Дороги очарованных

Девчонка все эти новости выпалила одним духом и уткнулась в подол материной юбки. Тревога тут же поселилась в селезёнке у Семёна и начала переселяться выше. Воротной страж вскочил с твёрдым намерением закрыть ворота. Женщины быстро побросав мокрое бельё в корзины, направились в ворота, а Семён, прикрывая одну из створок не утерпел высказать молодухам укоризну:

–– Эх вы! Что вы со своими мужиками вытворяете, тако я бы вас не так выпорол!

–– А как, дядя Семён? – с хохотом поинтересовалась одна из молодух, игриво взглянув на смутившегося мужика.

–– Проходите! Не то закрою вот ворота и будете ночевать на берегу, мужики ваши вас утром уж точно вожжами отходят. Мало ли где и с кем вы ночевали?

–– Ну ты же подтвердишь, что мы тут были? – похохатывала молодка.

–– Ничего я подтверждать не буду, Анна! Да мне ваши мужики и не поверят, а потом ночью-то не моя смена будет.

Женщины с девчонкой ушли, а Семён, заперев на всякий случай ворота, влез на верхотуру воротной башни и стал прислушиваться к шуму в городе, который вскоре из ровного, повседневного, превратился в тревожный, город стал походить на улей, где растревожили пчёл. В воротную створку давно уж кто-то нетерпеливо колотился и Семён, приговаривая: «Кого там черти принесли, да ещё в тако время неспокойно?». Он посмотрел в дверной глазок, увидел какого-то витязя и насторожённо спросил:

–– А ты кто таков?

–– Слушай, Семён! Разуй буркало-то! Что не узнал?

–– Тако ты морду-то поверни, яко положено ко мне! – грубил недовольный страж ворот.

–– Я те сейчас поверну, мало не покажется! – шумел за воротами приезжий.

–– А-а, стольник Родий Урс! – узнал, наконец, сторож. – Ну, тако бы и сказывал.

Семён створку приоткрыл, пропустил Родия с его конём и поспешно закрыл снова.

–– Чего так долго не открывал? – ворчал Родий.

–– Тако у нас в городу чёрт те что творится, господин стольник! Князей наших поубивали, князя Андрея до смерти, а князя Михайлу не совсем, жив ещё. Седни через северные ворота привезли, ещё до победья. Народ психует, волнуется, справедливости требует.

–– Ладно, сейчас всё узнаем! – сказал Родий, садясь в седло.

*****

Князя Михаила Юрьевича Родий застал в великокняжеском доме в постели. Князь, увидев, показавшегося Родия, позвал:

–– Проходи, Родий, проходи! Ты сейчас здесь край как нужон! Что случилось, ты уже ведаешь?

–– Да вот с полдороги вернулся, княже!

–– Куды ехал-то?

–– Тако ехал в Константинополь, к императору Мануилу с поручением и письмом князя Боголюбского.

–– Ладно, Родя! Волю брата исполнишь посля. Сейчас, сам видишь, суматоха велика, ты здесь пока побудь, помоги с ворогами-заговорщиками разобраться.

Родий отлично понимал: события во Владимирской земле набирают привычные для людей негативные обороты, обращая свою поступательную динамику в трагизм с далеко идущими последствиями как для простых людей, так и для власть имущих. Подданные покойного великого князя Андрея Боголюбского как и следовало ожидать разделились в своих пристрастиях: одним хотелось иметь государями мальчишек Ярополка и Мстислава, другим – младших братьев Боголюбского, князей Михаила и Всеволода.

Князь Глеб Рязанский, женатый на сестре мальчишек, прилагал все усилия, чтобы были выбраны народом именно они. Братья всегда жили в доме его, и потому он был уверен, и надеялся, что по молодости их, будет иметь много, очень много власти во Владимиро-Суздальском княжестве. Старания князя Рязанского, хотя и ненадолго, имели успех: Ярополк и Мстислав были избраны, но при этом Владимиро-Суздальское княжество, вопреки воле Боголюбского, разделилось на два: Владимирское и Ростовское. В первом стал княжить Ярополк, а во втором – Мстислав, рязанский князь этого и хотел.

Владимирцы вскоре убедились, что по сути ими управляет, присваивая налоги и сборы, ни кто иной как князь Глеб Рязанский. По соглашению с ростовцами, владимирцы и призвали на великое княжение, согласно Лествичному праву, брата погибшего князя Андрея Боголюбского, Михаила Юрьевича (Георгиевича). Послы владимирцев привезли князю Михаилу в Чернигов грамоту со словами: «Ты внук Мономахов и старший из оставшихся князей его рода. Иди на престол Боголюбского».

Князь Михаил хоть и был болен, но согласился и прибыл во Владимир вместе с младшим братом Всеволодом. Объединённая дружина Ярополка Мстислава была быстро разгромлена князем Всеволодом, а молодые князья были со столов властных изгнаны.

Михаил вернул все деньги, взятые людьми Ярополка из церквей, и выгнал чужих бояр, обижавших и притеснявших народ владимирский. Глеб Рязанский повинился пред Михаилом и вернул всё, что награбил во Владимире, а главное, вернул святыню, икону Богоматери с младенцем Христом. Михаил, видя как народ владимирский с радостью встречает святую Заступницу свою, простил рязанского князя. Хотя, может, и зря.

Рязанский Глеб с молодости усвоил основное политическое правило: разделяй и властвуй, натравляй одних на других, сей всяческую рознь меж людьми и извлекай из этого выгоду для себя родимого. И, несмотря на то, что такая политика иногда давала сбои, князь Глеб неукоснительно ей следовал. Изуверское правило это въелось в его душу, сформировало гадкий характер и стало стержнем его поведения.

Вот такие, как князь Глеб, всегда были закваской для междоусобий на Руси, в то время как край нужно было единение. Такие глебы были носителями всяческого зла в обществе, потому как им начинают подражать другие, и, убедившись в каком-либо успехе, эти другие, думают, что так и надо жить. Они уверяют себя в правильности избранной ими линии поведения и неважно сознательно или нет они так поступают.

В этот раз князь Глеб отступил, но это не было поражением для него. Он был убеждён, что со временем он вернёт своё. Отступление – это всего лишь стратегия, один из важный элементов маневра, веха, этап, после которого следует тщательно продуманное наступление. Такие гибкие глебы действуют целенаправленно, не понимая, а чаще, наоборот, отлично понимая, что своей гнилой политикой наносят подчас непоправимый вред как отдельным людям, так и обществу в целом.

К тому же эти глебы всегда стараются прикрыться идеологически выверенными постулатами вроде заботы о благе народа и вроде бы желания объединить Русь в единый кулак, преследуя, между тем, свои, корыстные цели. Но глебы эти часто забывают, что в обществе всегда находятся их антиподы, активные люди, которые раскрывают глаза зашоренному народу на лживость, несоответствие заявлений этих Глебов с одной стороны и их деяний с другой. В данном случае рязанский князь Глеб на время затаился.

На следующий день после того как икону Богоматери доставили обратно во Владимир, в собор названный её именем, князь Михаил вызвал к себе воеводу Твердислава. Михаил полулежал на подушках в одной из светлиц терема, построенного ещё старшим братом Андреем, лицо его было бледным с нездоровой желтизной, но в глазах засветилась твёрдость, когда пред ним предстал владимирский воевода. Тут же в светлице находился и стольник Родий.

–– Вот что, Твердислав! – заговорил князь мягким, слабым голосом. – Теперя святыня наша дома, слава те Господи народ ликует. Но вот многие, – он взглянул на Родия, – укоризну мне высказали: мол, пошто не отмстишь за брата своего, Андрея, предательски убиенного своими же ворами и татями? А сколь по их вине людей невинных погибло в смуте ими учинённой? И это всё случилось в то время покуда ты, Твердислав, где-то там по полям игрища ратные устраивал, сердце своё тешил, душу ублажал.

–– Да ведь князь Боголюбский тако распорядился! – начал оправдываться воевода. – Я волю твоего брата сполнял!

–– Ладно, Твердислав, коли не уберёг ты брата моего и своего государя, и люди его, – продолжил Михаил, – укоризна эта пущай на твоей совести будет. Видит Бог, я-то ничегошеньки не ведал, вдалеке, в Чернигове-граде, в немощи обретаясь. Но говорю тебе, воевода, ведая нрав твой зело крутой, велю тебе зачинщиков смуты той, заговорщиков и погромщиков тех, поскорей словить, да в подвал клети башни Весты водворить. Пущай народ володимерской решает на вече, яко с энтими ворами поступить. Завтрева мне после обедни доложишь. Уразумел ли?

–– Уразумел, батюшко! – басовито прогудел воевода. – Уразумел, государь! Волю твою сполню, яко подобает!

Твердислав низко поклонился князю, осторожно взглянул на Родия, стоящего возле постели больного князя. Он чувствовал себя виноватым и страстно горел желанием немедленно выполнить волю брата Боголюбского.

В воеводской избе, явившимся двум тысячникам, Твердислав первым делом не просто приказал, а аж прорычал:

–– Вот что, робятки! Чтоб сейчас же, немедля, всех мне заговорщиков и смутьянов, виновных в смерти насильственной князя Боголюбского, словить, и в башню Весту заточить! Прежде всего ключника Анбала Ясина, казначея Акима со товарищи из Боголюбова вынуть! Тако великий князь Михайла повелел! Сполнять торопко, без промедленья!

Оба тысячника в дружине великого князя издавна прослыли в народе такими зверюгами, каких ещё поискать, и имена-то свои имели под стать своей натуре: одного звали Волком, другого – Вороном. Воевода Твердислав, зная о грубости и жестокости своих подчинённых, не сомневался, что заговорщики будут схвачены все. Знал воевода, что эти помощнички, как кабаны лесные, всю землю владимирскую изроют и воров найдут.

Свирепость Волка и Ворона вскоре почувствовали на своей шкуре даже те, кто и не принимал участие в заговоре, но что-то нелестное о князе Боголюбском, где-то там высказал, да что-то вроде как о заговоре краем уха слышал, а значит виноват уже за недоносительство. Люди тысячников, под шумок, выдернули из домов даже тех, кто в какой-то мере был не очень-то доволен правлением покойного Боголюбского.

Бывшие друзья и ближайшие помощники князя Андрея, казначей Аким Кучка и ключник Анбал Ясин вовсе и не думали скрываться, рассчитывая на мягкий характер князя Михаила, и даже надеялись на благодарность с его стороны за то, что они «расчистили» ему великокняжеский стол во Владимире. Но, как говорится, не тут-то было! Избитые до полусмерти, до неузнаваемости, с вырванным бородами, в порванной и окровавленной одежде, главные зачинщики смуты оказались в сыром и тёмном подклете башни Весты среди более чем трёх десятков остальных заговорщиков.

Утром следующего дня Волк с Вороном явились с докладом о проделанной, грязной работе пред грозные очи воеводы Твердислава.

–– Всех воров пымали?! – воевода повращал выпуклыми глазами и проницательно посмотрел на своих помощников. – А наворованное ими где?!

–– Всё, батюшко, сполнено, яко ты давеча наказывал! – ответил Волк. – Воры-заговорщики в башне, имущество ихнее: злато-серебро, посуда дорогая, шубы парчой крытые, иные ценности в дружинном амбаре сложены и под надёжной охраной.

Расторопный Волк умолчал о том, что дружинники его даже жён с дочерьми арестованных мужей не пожалели: обобрали до нитки, выдернув заодно из ушей дорогие, золотые подвески, содрав с шей и кокошников жемчуга и драгоценные камни, а с плеч бравые дружинники сняли у несчастных женщин соболей, норок и горностаев. Одним словом, оставили баб арестованных в одном исподнем.

Вообще-то такой беспредел в отношении женщин осуждался обществом. За свои преступления мужья и старшие сыновья отвечали головой, но женщин и детей обычно не обижали, таков уж был древний покон отцов и дедов. Но тысячники Волк с Вороном знали, горожане были недовольны мягкостью князя Михаила и их подчинённые подсознательно чувствовали, что им всё сойдёт с рук.

Большая часть женского добра, как и можно было ожидать, досталась тысячникам, но немало перепало и рядовым исполнителям, которые в подобных случаях не стеснялись набивать свои карманы, благо, что проверять их никто бы и не подумал…

Глава 4. НАКАЗАНИЕ, КОТОРОЕ ПОТРЯСЛО МИР

Через два дня воевода Твердислав после победья навестил больного князя Михаила, и, между прочим, поинтересовался о дальнейшей судьбе арестованных заговорщиков. Князь ответил просто, что пусть судьбу воров решает народ. Воевода, вернувшись в штабную избу, застал там стольника Родия и своих тысячников Волка с Вороном. Посверлив глазами своих подчинённых, и, взглянув на Родия, Твердислав рыкнул:

–– Ну, пошли, глянем на энтих весельчаков!

Прихватив ключника Козьму, воевода Твердислав со своими тысячниками и Родием отправились в башню Веста. Встречные горожане низко кланялись суровому воеводе, все в городе уже знали об аресте заговорщиков и водворении их в мокрые подклети башни Веста. Увидев Твердислава, и, хорошо зная его крутой нрав, стража возле башни вытянулась по стойке смирно. Зажгли масляные светильники и ключник Козьма отпёр тяжёлую, окованную железом дверь в подклеть башни.

Оттуда, словно из норы с нечистотами, пахнуло сыростью, вонью и могильным холодом, да оно и понятно: башня стояла почти рядом с рекой. Шаги людей, спускавшихся по осклизлым, каменным ступеням, слились в одну тяжёлую, грозную, гулкую поступь. Светильники в руках ключника и тысячников временами замирали, словно какая-то нечистая сила дула на них снизу как из преисподней. Сырой камень сводов и стен был покрыт плесенью и поверх неё сочилась вода, из глубины подземелья шёл тяжёлый воздух. У сопровождавших стражников стало как-то тяжко на сердце.

Под сапогами пришедших захлюпала вода, и с каменных ступеней со звуком падающих в стоялую, вонючую воду, спрыгнули, подняв брызги, чёрные, здоровенные жабы, а ещё из – под ног в стороны, с недовольным визгом, рванули крысы размером с кабана и красными глазами, источавшими ненависть. Ключник открыл ещё одну дверь с пудовым замком и люди зашли внутрь подклети на каменный помост со ступенями ведущими вниз.

–– Може в энтом подземелье есть ещё якой ни то ход, щель? – нарушил общее молчание воевода. – Аль лаз?

–– Ни лаза, ни щели! – сообщил тысячник Ворон.

–– А проверяли надёжные люди?

–– И усердные, воевода!

–– А кто?

–– Да вот энти воры, воевода! – начал подобострастно рассказывать подробности Ворон. – Мы их егда сюды засадили, я им сказал: «Ну, разбойники, убивцы государя, казнокрады и христопродавцы, кто ведает о вине своей, ищите здеся дыру, другого выхода не ищите! Гнить вам здеся вечно!». Тако оне, господин воевода, всё тута обшарили, всю воду под ногами истоптали, она тута нигде ниже пояса не стоит, из земли натекла, река-то Клязьма близёхонько. А за тутошней водой стена из камню башенного. Истово, батюшко, искали всяку щель, усерднее тараканов.

–– Ну, ин ладно! – одобрительно буркнул воевода.

Когда тусклые свечи осветили дверной проём, узники, отвыкшие за двое суток пребывания в мокром подземелье подклети от всякого света, застыли, стоя почти по пояс в тухлой воде. Язычки огня свечей показались им нестерпимо яркими. Зажмурившись, они поначалу привыкали к скудному свету, ещё не видя толком, что на порог вступил сам грозный владимирский воевода, но уже нутром чуя, что близится неотвратимое решение их участи. Твердислав заговорил, и это ожгло их сильней кнута палача:

–– Все здеся?

Они подавленно молчали. Он заговорил в раздумье:

–– У меня тако и заведено: кто посягнет на живот государя моего, хоша бы и в мыслях, на людей его, аль на имущество его, тот на том и сгинет!

Кто-то застонал, запричитал в потёмках. Слово «сгинет» не предвещало помилования. Их лица всплывали из тьмы, белые, оробевшие, искательные, обрюзгшие, с рваными бородами, и снова пропадали во тьме. А он стоял над ними, на пороге и жёстко смотрел на участников преступных дел и развлечений за счёт уворованной казны великого князя.

–– Все здеся? – повторил он жёстким, словно хлыст голосом. – Може забыли кого? Кто ещё проливал кровь Боголюбского? Кто ликовал с вами? Говорите, христопродавцы!

Но им казалось, что собрано здесь даже вдвое больше людей, в какой-то мере принимавших участие в заговоре. Они все тут нашли друг друга.

–– Молчите! – огрел словом воевода.

Тогда бывший казначей Анбал Ясин на отёкших, больных ногах, булькая тухлой водой, с трудом выдвинулся из толпы вперёд. Лицо его в засохших кровоподтёках, с выдранной местами бородой, выглядело как-то жалко и заискивающе. Он сипло заговорил и дрожащий голос его больше походил на замогильный:

–– Болеем, простужаемся тута, воевода!

–– Я не лекарь!

–– Батюшко! – сипло взвыл Анбал Ясин. – Мы тута в ничтожестве, в сраме, во тьме и в слякоти пребываем! Каемся, сокрушаемся об убиенном князе Андрее. Ото всего сердца, отец, молим тебя: прими в свою руку рукояти мечей наших и великую верность тебе великому князю Михаилу…

–– Ишь ты! Речист! – презрительно бросил Твердислав.

Светильник дрогнул в руке Ворона, пытавшегося скрыть свой тайный смех.

Воевода недовольно скосил глаза на Ворона.

–– Истинно, батюшко, речист! – заговорил Ворон. – За красноречие и был назначен князем Боголюбским казной его заведовать, да и на пирах энто завидная доблесть.

Воевода кивнул в белеющее внизу лицо Анбала:

–– Сперва спытаю остроту ваших мечей на ваших жирных и нечестивых шеях!

Не слушая мольб и просящих возгласов, воевода отвернулся и пошёл из вонючей подклети наверх. Родий, шагнувший вслед за Твердиславом, услышал как тысячник Волк прорычал напоследок:

–– Проклятые христопродавцы! Мой воевода, дружина володимирска, да и я грешный с Вороном вот, Глебу Рязанскому и княжёнку, отроку Ярополку, яко вы, сучье племя, не присягали! Едино крест целовали токмо князю Андрею, да вот князю Михайле, брату Боголюбского…

*****

На большой площади возле Золотых ворот, утром, на пронзительный зов дружинных труб, собрался разношёрстный, городской люд. В основном здесь собрались ремесленники с семи главных концов Владимира и торговцы мелким товаром. Все они, конечно, знали зачем их собрали, но ожидали подробностей по делу об убийстве князя Андрея Боголюбского. Воевода Твердислав со своими ретивыми помощниками Волком и Вороном стоял на телеге и мрачно рассматривал толпу горожан. Рядом с ним находился и Родий, а друг его, дракоша Василий, как обычно в теле голубя сидел на коньке крыши одного из ближайших домов и прислушивался, о чём говорят в народе. Тысячник Волк зычно крикнул в толпу:

–– Ведаете ли, для чего вас тута собрали?

–– Возвещай, Волк! – крикнул кто-то из стоящих поблизости. – Про узников, что в башне заключены, вестимо нам!

–– Ну, а, коли, вестимо вам, тако речи долгие орать вам тута не буду. Воры и корыстолюбцы, убивцы великого князя Андрея, по воле брата Боголюбского князя Михайлы, нами словлены! И желательно ведать нам, яко прикажете вы, люди володимирски и другие тож, поступить с ворами энтими? Реките – изрубить их, яко капусту, повесить, утопить, спалить на костре, аль высушить, да стереть в порошок?

–– Повесить христопродавцев! – сразу раздались голоса.

–– Вешают бешеных собак, да простолюдинов, а оне боярского роду! – возразил кто-то из бондарей. – Не можно!

–– Отсечь главы их непутёвые, да и вся недолга! – заговорил дребезжащим голоском старый рыбак Иван Каряка, что стоял рядом с телегой.

–– Ишь ты, якой добрый! – вскинулся шорник Степан Корень, по прозвищу Драная кожа. – Шибко велика честь! Энта казнь токмо князьям позволительна, аль не знал?

–– Тако Аким-то Кучка боярского же рода! То всем известно, он Степану Кучке, которого великий князь Долгорукой за непослушание повесил, младшим брательником приходился! – крикнул кто-то настолько явственно, что услышали многие.

–– А козёл-от шелудивый, Анбал Ясин, из грязи князем Андреем был взят в свиту свою, из праха возвеличен! Вот и пригрел Боголюбский змеюку на свою буйну головушку! – звонко заметил некто из толпы.

Люди, услышав такое мнение, сразу же дружно согласились.

Из толпы собравшихся, от Кузнечного конца выступил городской коваль Василий Зима. Большинство собравшихся знали его как человека солидного рассудительного, имевшего немалую семью. Для большей убедительности кузнец, взмахнув рукой, крикнул:

–– Чего тута долго рядить, да рассусоливать! Делать вам больше, яко я погляжу, нечего. Камень на шею, подлецам да и в воду! Вон хоша бы и в озеро Светлое, что за городской стеной!

Но нашлись и такие, кто был против:

–– Да-а-а! – овечьим голосом заблеял старый рыбак Каряка. – Неможно сие! Я тамо рыбку ловлю! Сами ведаете: тамо лещи, голавли, да щуки просто толпами ходют! Пошто озеро поганить, люди добрые? Друго место поискать надобно!

–– Ништо! Небось, твои лещи и щуки вмиг отъедятся на боярском мясе, нагуляют бока-то, станут, что твои кабаны и тебя, хрыча старого, с лодки-то и сдёрнут! – захохотали в толпе.

–– А кто ж егда вас рыбой-то кормить будет, охальники?! – тут же не замедлил отпарировать старый Каряка. – Неужто поганую жрать будете? Срамники!

–– Хватит! – заорал тысячник Волк. – Чего гогочете, словно некормлены гуси на подворье?! Тута дело сурьёзное, а им хаханьки! Ишь развеселились! Дело глагольте, коли вы граждане града Мономахова!

–– Утопи-ить!!! – выдохнула площадь.

–– Всё люди! Вот тако мы и порешим! До завтрева! – гаркнул Волк и спрыгнул с телеги.

Воевода и остальные, кто был на телеге, последовали за ним. Народ медленно расходился, обсуждая текущие, в общем далеко нерадостные события в стольном городе Владимиро-Суздальского княжества.

*****

У Родия во Владимире своего дома не было, потому как своей семьи до сих пор не создал, так и строиться ни к чему, да и из-за постоянных разъездов всё как-то было некогда. В родительском доме жила большая семья старшего брата Светозара, но по приезде во Владимир, Родий заходил к брату только в гости, а для временного житья в столице он всегда останавливался у одной вдовы. Имя у вдовы – Мария Левкратовна Василькова, она была гречанкой и женой князя Василько, младшего, сводного брата Андрея Боголюбского. Мария была родом из Византии и отец её, протосикрит империи Левкрат Дука, заведовал секретным отделом в правительстве императора Мануила 1 Комнина. Свекровью Марии была византийская принцесса Елена, вторая жена князя Юрия Владимировича Долгорукого. Невестка Мария Левкратовна, сама гречанка, всегда тяготела к Византии, и была рада заграничным подаркам Родия, который успел уже дважды побывать в Константинополе.

Терем у Марии Васильковой большой, на высоком каменном фундаменте, пятикомнатный, если не считать обширной кухни с огромной печью. Муж, князь Василько Юрьевич, умер в 1161 г. и кроме византийской жены у него никого не было, детей так и не нажили. Князь Андрей, предложил, было, через год после кончины Василько, вдове Марии жениха, одного боярского сына, молодого сотника из своей дружины, да только та отказалась, то ли не по чину, то ли просто не понравился. Родий особо-то и не интересовался.

Терем, а проще говоря большую, дубовую избу, для Марии построил старший брат Василько, князь Андрей. Кроме большого дома были и хозяйственные службы: клуни с разными соленьями, коровник с двумя коровами и лошадью, курятник со стаей кур и гусей; был и огородик. Всем этим хозяйством заправляли конюх Егор, да две служанки: половчанка Айгуль и местная тётка Дора, которая два раза в неделю пекла немного хлеба и готовила еду для княгини и для себя с половчанкой и конюхом. А теперь вот приехал Родий и тётка Дора увеличила объём еды, да ещё к коровам и лошади прибавился строевой конь постояльца, которому тоже овса и сена подавай, да ещё за ним убирай.

Служанки в хлопотах по хозяйству и не заметили, что к стайке голубей, которые давно прижились на подворье у княгини-вдовы и кормились возле кур и гусей, прибавился ещё один. Хотя можно было бы и заметить, потому как этот голубь не клевал зерновую смесь, что бросали курам, не ухаживал за голубицами, не крутился возле них и не ворковал, не курлыкал, а вёл себя степенно, чинно и независимо, и чаще сидел под стрехой крыши коровника, прислушиваясь к разговорам на улице и во дворе.

После известного сборища на площади возле Золотых ворот, где горожане решали судьбу заговорщиков, Родий вернулся в дом вдовы и, присев на нижнюю ступеньку крыльца, не успел даже задуматься, потому как к нему слетел голубь Василий и заговорил:

–– Ты в Византию-то собираешься, или как?

–– Да уж пусть великий князь Михаил Георгиевич (Юрьевич) решает, – ответил Родий, выпрямив спину.

И надо же было тому случиться, что разговор этот услышала хозяйка, княгиня Мария, которая по-летнему времени была в вязаных чувяках, а потому неслышно подошла сзади.

–– Ты с кем это разговариваешь, Родий? – спросила удивлённая княгиня.

–– Да так, сам с собой! – смутился Родий.

–– Тако вопрос-то задал тебе вот этот голубь, что возле тебя примостился.

–– Да это тебе показалось, Мария Левкратовна, – выпутывался Родий.

–– Мне хоть и тридцать четыре года стукнуло весной, но я ещё из ума не выжила, Родий, – назидательно заметила вдова.

–– Ну говорящий голубь! Ну, что из того? Это я его языку нашему обучил, он меня везде сопровождает.