Дороги очарованных

–– Слушай, Василий, – вот ты сказывал давеча, что в будущих временах побывал, ажник в двадцать первом, якобы, веке? А как там люди живут, наши потомки?

–– Да по-разному Родий! – как-то неохотно заговорил дракон. – Убийств много, мне это непривычно. Убивают люди друг друга прям-таки по-зверски, целыми косяками, никого не щадят, ни малого, ни старого, ни женщин, ни калек. Целые народы лишаются будущего по своей дурости.

–– Да-а, плохо это! – заметил Родий, подкладывая сосновый сучок в костёр. – В нашем времени гораздо легче: ратоборства, конечно, случаются, сам участвовал, но зверств всяких у нас не допускают, греха боятся.

–– Ага, не допускают! Как же! Вот недавний случай: князь Боголюбский священника Феодора, которого патриарх Константинопольский, Лука Хрисоверг, не утвердил в качестве архиепископа Ростовского и прислал своего Леона, после чего Феодора князь Андрей послал в Киев, чтобы его рукоположили в епископы, в городе Владимире, так иерархи киевские бедному Феодору отрезали язык, чтобы проповеди верующим больше не читал, и правую руку отрубили, чтобы креститься бедолага больше не мог, – это что, нормально? Христиане, православные, своего же единоверца инвалидом сделали!!

–– Ненормально, Василий! Особенно от иерархов церковных! – согласился Родий. – А скажи-ка мне, Василий, как это ты превращаешься в голубя?

–– Да я и сам не знаю каким образом идёт это превращение, Родий! – не думая, сообщил дракон. – Это знание сидит у меня в генах, где-то внутри, превращение происходит по моему желанию, мой мозг даёт команду всему организму мгновенно перестроиться. Кстати, я могу обратиться в сову, в ворона, в волка, даже размером с добрую лошадь, могу обратиться в бабочку и муравья.

–– Но ты ещё умеешь и мысленно подсказывать! – добавил Родий. – это хорошо! В таком качестве ты мне пригодишься на переговорах с высокими властными лицами в Константинополе.

–– Да ради всех святых, Родион! – воскликнул Василий. – Я ж тебе говорил, что пригожусь! Чем могу! Чем могу лично! Понимаешь в моём родном измерении люди и животные могут многое, но делают это очень осторожно, чтобы не задеть и не нарушить интересы другого лица, то-есть практически не делают ничего.

–– Ты же родился в нашем мире! – возразил Родий. – В хлеву у мельника Прохора Рябого.

–– Правильно! Выпарила меня гусыня мельника, но зачали-то меня и снесли яйцо в другом мире, – пояснил Василий.

–– Ну, брат, почитай в двух мирах отметился! – рассмеялся Родий, снимая с перекладины котелок с закипающей водой.

Поставив котелок в сторонку, Родий сыпанул в него щепоть китайского чая и прикрыл горячую посудину своим войлочным подшеломником.

–– Мне в вашем мире вольготно, Родий, – рассуждал между тем Василий. – Я в вашем измерении могу делать всё, что захочу, а в родном мире, что-либо сделать, так надо разрешение запрашивать, да расчёты делать. Там ведь самая важная заповедь – НЕ НАВРЕДИ!

–– Откуль ты знаешь, какие там, в вашем свете порядки, коли появился ты на свет уже в нашем мире!

–– А вот оттуль! – отпарировал дракон. – Я уже со знанием законов и порядков нашего измерения родился. И вообще, Родя, там, впереди деревня будет, Синь-камень. Название такое деревня получила действительно от камня, железистого кварцита в семьдесят тонн весом, который плоской своей стороной лежал на берегу озера и бабы на нём бельё били, колотили, полоскали. Через какое-то время вода или само озеро отступили в сторону и камень вылез на берег, а люди стали загадывать разные желания возле камня и, якобы, эти желания сбываются.

–– Чепуха это всё, Василий, сказки! – отмёл Родий.

–– Хорошо! Не в этом дело, давай там закажи мужикам два широких, трёхслойных ремня для своего коня, я его за эти ремни подцеплю, а ты сядешь на меня верхом и я вас обоих до самого Константинополя доставлю за каких-нибудь пять-семь часов, всё быстрей будет, не то ты на своём коне целый месяц до Византии добираться будешь.

–– Чего это месяц – две недели! Ну хорошо! Договорились! Пей вот чай, да спать будем, хотя здешняя нечистая сила чего доброго и поспать-то толком не даст.

–– Да всё будет нормально, Родий! – успокоил дракон. – Этот дурень леший, которого я давеча своим видом напугал, всем остальным лесным жителям наплёл, рассказал, а это первым делом боровик с женой кикиморой, китоврасы и упыри болотные, что возле родника расположился зверь невиданный, сердитый, беспокоить нельзя.

–– Тако, ты же им сродник! – добродушно ухмыльнулся Родий. – Они же с тобой познакомиться захотят.

–– Никакой я им не сродник! – обрезал Василий. – Они меня раньше не видели и не знали, это потом я у вас мифах и легендах появился…

*****

На следующий день, при въезде в деревню Синь-камень, уже около победья, Родий застал довольно странную, но вполне привычную картину: пьяный мужик в затасканной рубахе с кнутом гнался за молодой в слезах женщиной в расхристанном и порванном платье. Намерения его были понятны, но Домострой Ярослава Мудрого предписывал проводить не очень жёсткие наказания жены мужем в пределах своего подворья и ни в коем случае на улице, да ещё в присутствие людей посторонних и особенно детей. И хотя никого на улице не было всё равно налицо нарушение заветов Ярослава. Родий конём загородил дорогу мужику и ударом своего хлыста выбил кнут из его рук. Мужик ошалело уставился на всадника.

–– Ты что сдурел?! – осадил мужика Родий. – Порядка не ведаешь, на улице руку на домочадцев не поднимать!

–– Тако я тово! – заартачился, было, мужик, но под суровым взглядом вооружённого всадника осёкся.

–– Веди в свой дом! – распорядился Родий и в это время ему на плечо уселся голубь Василий.

Мужика такая картина насторожила и даже напугала, он шарнирно повернулся, махнул рукой, чтоб следовали за ним. Родий тронул коня и поехал за нарушителем, возле стремени всадника, чувствуя защиту, поплелась женщина.

–– Дети есть? – глухо спросил Родий, обращаясь к женщине, хотя положено интересоваться об этом у мужа. – Кличут-то тебя как?

–– Есть, трое, – ответила женщина. – А зовут меня Алёной.

–– Чего он на тебя взъелся, Алёна?

–– Не так овсянку ему на обед сварила, – пояснила женщина.

–– Тьфу, дикость! – рассердился Родий. – Да эту овсянку хоть как вари, всё одно не испортишь.

–– Да ему лишь бы придраться, – уныло ответила женщина.

–– Вот потому нас, славян, ромеи варварами и величают! – громко, чтобы слышал и муж, шедший впереди, бросил Родий.

Во дворе, куда привёл гостя мужик, возле крепкого бревенчатого дома и разных служб, тоже из брёвен, играли с собакой трое малолетних погодков. Пёс, увидев всадника, по-хозяйски гавкнул, но под строгим взглядом мужика притих, а мальчишки с любопытством уставились на гостя, и не столько на него, а скорей на голубя, что сидел у него на плече. Родий, спрыгнув с коня, спросил:

–– Тебя как зовут-то, драчун?

–– Климом кличут боярин! – пришибленно ответил тот, удивлённо поглядывая на голубя, который и не подумал слететь с плеча странного всадника, когда тот спрыгивал с седла.

Жена юркнула в дом, видимо, заторопилась с обедом, скорей для гостя, чем для мужа. Родий же, разминая ноги после долгой езды, подошёл к детям, погладил их по головам, после чего, шагнув к мужику, который ждал чего-то, назидательно заговорил:

–– Строптивую жену, конечно, учить надо, Клим, но у нас, на Руси, уж я-то знаю, мужья привыкли своё зло, свои неурядицы, срывать на жене и детях, а это ведь грех, и немалый. Добро надо в свой дом нести, а не злобу, иначе и дети твои когда повзрослеют будут такими же злобными идиотами, что и их отец. Чему вас только церковь учит?

Мужик молчал, не зная, что ответить, зато голубь, что сидел на плече странного гостя, вдруг, басовито заговорил, чем поверг хозяина подворья в полнейший транс:

–– А он у нас больше драться не будет, Родий! Я так пожелал и мозги его поправил. Он теперь к жене и детям только с лаской и добрым словом, а иначе того…

Мужик, окончательно обомлев, рухнул на колени перед гостем:

–– Прости меня, Святой Георгий! Это я спьяну на жену накинулся! Больше такого безобразия не допущу! Прости ради Христа!

–– Ладно, верю! – заговорил Родий. – А чего это ты во мне святого угодника углядел?

–– Тако всадник…, обруч золотой на голове…, голубь на плече…, – прерывисто заблеял мужик, непрерывно кланяясь головой до земли.

–– Поехали отсюда, Родий! – заговорил опять голубь, но на этот раз звучным тенорком. – Ты же видишь, с этим мужиком каши не сваришь, он теперь до вечера не очухается. Вон в конце улицы молоток стучит, там наверняка кузнец, – вот он-то нам и сгодится.

Родий послушался дельного совета своего друга, резво вскочил в седло и выехал со двора, оставив изумлённого донельзя хозяина и мальчишек с открытыми от удивления ртами. Выехав за ворота, Родий, не поворачивая головы к голубю, сидящему у него на плече, проворчал:

–– Ты бы, Василий, не заговаривал при людях, видишь же, что они пугаются, принимают нас за святых угодников, и на плече у меня при свидетелях не сидел бы, коли крылья имеешь.

–– Ну, добро! – согласился голубь и вспорхнул с плеча.

*****

Кузнецы в русских сёлах и крупных деревнях – это люди сверхпочитаемые, считалось, что они доверенные лица бога Сварога, главы всех языческих богов у славян. Кузнецы на короткой ноге с сыном Сварога Огнём, а потому – кудесники, колдованцы, твердущую вещь, железо, могли как глину мять, крутить, сгибать как им хотелось и даже потом, когда христианство осудило язычество, кузнецы всё равно оставались весьма уважаемыми людьми и часто выдвигались и избирались обществом в старосты. А так как кузнецу из-за специфики своей деятельности некогда было вести приём своих граждан в съезжей избе, то люди со своими жалобами шли к нему в кузню и он в перерыве работы, а то и во время работы разбирал устные жалобы своих односельчан.

В кузнице, при открытых двустворчатых дверях, спешившийся Родий застал среднего роста, но плотного на вид, мастера с рослым парнишкой подмастерьем. Видно было, что жалобщики уже разошлись, или их вообще по покосному времени не было, а срочная работа у мастера была уже выполнена и он, отложив молотки в сторону, вытирал руки льняной тряпкой. Угли в горне уже остыли, почернели и сверху покрылись сизым налётом пепла, но чувствовалось, что внутри кучки угля, в глубине, притаился огонь, всегда готовый по желанию своего друга, коваля, очнуться и показать свою силу, свой управляемый норов. Кузнец собирался к себе в дом на обед, а потому Родий сразу завёл с ним разговор по крепёжным ремням для коня:

–– Ты что, витязь, взвешивать своего коня надумал? – усмехнулся кузнец, снимая с себя прожженный в нескольких местах, толстый, из крапивной ткани, фартук.

–– Тебе-то что? Может, собрался! – произнёс Родий. – Я же плачу, одного милиариссия тебе хватит? Аще нет, тако скажи сколько надо, я уплачу.

–– Да за такую плёвую работу и одной ромейской серебряной деньги хватит вполне, парень, только вот интересно, где такие весы содеяны, что коня можно взвесить?

–– Ну, чего пристал с этими весами? – Скажи лучше, берёшься или нет?

–– Ладно, сделаем! – бросил кузнец. – Имя моё Игнат Боня, так и называй.

–– А я Родий, стольник князя Андрея!

–– Кожа воловья есть, – бросил кузнец, – пошли ко мне домой, пообедаешь, коня накормим, расскажешь нам новости из Володимера, да и из других мест. Судя по тебе, тако ты человек-то бывалый, везде мотаешься, видно по твоему обличью, что ты княжий посланник.

Дом у кузнеца был рядом с кузней и Родий на его подворье первым делом напоил своего коня из большой колоды возле колодца, сложил на пустую телегу седло и походные кошели со своими пожитками. Парнишка, подручный мастера завёл коня в конюшню и, разнуздав, насыпал ему в кормушку две меры овса (5 кг.). Все трое помыли руки во дворе из бронзового рукомойника, после чего пошли в избу, где их встретил уже накрытый стол с тремя чашками горячей гречневой каши с коровьим маслом, большое, деревянное блюдо с варёной стерлядью и резное блюдо с толстыми пшеничными лепёшками.

–– Богато живёшь, Игнат, коли гречневую кашу по будням ешь, – заметил Родий, перекрестившись, и уселся на широкую пристенную лавку.

Хозяин с подмастерьем тоже наложили на себя крестное знаменье, сели на скамью и взялись за деревянные расписные ложки. Кузнец, добродушно взглянув на Родия, сказал:

–– При моей ежедневной возне с железом, Родий, да молотками тяжкими такую кашу токмо и употреблять. А ты, витязь дорогой, аще не секрет, куды направляешься-то?

–– В Константинополь, Боня! – сухо бросил гость.

–– В Царьград путь неблизкий, парень, – заметил кузнец, – надо бы посмотреть обувку у твоего коня.

–– Можешь не беспокоиться, Боня! Позавчера, перед моим выездом новые подковы моему коню поставили, – сообщил Родий, зачерпнув ложку каши.

–– Давай, аще не шибко торопишься, господин стольник, – заговорил кузнец, прожевавшись, – тако твоим делом завтра с утра займёмся, а то мне сегодня одну поковку надо закончить, откладывать нельзя. Ты располагайся тута у меня, яко у себя дома, заночуешь, отдохнёшь.

–– Добро, Боня! Можно и задержаться! – согласился Родий. – что-то людей у вас в Синь-камне не видно, а ведь деревня большая, на три улицы.

–– Тако сенокос в разгаре, Родий! – пояснил кузнец. – И мужики, и бабы все в поле, дома токмо дети малые, да старухи.

Отобедав кузнец с подмастерьем ушли в кузню и вскоре оттуда донёсся перезвон молотков. Родий добрую часть своей каши специально оставил в чашке и, выйдя во двор, тихо позвал:

–– Эй, Василий, ты где? Давай ко мне, отобедай вот гречкой!

Голубь вылетел откуда-то из-за конька избы и, усевшись на край чашки, принялся клевать кашу. Во двор вышла хозяйка, подала Родию берестяную кружку с квасом.

–– Испей, гостюшко! Я гляжу голубь-то тебя совсем не боится.

–– А чего ему меня бояться, матушка? Я ведь не упырь болотный!

–– Да парень ты баской, таких девки зело любят! Небось женатый давно?

–– Да нет, матушка, не женат, семьи не имею, – улыбнулся Родий.

–– Да что же это? – искренне удивилась женщина. – Такому красавцу даже самая строптивая девка не откажет!

–– Некогда мне с ними вожгаться, матушка! – пояснил Родий. – Служба у меня такая, что всё время в разъездах. А твои-то домочадцы где?

–– Тако на покосе, милок! – сообщила женщина. – И сыновья, их у нас с мужем трое, и дочки, их у нас четверо, все на покосе. Я бы тоже ушла с ними, да мужика с помощником кормить надо.

–– Благодарствуй, матушка за квас! – сказал Родий, отдавая кружку хозяйке. – Добрый квас, ядрёный!

–– Дело к вечеру, милок, – заговорила женщина, – я тебе в горнице постелю.

–– Нет, матушка! – отказался Родий. – По-летнему времени тако ноне я на сеновале устроюсь, вольным воздухом подышу.

Женщина поклонилась и ушла в дом, а Родий принялся чистить своего коня щётками, которые нашлись в конюшне. Наступил вечер, пришли с работы кузнец с помощником, вернулись с поля хозяйские дети, взрослые погодки, на дворе и в доме стало шумно. Родий от ужина отказался, залез на сеновал и устроился там на ночлег с голубем Василием.

–– Ну, давай, Василий, рассказывай о жизни и порядках в будущих временах, – заговорил Родий, укладывая под голову подушку, переданную ему доброй хозяйкой.

–– Да чего рассказывать, Родя, – заупрямился Василий. – Не нравятся мне эти ваши будущие времена: уж очень много убийств. Прям-таки постоянно идут войны, а в бытовой жизни, вроде бы среди мирных людей так эти убийства беспрестанные, чередой идут. Да и лжи много, у них же теперь аппаратура в каждом доме, это такие устройства, через которые власти вещают своему населению всё, что захотят, обрабатывают головы, набивают сознание лживой информацией по своему усмотрению. В моём мире такого безобразия нет и в помине.

–– Ты ж там не жил! – иронично усмехнулся Родий.

–– Не жил, но знания мне уже вложили пока я в стайке у мельника прозябал. Спи, давай! Я тебя сейчас усыплю!

Родий почувствовал наплыв сонного состояния и почти тут же без каких-либо снов заснул, провалился в какую-то бездонную яму. Как ни странно, но в яме этой он пробыл всего несколько мгновений и открыл глаза с ощущением какой-то тревоги в груди и в голове. В открытом зеве сеновала синело, и даже уже розовело, предутреннее небо. Летние ночи коротки, рядом топтался в образе голубя дракон Василий. Родий привстал и заговорил:

–– Чего-то нехорошо мне, Василий! По-моему что случилось во Владимире!

–– И я чую, Родий! – заговорил голубь. – И скажу тебе больше, друг мой, похоже князя твоего, Андрея Боголюбского, ухайдакали родственнички его. Что делать будешь? Учти, мои предчувствия более точные, чем твои.

–– Так что делать, Василий? Обратно надо срочно возвращаться! – решился Родий.

Он спрыгнул с сеновала, на телеге лежали его походные кошели с посудой и запасами еды и конское седло. Ничего тут быстро не получится: коня, основное транспортное средство в любом случае, надо накормить, напоить и только тогда ехать, да и то не быстро. Было уже довольно светло и Родий, войдя в конюшню насыпал коню овса в кормушку, тот принялся деловито хрумкать, понимая, что, коли, хозяин так рано кормит его, значит придётся скакать долго. Из избы вышла хозяйка и изумлённо воскликнула:

–– Ты что, Родион, никак ехать, едва зенки продрав, собрался?

–– Да, матушка, отъезжаю! Спасибо за хлеб-соль.

–– Да почто так рано-то!? Ещё заря вон токмо сбирается полушалок свой красный вывесить.

–– Что-то случилось во Владимире! Сердце подсказывает.

–– Погоди, милок, я хоша бы тебе булку хлеба, да сала шмат вынесу.

Пока Родий кормил коня, да седлал его, собирал свои перемётные сумы, рассвело настолько, что вовсю загорланили петухи в деревне и засуетились прежде всего хозяйки с дойкой коров и выпроваживанием скотины в стадо и на пастбище. Кузнец ещё не поднялся с постели, когда Родий выехал со двора, наказав хозяйке, чтоб передала поклон мужу от него.

*****

Отдохнувший конь шёл по наезженной дороге бодро, часто переходил с маха в галоп, Родий трижды останавливался на отдых и таким образом его конь одолел полсотни вёрст, но на большее его не хватило. Солнце палило нещадно, конь весь взмок от пота, время перевалило далеко за полдень и надо было искать место для более длительного отдыха и ночёвки. И место подвернулось позавчерашнее, где в нетронутом людьми заповедном лесу была поляна с родником.

–– Ну вот тебе раз, откуда вышли, туда и вернулись! – проворчал Родий, спешиваясь возле знакомого родника.

Он снял с взмокшей от пота животины перемётные сумы, седло и пустил коня пощипать свежей лесной травки, а сам, собрав опять кучку хвороста добавил к тому сушняку, что остался ещё с прежней ночёвки, и никто из проезжающих этот сушняк не израсходовал, видимо, ночевать здесь, почему-то, никому не хотелось. Родий же развёл костерок и на свой же прежний таган подвесил котелок с водой для чая. Голубь же, спикировав вниз к костру, обратил себя опять в дракона и, развалившись на прежнем месте, дождался, когда Родий приготовит чай. От приличного ломтя хлеба с пластиной сала отказался, а, молча попив чай из берестяной кружки, вдруг, предложил:

–– Слушай, Родий, давай я слетаю в Боголюбово! Всё разузнаю и тебе сообщу. Ты на коне-то когда ещё туда доберёшься.

–– Да я уж догадался, Василий, что случилось непоправимое. Я же накануне предупреждал князя. Мне в любом случае надо быть во Владимире: ты же знаешь, обязательно начнётся междоусобие, делёжка власти у братьев князя Андрея, народ взбаламутят, всякие безобразия будут. Я должен там быть. Ну, а ты, что ж, слетай, пока, а я уж тут ночую, у меня быстрей всё одно не получится, не могу же я коня загнать, такого умницу и строевого работягу ещё поискать надо.

Василий перевёл форму дракона в форму голубя и улетел, а Родий, сидя на своей походной кошме возле костерка, задумался, и времени прошло немало. Солнце, где-то за лесной чащей на западе всё ещё висело в зелёном уже, вечернем небе над сине-палевым горизонтом и освещало усталыми оранжевыми лучами только острые верхушки мрачных елей и мягко-круглые кроны сосен, внизу же, ближе к земле, сгустились сумерки, стало прохладно и появились вездесущие комары.

Со стороны дороги послышался шум и топот не одной пары ног. Вот поляну с родником окружило с десяток бородатых мужиков, вооружённых рогатинами, дротиками и боевыми топориками. Один из бородачей выступил на полшага вперёд и нагло заявил:

–– Деньгу добровольно отдашь, гонец, или из тебя вытряхивать?

Родий встал, лесные братья воинственно выставили перед собой рогатины и дротики.

–– Мужики! Чего пристали? Идите отсюда по-хорошему! Вам со мной всё равно не совладать.

–– Чаво-о! – взвыл предводитель. – Да мы тя…

Больше он ничего не успел сказать, потому как Родий выдернул меч из ножен, который, подарила ему бабка Анна, ещё неделю назад, и, который, сейчас, почему-то, вспыхнул как полная луна, и ослепил ватагу разбойников. Мужики взвыли и бросились в разные стороны, налетая друг на друга, падая, ломая кусты верболозы и теряя на ходу своё оружие. Предводитель ватаги, тоже кинулся прочь, упал, и, поднявшись, встал на колени, истово, чего давно уж не делал, перекрестился и возопил:

–– Архистратиг небесный! Ей Бо, Архангел Михаил!

После чего вскочил и, сломя голову, кинулся в густой лесной подшёрсток, в наступившей темноте слышался только треск ломаемых сучьев и дикие вскрики перепуганных донельзя «джентльменом удачи». Родий усмехнулся, плюнул вслед разбойникам и уселся на прежнее место. Подкинув сушняка в костёр, Родий подогрел остывший чай, зачерпнул кружку и принялся медленно пить лесной напиток, заворожённо глядя на сине-оранжевые косынки огня, плясавшие над кучей раскалённых, красно-белых углей. Сидя так, Родий не заметил как уснул, положив руки на колени и проснулся от возгласа:

–– Чего сидя-то спать? Лёг бы уж на кошму-то!

Родий, встрепенувшись, открыл глаза, рядом сидел голубь. Вот он на глазах вырос в дракона и, взяв кружку, зачерпнул из котелка чай. Выпил почти залпом и рассказал:

–– Князя твоего, Андрея Боголюбского, Родий, действительно убили его же родственники по жене Улите. Это Кучковичи, а верховодил ими хороший твой знакомый, ключник Анбал Ясин. Заговорщики сейчас пьянствуют в городе и даже не скрываются, считают, что доброе дело сотворили, мол, людей владимирских освободили от тирана, хотя известно, что тираном князь Андрей никогда не был, и, наоборот, именно при Боголюбском народ вздохнул свободно, жил в мире более двадцати лет и никто людей не обдирал, не мучил поборами.

–– Что ещё-то? – угрюмо бросил Родий.

–– Тело князя слуга его, Кузьма Киянин перенёс на паперть собора Боголюбской иконы Божьей Матери. А тут приехал с помощниками из Владимира настоятель Успенского собора преподобный Феодул и тело князя увёз в город. Ну, а я уж полетел сюда.

В прогалах крон сосен небо уже из светло-синего становилось розовым от разлившейся за лесом с восточной стороны утренней красавицы-зари. Лесная трава вокруг стала мокрой от росы, что предвещало погожий жаркий день. Невдалеке всхрапнул конь и Родий засуетился.

–– Ехать надо, Василий! – бросил он, седлая коня.

*****

Семён Боняк из гарнизонной дружины был надвратником южных ворот, что как раз выходили к реке Клязьме. Он заступил на дежурство с утра и смена его заканчивалась вечером. Уже давно прошло победье и Семён сидел у себя в воротной будке и от скуки сам с собой играл в кости, передвигая согласным очкам фигуры животных по игральной доске. Ближе к победью на реку с корзинами полными белья пришли две молодые женщины. Они принялись стирать и полоскать бельё, громкими и весёлыми голосами озвучивая своё житьё-бытьё.

Семён почти всех граждан, что ходили через его ворота знал, можно сказать, досконально: кого как зовут, кто чем дышит, у кого сколько детей и даже как их зовут, а ещё воротной сторож знал даже кто кому рога наставляет. Вот и в этот раз он, при упоминании имён мужей этих красавиц, что устроили стирку чуть ли не у самых ворот, навострил уши и бросил игру в кости. Вот молодухи, то ли забыли про воротного сторожа, то ли, наоборот, назло ему, задрали юбки и давай показывать друг другу свои пухлые задницы, на которых виднелось ровно по одной розовой полосе от удара ремнём. Красавицы на чём свет стоял ругали своих мужей и, мол, что они не заслужили такого с ними обращения.

Семён с удовольствием обозревал женские выпуклости, но тут спектакль принял совсем другой оборот: через открытые ворота прибежала восьмилетняя дочка одной из молодух с криком: «Мама, мама! Что в городу-то деется! Князя нашего Андрея убили и отец Феодул его из Боголюбова привёз в Успенский собор, а его брательника, князя Михайлу, на телеге привезли всего израненного и больного, дружина княжеска в город возвращается через северные ворота.