, без участия головы, задышала глубже и чаще, а вокруг уже от мрачного полудня не осталось и следа, - теперь стоял чистый, солнечный и ясный день, а сосны уже будто стали легче, живее, и будто сами смотрели в будущее, несмотря ни на что. И тот огромный лес превратился теперь в солнечный мирок, и Людмила медленно, с облегчением и трепетом повернула взгляд именно туда, и лес будто теперь чуть посмеивался над ней, добро и нежно. А потом, там же Людмила заметила, как появился черепок, - это шла Скелет-Юлия, держась за руку Кирилла. Да, она была чёрненькая, с дырками на черепе и костях, но издалека, она будто светила, словно свет прорывался через неё, и даже её чернота казалась милой; если бы Иваныч мог взглянуть туда, прямо сейчас, он увидел бы чебурашку, идущую к нему, взявшись за ручку крокодила Гены. Сердце Людмилы наполнилось теплом, когда она смотрела на медленно приближающуюся Юлию, и на то, как лучи света послушано ныряли в каждую её прогоревшую дырочку, застревали там, а потом, с каждым её шагом, вспыхивали заново, и тогда казалось, будто Юлия соткана из самого солнца. И Людмила созерцала их приближение до последнего момента, пока они не остановились перед ней.

- Иди Юлечка, иди к нему. – тихо сказала Людмила, сдерживая слёзы.

Кирилл подошёл к Людмиле, тихо коснулся её плеча, и оба стали смотреть, как Юлия присаживается на край дивана. Медленно её почерневшая костяная ручка коснулась бледной, покрытой чёрными точками, руки Иваныча; чёрные глазницы Юлии смотрели неподвижно на его лицо. Металлические пальчики мягко прошлись по холодной коже, и тогда, тело Иваныча будто залилось теплом, и глаза его приоткрылись. Иваныч чуть повернул голову. Солнечный луч попадал прямо ему на очки, и он чуть напрягся, и ещё чуть отвёл лицо в сторону, и тогда сквозь стёкла очков он увидел чёрное, и при этом золотое, искрящееся лицо. Ладонь Иваныча трепетно скользнула по металлическим пальчикам, и сердце сразу узнало свою Юлечку. Словно до конца не загораживая зелёные сосны и синее небо, черепок Юлии глядел на Иваныча вместе с ними, застыв перед ним в печальной улыбке, и продолжая блестеть этой странной чёрно-золотистой смесью.

- Юлечка? – тихо, с волнением произнёс Иваныч. Как же ему не хватало сил сильнее обнять её ручку.

- Это я. – послышался нежный голосок.

Тогда, рука Иваныча медленно приподнялась, из последних сил, и его тонкие, длинные пальцы коснулись той искрящейся от солнца дырочки на её костяной щеке.

- Что с тобой сделали … - тихим, шипящим звуком выронил Иваныч.

Краешек острого пальца ощутил, как костяная щека Юлии чуть задрожала. Но секунды таяли, и Иваныч ощущал, как сосны за печальными глазницами Юлии торопят его, зовут к себе.

- Ты бережёшь свою Черепаху, милая? – из последних сил произнёс Иваныч.

- Мою Черепаху никто не смеет трогать. – последовал нежный, и уверенный ответ, - не правдивый, но тот, который Иваныч слышал в лаборатории, и тот, который желал услышать сейчас, в этот последний миг.

Последний раз пройдясь пальцем мимо глазниц Юлии, Иваныч сделал последний, глубокий вдох, наполнившись той золотой любовью, которая искрилась и нежно лилась на него через чёрные, глубокие, печальные глазницы Юлечки. Тогда, черепок Юлии медленно растворился, и приблизилось синее, светящееся небо, куда тянулись порхающие края сосен.

Глава 58. Рисунки Вовы

Скользила рука Вовы по тетрадке, выводя линии, и так бережно, будто каждая линия не рисовалась, а рождалась, прямо сейчас, в этот чуть ветреный и солнечный час, чуть подальше от школьного двора. Это сидел Вова, но его крупные пальцы сейчас, держа ручку слишком нежно, двигались так плавно и так мягко, что трудно было поверить, что это пальцы того подростка, который когда-то сжимал кулаки по поводу и без, и так и ждал случая кого ни будь бабахнуть. Весь сгорбившись своим крупным телом, он был так сосредоточен, что многие взрослые прохожие, видя его издалека, останавливались и с волнением таращились в его сторону, чувствуя всем телом, что происходит там, на этой скамейке, в том одиночестве, какая-то история; состояние Вовы будто летело к ним издалека. А история происходила, ведь Вова каждый раз отрывал свои нежные - и сейчас очень глубокие - глаза от тетради, и также глубинно и нежно устремлял их к школьному двору; но Вова не видел двора, он видел лишь Юлию. Скелет-Юлия, вся чёрненькая, стоявшая где-то в тени у дерева, ожидая звонка на следующий урок, в свою очередь устремляла своё костяное застывшее личико на ближайшее здание, на балконы и пожилых людей там; и сейчас, она была будто вся погружена в ту манящую её жизнь на московских балконах. И она, конечно, даже помыслить не могла, что в этот самый момент, Вова казалось жил только ею, её неподвижной позой под листьями деревьев. Под листьями стояла костяная фигура, но Вова не видел костей, - он смотрел на девушку, живую, утончённую, застывшую на тех балконах ни черепом, а своим глубоким, живым взглядом, способным уловить тонкости даже той небольшой - хотя для Юлии огромной - жизни, что разворачивалась словно не на балконах многоквартирного жилого дома, а где-то в другом мире. Но Юлия тянулась туда, сама будучи мёртвой. Если бы Вова смог подойти и разглядеть Юлины глазницы, он бы почувствовал, как они, абсолютно теперь мёртвые, особенно после недавнего ухода из жизни Ивана Иваныча, жадно и отчаянно пытались поймать ощущение жизни из тех балконов, от тех взрослых людей, что так шутят друг с другом, там наверху; но при этом, сейчас, влюблённый Вова как раз ловил жизнь издалека в самой Юлии, и ловил этой жизни столько, что на тетрадном листе выводилась удивительно живая девушка; рисунок получался настолько детальным, что никто и не поверил бы, что это рука не мастера, а всего лишь очарованного школьника, да ещё и бывшего хулигана. Что способна сотворить влюблённость? И как же Вова боролся с собой всё это время, понимая, что влюбился в … РОБОТА. Да, Вова уже не раз мучился по этому поводу по ночам у себя в комнате, и не первый раз он рисует Юлию, - правда прошлые рисунки выводились дрожащей и не уверенной рукой. Теми ночами, когда Вова всё же брал тетрадку в руки, вырывал листок и рисковал нанести первую свою чувственную линию, он силой заставлял себя рисовать именно кости, хоть и рука так стремилась нарисовать живое тело. От стыда, Вова прятал эти листы в портфели, запихивая в самую глубь, чтобы не дай бог мать или отец случайно не застукали эти рисунки, тем более что на многих из них рисовались ещё и сердечки, прямо над Юлиным черепом; а словом «Юлия» были исписаны все свободные места. Влюблённость усиливалась в Вове долгое время, и он с этим старался бороться, и эта борьба переходила на борьбу с рисунками на листах в клетку. Вова уже и не помнил, сколько попыток сделал на тех листах, и самое грустное: некоторые из них он даже потерял. Но теперь он чувствовал, что через эти попытки прорывался к тому главному единственному рисунку, который будет самым честным, и тогда борьба наконец прекратится. И сейчас, в одиночестве притаившись на скамейке за школьным двором, он окончательно перестал бороться. Он победил в тот момент, когда его рука нарисовала то, что рвалась нарисовать так долго: настоящую Юлию! - Юлию, которая не робот, нет, которая настоящая …

А Юлия со своими дырками на костях, всё стояла, для всех скрывшись у дерева, а для Вовы стоя на вершине. Её застывшие глазницы так и продолжали созерцать этих полных жизнью людей на тех балконах. Там суетились, шутили и балагурили, потом присаживались и отдыхали мужчина и женщины, старики с внучатами, разные семьи, соседи, которые продолжали казаться Юлии целым миром. В один момент, женщина в белом платье, - с изображениями фиолетовых ипомей, но с пустотами в центре, напоминающими дырки на костях Юлии, - села на стульчик на балконе, и так, будто легла; после того как над чем-то посмеялась с соседом на славу, она теперь с удовольствием расслабилась, с чашкой кофе в руке; она бросила свой взгляд на московское небо так, словно это ещё один её близкий друг. Потом, чуть отдышавшись от своего недавнего смеха, и поймав немного ветра на своё очень беленькое, чистое лицо, она бросила свой приятный взгляд на школу имени Пушкина; она стала медленно рассматривать школьный двор, скользить глазами по общему виду, также медленно поднося чашку к губам. Но вдруг её тело сотряслось так, что она выплеснула это кофе себе на платье, резко выпалив – «о-господи». Она заметила чёрный череп у дерева, смотрящий оцепенело на неё. Сердце женщины стукнуло, словно она увидела смерть, которая затаилась там под листьями и наблюдала за её наслаждением жизнью. Женщина схватилась за грудь, закрыла глаза и зажмурилась; она хотела ещё разок всмотреться туда, на эти жуткие глазницы, словно ловившие её состояние сквозь листья, но горячий кофе чуть не прожёг ей бёдра, и она тут же бросилась в квартиру. Но если бы женщина только увидела, как Юлия перевела свои глазницы резко в сторону и в землю, как она пожалела о том, что попалась, как срочно отвернулась с чувством вины, и как резко это сделала, будто сам стыд швырнул ей в черепок пощёчину ... Медленно ручка Юлии поднялась, и траурно коснулась своего костяного лба, и своих дырок на нём. «Что я наделала?» … - подумала она. Она набрала смелости в черепок и осторожно, со страхом посмотрела на балкон, будто одной глазницей, - но нет, той красивой, жизнерадостной женщины там уже не было. Теперь, Юлия обхватила свой череп уже двумя ладонями, и листья зашуршали так, словно сами не могли выдержать эту ненависть Юлии к самой себе. Как же она, - такое уродство, - могла испортить той женщине её этот момент? … Юлия сгорбилась, и будто начала опускаться в землю, чтобы в неё провалиться, - и в этот момент послышался звонок. Листья над Юлией зашуршали теперь по-другому, словно от радости, что эта чернота снизу уйдёт и перестанет их мучить. И звонок, слава богу, чуть выдернул Юлию из этого мгновения. Юлия быстро развернулась, одно рукой продолжая закрывать череп, и последний раз посмотрев на тот балкон, который снова был пуст, побежала в школу. В тот же момент и Вова, уже закончивший рисунок, торопился к зданию, при этом не отрываясь от Юлии и думая – «что это с ней?».

***

- Так, Юра, Вова, подойдите на минуточку. – резко вышел в коридор учитель из класса биологии, заметив проходящих мимо Вову с Юрой, которые кажется были свободны от уроков. И да, учительницы по литературе сегодня не было в школе и последний урок оставался свободным для класса Вовы Савельева и Юры.

- Ребята, как раз посидите в классе, посторожите Скелета а? я вернусь буквально через минут двадцать.

И Вова с Юрой, выдохнув от недовольства, попятились в класс, сторожить того игрушечного Скелета, которого сторожили Скелет-Юлия с Мишей в прошлый раз.

Прошло минут десять. Странная тишина стояла между Вовой и Юрой. Один сидел на парте, другой на подоконнике. Они будто интуитивно отошли друг от друга в разные концы класса. Между Вовой и Юрой, прямо по середине, где и располагался игрушечный Скелет с подставкой, гуляло странное напряжение. Пластиковый череп будто молчал не потому, что он пластиковый череп, а потому что с интересом следил за двумя подростками. А те даже не смотрели друг другу в глаза; Юра чуть нервно трогая свои джинсы, гулял глазами по полу, а потом замирал ими на игрушечном Скелете, будто пытаясь разгадать какую-то тайну; Вова не отводил взгляд от окна, а если и решался отвести, то только на свой портфель, в котором лежал заветный рисунок. И между ними, по середине, будто затаивший дыхание игрушечный Скелет кажется продолжал ожидать, кто же заговорит первым.