Дороги очарованных

Раза два или три вспоминал тиун Анбал Ясин про мельника, со своими молодцами он бодро ехал через мост, а там опять, почему-то, забывал свернуть налево, далеко уходя по центральной дороге, где она опять раздваивалась, люди путались, чертыхались и матерились, что нечистой силе и надо было. В конце концов великокняжеский тиун Анбал Ясин посчитал место за мостом проклятым, заколдованным, да и почти за две недели он подати по округе собрал немалые, целый обоз из двух десятков телег, а потому и убрался во Владимир, даже и не вспомнив больше о проклятом мельнике.

*****

Родий, после свидания с лекаркой Барсучихой, посещения сельского, богатого рынка и бесед с местными жителями, вернулся на подворье Прохора уже к вечеру. Поужинав рыбными пирогами, Родий забрался на сеновал и заснул сном младенца, но разбудил его утром не дворовой петух, который ещё спозаранку начал горланить, а чьё-то удивительное пение, которое отличалось тем, что не имело слов и с очень высоких нот, вдруг, падало до самых низких, басовых. Кто-то странный играл своим горлом так ловко и красиво, что петух в курятнике пресекал своё пение и раздражённо кудахтал, а невидимый и неизвестный конкурент разражался довольным хохотом.

Родий, послушав соревнование певцов, спрыгнул с сеновала, умылся из бочки, стоящей возле конюшни, и, вышедшему из дома Прохору тут же и задал вопрос:

–– Кто это у тебя здесь так красно горланит?

Прохор по привычке коротко поклонился Родию и тут же охотно выложил:

–– Да то Василий Горыныч горланит, Родя! Он, егда проголодается всегда начинает песни заводить, а кормлю я его раз в неделю свежей рыбой.

–– Это ещё что за Василий Горыныч такой, Прохор? – последовал вполне закономерный вопрос гостя.

–– Да дракоша! Он ещё молодой, всего-то год ему. Пошли, посмотришь, может, даже заберёшь его во Владимир, князю Андрею в подарок. Мне-то он ни к чему, какой мне от него прибыток? Хоша и жалко расставаться.

–– Дракоша! Хм, интересно, – произнёс Родий, удивляясь. – С чего бы это он именно у тебя завёлся? Откуда взялся?

–– Да ты не поверишь! До смешного ведь…

–– А ты расскажи, вместе и посмеёмся, – предложил Родий.

–– Смешного тут мало, – начал свой рассказ Прохор. – В прошлом годе, вот в это же примерно время, я зашёл в курятник, гусыня там на выводке сидела. Я ей зерна в кормушку насыпал, она из гнезда вылезла, а я смотрю из десятка яиц одно в два раза больше остальных, да какое-то оно голубое. Что, думаю, за подарок? Неужто гусыня снесла, тако не похоже, всю ведь задницу порвёт, ну оставил, кто ж ведает, может, то чудо от Велеса. Через неделю гусята уж появились, а этот чертёнок только через неделю выпарился, я утром вот также зашёл, смотрю гусыня возле гнезда стоит и на этого дракошку смотрит этак удивлённо, удивлённо. Ну я его забрал, да в лукошко, да в малую стайку и отсадил. Кормил его варёными, куриными яйцами, а потом – рыбкой. Пока маленький был кормил каждый день, а посля – раз в неделю, ему больше не надо, он сам мне об этом сказал.

–– Что значит сам сказал? – удивился Родий. – Ты что языку нашему его обучал?

–– Сам обучился! – сообщил мельник. – Говорит, вы тут по двору цельный день ходите, болтаете почём зря, через дверь всю вашу болтовню слышно, да и люди с зерном приезжают, тоже разговаривают на разные лады обо всём – вот, мол, и научился. Шибко разумная скотинка, иди, смотри, он уж с корову вырос, не знаю, чего с ним делать, к какому делу приставить?

С этими словами мельник подвёл гостя к небольшому пристрою у коровника, открыл дверь и оттуда высунулась почти лошадиная голова, да тут же и заговорила:

–– Слушай, отец! Надоела мне твоя сырая рыба! Ты её лучше свари, Варёная, да с пахучими травами, так она вкуснее, я это учуял, когда вы для себя эту рыбу готовите. Я ведь и так тебя не обременяю, всего раз в неделю обедаю.

–– Ладно, Василий, сварю, коли надобно, – пробурчал мельник.

Голова скосила глаз на Родия и заговорила опять:

–– Слушай, солдатик! Забери меня отсюда! Я те пригожусь, а то отец не знает куда меня приспособить, а мне тут в стайке сидеть надоело, да и вырос я, крылья расправить надо, полетать мир посмотреть. Я бы эту стайку давно разворотил, да урона отцу своему не хотел причинять. Я знаю ты часто по свету мотаешься – вот вместе и будем службу нести.

–– А что!? – всколыхнулся мельник. – И забирай, Родя, моего выкормыша! Василий тебе добрым помощником будет. А то ведь про меня уж слухи по селу пошли, якобы, я с нечистой силой знаюсь, мол, прикормил какого-то китовраса, боюсь, этот Василий мне всю клиентуру распугает, по миру ведь пойду вместе с семейством своим. Ты уж прости, Василий!

–– А почему бы не взять? И возьму! – решил Родий. – Собирайся, Василий, вот позавтракаем и отправимся. Рыбы тебе варёной отец наготовит.

–– А чего мне! – сразу обрадовался дракон. – Нищему собраться – только подпоясаться! Вы же сами так говорите. Ха-ха-ха!

–– Это он к тому, Родя, – пояснил мельник, что я ему ремень на пояс изладил, широкий в две ладони, с петлями, хотел на нём мешки с мукой перетаскивать, да сыновья мои рассоветовали, мол, мужики увидят его, совсем перестанут к нам жито на помол возить.

–– А куды им деваться, мужикам этим? Да здесь на десятки вёрст ни одной боле мельницы нет, – пояснил Василий. – Ближайшая мельница только в самом Владимире, – это сорок пять вёрст, да ещё в городе Муроме есть мельница, так до него все семьдесят вёрст.

–– Ладно, я пойду, скажу Варваре, чтобы всю рыбу, какая осталась сварила, что не съедите, то с собой возьмёте, – сказал мельник и чуть ли не бегом кинулся в дом.

Во дворе кроме Родия и, высовывающегося из дверей стайки дракона Василия, никого не было. Сыновья Прохора толпились в мельничном цехе, дочери занимались прополкой сорняков в огороде, а невестка мельника, Настя, как обычно с утра, торговала на сельском рынке горячими пирогами.

–– Слушай, Василий! – заговорил Родий. – А чем я тебя кормить-то буду? Я вон коня Верного овсом кормлю, да и то, когда спешить куда-либо надо, а так он травой, да сеном питается. Мне самому лепёшки с куском сыра хватает, а ты ж вон какой здоровенный, такого прокормить – ого-го!

–– Да я тебе обузой не буду, Родий Урс! – ответил дракон. – Сваришь мне один раз в неделю ведро овсянки, я и доволен буду.

–– А чего это один раз в неделю-то? Для тебя такой громадины этого явно мало, как-то не вяжется.

–– Да у меня метаболизм замедлен!

–– А что это такое?

–– Ну, это у медиков, у лекарей ваших, так обмен веществ в организме называется, – пояснил чересчур грамотный дракон. – Вот ты пищу принял, она у тебя в организме должна переработаться, питательные вещества поступят с кровью в органы, которые через гормоны дадут клеткам, ипохондриям, энергию, кровь же и заберёт отходы переработки, шлаки и токсины, ну и выведет их из организма.

–– Погодь, погодь! Где это ты таких знаний нахватался, Василий? – удивился Родий. – Ишь, до чего ж мудрёно заговорил. Здесь, на мельничном дворе, так не говорят.

–– Да я, сидя в этой конуре, чтоб не скучать путешествовал по разным временам, – вот недавно в будущем из любопытства, в двадцать первом веке побывал, лекарей, медиков, там наслушался, в головах их заодно пошарился.

–– Э-э-э! Ты меня не роняй, Василий! – осторожно произнёс Родий. – Как это ты по временам шастаешь? В головах вот умеешь шариться, чужие мысли читаешь. И как на тебя, такого заметного, люди там смотрели, хоша бы и там, в будущих временах.

–– Да я в голубя могу обратиться, никто и внимания не обратил.

–– Ты ещё и это умеешь?! Ну, брат, ты меня точно уронишь!

–– Так ведь мы, драконы из другого измерения, и в этот мир я попал чисто случайно, кто-то подшутил, да меня в яйце ещё в ваше измерение и сунул. Ты уж не падай, Родий! Вот потому я и сказал прямо, что пригожусь тебе.

–– Интересно! – воскликнул Родий. – Как это ты узнал, что с того свету прибыл, коли ты в яйце сидел?

–– Так первоначальные знания мне кто-то могущественный уже вложил, можно сказать, ещё до рождения, – пояснил дракон.

Мельник принёс деревянную бадью с варёной рыбой.

–– Вот тебе угощеньице, Василий! – заявил он. – Ты уж не забывай меня, отца своего, навещай хоша, помни, что всё же я тебя маленького выпестовал. А ты, Родя, иди ешь пироги, что Варвара моя напекла с утра. Пирогов много, Настя на базар не могла все унести, тако что сколько-то с собой в дорогу возьмёшь, дракошу вот кормить будешь, да и сам.

Через час конь Верный с хозяином Родием в седле уже галопом нёсся по наезженной дороге во Владимир, а высоко в синем, летнем небе, если бы кто взглянул, маячил дракон Василий, похожий на какого-нибудь кондора, хотя у того крылья в размахе куда больше…

*****

Солнце, раскалённой за жаркий день красной сковородкой, в жёлто-палевом мареве, повисло над почерневшей гребёнкой леса за рекой Клязьмой. Большое стадо коров и овец входило в город Владимир через большие ворота, с мычанием и блеянием растекалось по улицам, где свою скотину встречали хозяйки. В безветренном, вечернем воздухе густо запахло навозом, молоком, овечьей шерстью и дымом печек, где расторопные горожанки готовили своим возвращавшимся с ближних покосов мужьям и старшим сыновьям ужин. Люди в городе, в основном, заканчивали работы и только где-то всё ещё звонко стучал молоток кузнеца, который, видимо, торопился довести до ума свою железную задумку.

Родий, в городские ворота вместе с покосниками и скотом заезжать не стал, а проехал мимо и сразу в Боголюбово. На плечо ему уселся голубь, это был дракон Василий, который тут же и заговорил:

–– Я тебе в голову не лезу, Родий, всё-таки ты теперь мой новый хозяин, но скажи, куда направляешься?

–– Я те не хозяин, Василий, а ты мне не слуга! – ответил Родий. – Ты мне друг, мы с тобой друзья, запомни это, и ты волен покинуть меня в любое время.

–– Ну, друзья так не поступают и покидать тебя я не собираюсь.

–– Я еду в резиденцию великого князя, Василий! – пояснил Родий. – Надо же отчёт князю Андрею о моём вояже в Хорезм сделать, то моя обязанность. В покоях князя и заночую, а ты уж, голубь, пристраивайся где-нибудь на чердаке или на подоконнике.

–– Добро, договорились! – согласился Василий.

Княжеские гридни, увидев и узнав Родия, немедленно доложили князю, что прибыл стольник Родий Урс. Боголюбский тут же велел позвать важного посланника к себе, гридни коня Верного увели в конюшню, а самого Родия проводили в палаты князя. Боголюбский сидел за столом в одной хлопчатой рубахе и предавался вечернему чаепитию. Жёлто-оранжевые, солнечные лучи через цветные ганзейские стёклышки двух окон разноцветными снопами проникали в светлицу и калейдоскопом цветных узоров разлеглись на чисто выскобленных досках пола. Увидев вошедшего Родия, князь выпроводил из палаты прислуживавшего за столом гридня и кивнул кланяющемуся стольнику на скамью, что была возле стола напротив.

–– Бери пирог с грибами, Родий, или вон с сушёной смородиной, наливай себе чай сам. Нам с тобой один на один поговорить надо, без свидетелей.

Родий уселся на скамью, от пирогов отказался, сославшись на то, что недавно ужинал по дороге. Он налил себе в китайскую пиалу чая из кумгана и, сделав глоток-другой, поторопился сообщить:

–– В Хорезм съездили не зря, княже, ряд торговый с властями тамошними утрясли, охранные грамоты получили, теперь пусть торговцы наши едут в Ургенч спокойно, никто не задержит, препятствий чинить не будет, охрану власти тамошние обещались поставить, товар будет в сохранности. А кроме того, нам любезно разрешено строить свои склады в городе и в других городах государства Хорезм. Тебе поклон от хорезмшаха и вот письмо.

Родий из внушительного кожаного кошеля на поясе вынул небольшой пергаментный свиток со свинцовой печатью шаха Хорезма на красном шёлковом шнурке и подал князю.

–– Да я уж по твоему довольному виду догадался, что поездка в Хорезм удалась, – заметил Боголюбский, принимая свиток от своего стольника по особым поручениям. – Ладно, потом прочитаю, ты же знаешь, что я тюркским языком владею, меня, ещё отрока, матушка Юлдуз в крещении Анна языку обучала. Пока ты в отлучке, в Хорезме пребывал, мне привезли послание от друга юности, императора германского Фридриха Барбароссы и послание от императора византийского Мануила 1 Комнина. Ведаешь правителей этих?

–– Да ведаю, княже, – подтвердил Родий. – А ещё ведаю, что врагов у тебя много. Давай разом их, хоша и не всех, возьмём, да в темницу, да дознание учиним.

–– А-а, не стоит, Родий! Старый я стал, мне ведь уже шестьдесят три лета, сам видишь, года немалые.

–– Беспечный ты, княже! – возразил Родий. – Воровству потакаешь, братьям жены своей, Улиты, доверяешь, а они вместе с ключником твоим Анбалом Ясином, да Якимом, да Петром Кучкой со Стырятой, гадом ползучим, за спиной твоей втихаря заговоры плетут.

Только один Родий Урс, будучи стольником и доверенным лицом мог так дерзко высказать своё нелицеприятное мнение Боголюбскому. Князь слабо махнул рукой, отметая сказанное:

–– Ты-то, Родя, откуль ведаешь про воровство сие в отлучке постоянно пребывая?

–– А вот ведаю! Люди верные у меня здесь имеются, – пояснил Родий. – Ты бы хоша поостерёгся, времена наступили какие-то мутные.

–– А, ерунда! Я и дружину отправил в летние лагеря вместе с воеводой Твердиславом. Пущай игрища воинские в чистом поле проводят, опыта набираются от ветеранов, от воинов матёрых, а то у них молодёжи много набрано, иже в боях настоящих ещё не бывавших.

–– Верни дружину в город, княже, – коротко бросил Родий.

–– То, что ты за меня переживаешь, благодарствуй, Родя, – заговорил князь, токмо учти парень, сама Богородица распростёрла крыла своея над моей головушкой. Ещё двадцать лет назад, егда я ослушался отца своего, великого князя Юрия Владимировича Долгорукого и уехал сюды, во Владимир, свершил я тогда ещё одно деяние, может, и непорядочное для Вышеградского женского монастыря, но доброе для Ростово-Суздальских земель и города Владимира, понеже тот, в результате деяния моего, стал городом стольным.

–– Да что там произошло-то, прости княже! – нетерпеливо воскликнул Родий.

–– Не спеши, парень! – спокойно заметил Боголюбский. – Не скачи, яко блоха на шелудивой собаке. Всему своё время. Слушай дале: отец тогда ещё отдал мне Вышеград в кормление и управление, я имел тамо свою дружину, и выступал в походы воински уже яко князь Вышеградской земли. Но вот надоели мне все эти драки отца за киевский престол, задумал я уйти в Ростовскую землю и для этого осмелился забрать из женского монастыря в Вышеграде почитаемую всеми икону Божьей матери, написанную самим Лукой, ближайшим учеником Христа. Я склонил на свою сторону священника Николая и дьякона Нестора, монастырских служителей, забрал с собой не токмо икону, но и иерархов этих, кои сами согласны были ехать в Ростовскую землю. Поначалу я задумал передать икону в Ростовскую епархию, да уже возле самого града Владимира долбануло мне в голову, что здесь, во Владимире, икона должна обрести своё постоянное место, да и конь мой в это время споткнулся, то знак мне был свыше, – вот и осталась икона Богоматери в Успенском соборе, во Владимире. Дошло до тебя?

–– Дошло, княже, – быстро согласился Родий. – Всё спросить тебя хочу, почему отца твоего Долгоруким прозвали?

Князь пытливо взглянул на Родия, отпил глоток чая из своей пиалы и пояснил:

–– Да тут видишь яко дело, Родя, – заговорил он размеренно, – отец мой, досточтимый Юрий Владимирович, по примеру отца своего и моего деда Владимира Всеволодовича Мономаха, стремился всю жизнь собрать все русские земли в единый кулак, да и двинуть тем кулаком по врагам нашим так, дабы не могли они даже думать лезть на наши земли. И мне отец завещал земли русские сбирать воедино, ну, да яко видишь князья окрестные упираются, не хотят под мою руку идти. Я ведь потому из Владимиро-Суздальской земли всех родственников повыгнал, дабы не делили хоша бы это княжество, не дробили, не растаскивали по частям.

–– Врагов ты себе нажил, княже, немеряно, – заговорил Родий. – Вот боярина Степана Кучку, отца жены своей Улиты, отец твой повесил.

–– Шибко строптив был, – мрачно бросил Боголюбский.

–– Во-от, а Кучковичи остались: сыновья его, родня. Тогда уж всех надо под топор, весь род.

–– Молод ты ещё учить меня, Родион! – заметил князь строго.

–– Да не учу я, а пытаюсь обрисовать положение в землях русских. Не собрать тебе эти земли под единую руку, слишком много самостийников развелось.

–– Эт почему же? – возразил, улыбнувшись, Боголюбский. – Дурак женится – умному дорогу кажет! Вон императоры ромейские примером служат, сколь земель и народов у подножья стола византийского? Не счесть! А что же Русь хуже? Мы ведь ещё не забыли, яко князь Олег Вещий всю Русь в единый кулак собрал. А князь Владимир Красно Солнышко? Да и сын его, Ярослав Хромой! Вот только зря он посля земли разделил меж сыновьями своими. Нельзя этого делать было! Единовластие должно быть, вся власть в кулаке у старшего сына, и все братья без каких-либо уделов должны служить старшему и всё тут. А то ведь потомки князя Ярослава Хромого от дурости своей придумали это дурацкое Лествичное право, которое и раздробило все русские земли. Бери нас теперь голыми руками. Вот и пытаюсь я, Родя, по примеру отца Юрия и деда Владимира Мономаха собрать земли русские под едину руку, но не мечом, а крестом веры Православной.

–– Не получится, княже, у тебя ничего, дробление и междоусобье будет продолжаться.

–– Тако что же делать, Родя? – насторожённо произнёс Боголюбский.

–– Для этого, княже, – жёстко заговорил Родий, – ты уж прости за прямоту, тебе придётся всю Русь утопить в крови. По примеру степняков, где старший брат убивает своих младших братьев, чтобы никто не мог кроме него занять ханский стол, тебе надо вырезать все древние боярские роды, разгромить все окрестные княжества и князей, родственников своих, повесить всех до единого. Земля русская содрогнётся от свирепости такой и проклянёт тебя навеки, но зато Русь будет в одной руке.

Боголюбский от такой перспективы, нарисованной Родием, помрачнел, строго на своего друга посмотрел.

–– Я на это злодейство не сподоблюсь, Родя! – решительно заявил князь. – Пожалуй, то не моя дорога! Ладно, Родя, хватит о том! Богу виднее что с нами поделать, яко поступить, Богородица нам защита, на неё уповаю. У меня к тебе дело важное, понеже без свидетелей, как видишь, и обхожусь. Я тебе уже упоминал о посланиях правителей германского и ромейского. Сам видишь, считаются со мной управители земель соседних. Тако вот надобно ответить.

Боголюбский на своей скамейке повернулся, вынул из сундучка, стоящего в углу, свиток с печатью на шнурке и кожаный кисет, где глухо звякнули деньги, всё это он подал Родию.

–– Вот написал письмо византийскому императору, Родя, – тихо произнёс князь, – писал сам, писаря не привлекал к этому делу, я ведь греческим языком, хоша и худенько, но владею. Давай, Родя, отдохни денька два-три, да и отправляйся, милый, к ромеям, в Константинополь, к императору ихнему, Мануилу 1 Комнину. Ну, а уж посля свезёшь письмо моё германскому императору Барбароссе.

–– Тако чего тянуть, княже? – встрепенулся Родий. – У меня своей семьи нету, детьми не обременён, чего отдыхать? Я от отдыха, от безделья, только больше устаю, завтра же и отправлюсь.

–– Слушай, Родя! – встрепенулся Боголюбский. – А чего это ты не женишься? Чего тянешь? Годы-то бегут, что у нас девки на Руси перевелись? Ты парень знатного рода, из прусских князей, тебе по роду княжна положена. Выбирай вон из моих племянниц любую, а нет, тако бери мою младшую дочь в жёны, Ростиславу.

–– Да нет, княже, – сказал и поднял ладонь Родий. – Я по любви хочу.

–– Что, никто не приглянулся?

–– Пока никто! – отрезал Родий.

–– Ну, брат, яко ж без семьи-то? Скотина лесная и то норовит семью яку ни то создать, а мы всё ж человеки.

–– Тебя отец, князь Юрий Долгорукий, вспомни-ка, на Улите Кучке поздно женил, в тридцать семь лет. А перед тем её отца, боярина Степана Кучку, повесил. Нельзя было женить – это оскорбление на весь род Кучковичей.

–– Ладно, забудь о том! – оборвал князь. – Не заметишь вот, Родя, яко состареешь, хоша это у девки двадцать лет – век, а муж крепкий и до седых волос всё парень и жених завидный, особливо у кого земля. А у тебя ведь клин земли агромадный, родителям твоим помнится ещё отец мой, князь Юрий, земли за Нерлью-рекой пожаловал. Небось, в пусте земля-то, бурьяном, чертополохом заросла, коли, хозяин семьи не заводит, по свету мотается?

–– Да нет, арендаторы обрабатывают, – сообщил Родий. – Плату за землю мне ежегодную дают справно.

Боголюбский несколько осуждающе сверкнул глазами на своего молодого друга. В оранжевых лучах заходящего солнца, что плотным световым снопом через ганзейские стёклышки окна проникли в светлицу, охватили стол с пирогами и князя с левой стороны, пожелтив ему седеющую бороду и усилили тени глазниц. Он двумя перстами ткнул в кисет с деньгами и продолжил наставлять:

–– Здесь сто золотых византиев, Родя! Деньга ромейска, это на подарки лизоблюдам императорским, посмотришь тамо кому, да чего я тебя учу, ты ведь уже не в первый раз в Царьград едешь, порядки ихние ведаешь.

Боголюбский вынул из сундучка ещё один кошель и положил рядом с первым.

–– А здесь серебро, милиариссии ромейски, то тебе на прожитие и коню твоему. Дружинников с десяток возьми, их тоже кормить надо.

–– Дружинники мне не нужны, княже, – отказался Родий.

–– Яко ж без охраны-то?

–– Мне одному гораздо легче, княже, куда угодно проехать! – отрубил Родий. С дружинниками мне обременительно, а любому вражине, хоша с десяток их буди, я отпор дам достойный, не беспокойся. – Ну, а тюркским и греческим языками, ты знаешь, я владею не хуже любого толмача.

–– Ну, ин ладно, так тому и быть, – согласился Боголюбский. – Иди вон в боковую светлицу, отсыпайся, а завтра посля заутрени в нашей церкви и отправляйся…

Глава 3. ЗАГОВОР, ЗЛОДЕЙСТВО В БОГОЛЮБОВЕ

К вечеру следующего дня, Родий на своём коне Верном сумел отмахать не менее полусотни вёрст; дракон Василий сопровождал своего друга и хозяина, пролетая сизым голубем высоко вверху в чистом, безоблачном небе. Родий, поглядывая на заходящее солнце, начал уже подыскивать место для ночлега, но без воды ни ночлега, ни отдыха толком не получится, а родника и, как обычно, костровищ возле него всё не попадалось. Но вот в голове у Родия прозвучал голос Василия: «Ближайший родник впереди, до него, примерно, две версты будет, но там глухой лес».

Действительно, проехав ещё две версты, дорога вошла в мощный, лесной массив, в котором рогатым, ветвистым соснам в два обхвата было явно за двести лет, а мрачные ели между ними достигали в высоту двадцати пяти саженей (56 м.). Родник оказался почти рядом с дорогой, он образовался в яме из-под корней упавшей при буреломе сосны, наполнил яму и упрямым ручьём пробил себе дорогу куда-то в чащу леса. За сотню лет, что люди проложили дорогу через этот лес, возле родника образовалась уютная поляна, на которой мог расположиться небольшой караван из десятка повозок с лошадьми и люди с двумя, а то и тремя кострами.

Родий остановил коня возле одного старого костровища, сквозь угли которого уже пророс вездесущий осот. Освободив коня от походной амуниции, и, пустив его пощипать лесной травки, Родий быстро собрал охапку соснового сушняка и запалил костёр. Возле него тут же уселся некто в серой хламиде с башлыком на голове.

–– Я тут посижу возле твоего костра малость, – коряво заговорил он.

Родий не успел ответить, потому как в это время сверху с шумом опустился к костру уже не голубь, а дракон Василий, чуть не придавив этого с хламиде, и он, поспешно поднявшись, бросил:

–– Не, я лучше там, в чащобе посижу, тут у вас тесно!

–– Это ещё кто такой? – заметил дракон, посмотрев в сторону уходившего некто.

–– Да обыкновенный, лесной житель, лешак по-нашему! – насмешливо бросил Родий, забивая булыжником стойки для перекладины над костром.

–– Ты что хотел в его обществе чай пить?

–– Нет! Чай я буду пить с тобой! Я же знал, что леший тебя испугается и уйдёт.

–– Насколько мне известно нечистая сила никого не боится, – заметил дракон, усаживаясь поудобнее.

–– Ну, ты же сам убедился, что леший тебя узрел и поскорей убрался.

–– Это потому что я не захотел его рядом с собой видеть.

–– Хорошо, Василий! Есть хочешь, а то могу сварить тебе овсянки, котелок у меня большой.

–– Я ж только позавчера почитай ведро варёной рыбы съел, ещё там, у мельника. Ты что забыл – я заправляюсь пищей только один раз в неделю. Вот чай попью с удовольствием.

Родий положил перекладину на вбитые колья, подвесил котелок с родниковой водой над жаром костра и, устроившись на своей кошме, задал, давно мучивший его, вопрос дракону: