Дороги очарованных

–– Уж не пешком ли ты? Иде ж конь-то твой?

–– Да тут, недалеко к огородному пряслу твоему привязан.

–– Давай, веди его сюда, Родя, в мою конюшню поставим твоего Верного, овса зададим, вода вот в колоде скотской. А у меня вот козёл Яшка пропал, домой не пришёл вместе с овцами, он ведь вожак в овечьем стаде, заблудился где-то гад, видать, с чертями погулять захотел, он ведь сам с чёртом-то зело схож, такой же чёрный, рогатый и бородатый.

Родий ушёл и вскоре вернулся, ведя под уздцы своего коня, который, вступив во двор, при свете взошедшей луны тут же и припал к колоде с водой. Родий с животины снял перемётную суму и седло, которые и положил на телегу, что одиноко стояла возле колоды с водой. Напившегося коня мельник увёл в конюшню, а, вернувшись, застал ночного гостя разлёгшегося на телеге.

–– Погодь, Родя! – засуетился мельник. – Айда в избу! Тамо и поужинаешь и спать тебя уложу.

–– Нет, Прохор! – отчеканил гость, приподнимаясь. – Я здесь, на телеге, на вольном воздухе посплю, вот токмо седло под голову приспособлю. Устал, брат, путь неблизкий.

–– Я те сейчас пирога рыбного сюды принесу, – озаботился мельник.

–– Да не беспокойся, Прохор! – устало ответил гость.

–– Тебя откуль черти-то несут, Родя? – поинтересовался мельник.

–– Издалёка, брат! Ажник из самого Хорезма! – пояснил гость. – Иди, спи! Дай мне покою!

Мельник тихо ушёл. Летняя ночь, как известно, коротка. Утром, едва занялся рассвет, на небе, посветлевшем и порозовевшем, погасли последние звёзды, зато на восточной стороне небесного, звёздного полога пурпурным цветом разгоралась роскошная красавица-заря, обещая ветреный день. Гостя, безмятежно спавшего на телеге, разбудил своим приходом хозяин подворья. Родий поднялся, но с телеги не слез, а, свесив ноги, глухо спросил:

–– Ты вроде как и не спал, а, Прохор? Шастал, небось, по двору вместо своего Полкана всю ночь, хозяйство своё стерёг?

Вместо ответа мельник подал гостю деревянный ковш с холодным квасом.

–– Испей вот, гостюшко, – предложил он.

Родий выпил, крякнул и произнёс хриплым голосом:

–– Ну и ядрён же у тебя квасок, Прохор!

–– На меду и на бруснике настоян! – довольным голосом похвалился мельник. – Варвара, хозяйка моя, мастерица на все руки. Всё может, многое умеет и дочерей с невесткой уму-разуму учит, яко хозяйство домашнее блюсти. Айда к реке, Родя, буркала там свои сполоснёшь холодной водичкой, да и морды тамо у меня поставлены, проверить надобно. Рыбы должно быть невпроворот, тако ушицы спозарань сварганим. Я вот для улова и зипун свой старый прихватил…

*****

На берегу реки оба приятеля присели на давно лежащее здесь брёвнышко, ожидая пока туман над речной гладью хоть немного рассеется, поднимется, поредеет. Утренняя туманная обстановка с медленно текущей водой в реке располагает к размышлениям, к философскому созерцанию. Мельник Прохор, по заведённой издавна привычке, кинул в воду горсть пшеницы и оба заворожённо уставились в плотную вату тумана и тихую воду. Вот из молочной пустоты медленно, будто нехотя, вылезла какая-то коряга, еле ползущая по течению. На серой массе коряги виднелось что-то неопределённое. Из-за разной плотности туманных пластов над поверхностью реки Прохору привиделось, что это, неопределённо-плывущее, будто бы как-то шевельнулось и… мельника, вдруг, обуял страх. Он ухватил Родия за плечо и изменившимся голосом заблеял:

–– Зри, зри, стольник! Хузяин мой плывёт! Голый! Весь в тине! Глянь, шапка на ём из куги свита и пояс из энтой же водной травы! Чур меня, чур! Осподи, царица небесна, спаси и сохрани меня грешного, возьми под крыла своея! Неужто хузяин по мою душу приплыл?

В голове у перепуганного мельника всё перепуталось: перед помутневшим взором промелькнула бородатая физиономия криво усмехающегося, языческого бога Велеса, всплыла, почему-то, рожа запропавшего с вечера козла Яшки, строго выпучились на него лики святых угодников, виденных им накануне в сельской церкви. Прохор повалился на колени и стал истово кланяться проплывавшему мимо странному видению. Родий равнодушно и даже насмешливо наблюдал за поведением мельника, искоса переводя взгляд на плывущую в тумане корягу с большим сучком, на который намотался внушительный пучок речной осоки. Коряга растаяла в бело-сером сумраке, а Родий вяло обронил:

–– Одуреешь ты, Прохор, тут в своём хозяйстве! Видать, совсем не спал ночь-то – вот тебе и мерещится чёрт-те что, всякая хрень.

Мельник повернул к Родию своё растерянное, побелевшее лицо, с непонимающими, рыбьими глазами. Заплетающимся языком пролепетал:

–– Зато тебя зело трудно напужать, нехристь! Ты, я гляжу, моему хузяину сродник!

–– Эт пошто я нехристь-то? – возразил Родий.

–– Сам же говорил, что в церковь сходить некогда, всё походы, да разъезды.

На это невольное замечание мельника, Родий, всегда готовый к полемике, тем более в вопросах веры, ответил Прохору своеобразно:

–– Что ж ты, ярый христианин, а, обращаясь к Богоматери, вспомнил и приплёл к своей молитве древнего, языческого бога Чура, призвал его в свои защитники, понеже именно он отгоняет от человека нечистую силу.

–– Мыслю, Родя, – остывая, произнёс мельник, – то хузяин мне знак подаёт. Я ему, сердешному, яко нищему на церковной паперти по горсти пшеницы подаю, да и то токмо раз в сутки, по утрам, – вот он и осерчал. А ведь то он мне богачество щедрой рукой даёт!

–– А ты что не знал, что Христос богатых не жалует? – заметил Родий.

–– Тако ведь и нищету Спаситель мира не одобрят! – отпарировал мельник. – А что, Родя, аще я хузяину мешок отборной пшеницы высыплю, да барана цельного пожалую? А?

–– Ты погодь баранов-то в реке топить, Прохор.

–– А, что? Для моего хузяина ничего не жалко!

Родий не успел ответить мельнику, потому что в это время повернул голову вправо, от неожиданности у него отвисла челюсть и что-то оборвалось внутри. Из куста верболозы, что раскинулся рядом, в белесой туманной дымке на него в упор смотрела чёрная, бородатая рожа с рогами. Смотрела и тупо молчала. Родий тряской рукой нащупал плечо мельника и в страхе только и смог произнести:

–– Вурдалак!!

Мельник тоже машинально повернул голову и… чуть, от обуявшего его ужаса, не скатился с берега в реку, увидев страшную рожу. Но у него тут же в мозгу что-то щёлкнуло, будто включилось сознание, а чёрная рожа в это время взревнула густым, знакомым басом:

–– Ме-э-э!!

–– Да то ж Яшка! – почти радостно и одновременно негодующе возопил мельник. – У-у-у, скотина бородатая, нечистый дух! Шастал ночь-от по кустам, да чертополохам, сволочь рогатая! Господи, прости мою душу! Напужал ведь до смерти, гад, последыш чёртов! Дай, я тебя обниму, любезный ты мой!

Это действительно оказался обычный козёл из мельникова стада. Весь в репьях, Яшка, узнав своего хозяина по сварливому голосу, а может быть по обличью, вылез из кустов верболозы и просяще уставился на хозяина своими коричневыми глазищами в надежде получить от него чёрствую корку хлеба с солью.

–– Иде ж я тебе корку-то здесь возьму, козья твоя морда? – радовался чему-то хозяин.

А рад он был быстрому переходу к реальности, и мир этот оказался для Прохора таким простым, милым и домашним. Родий тоже быстро очнулся и деланно, чтобы как-то скрыть свой испуг, а нечистой силы боятся даже очень смелые воины, засуетился, вскочил с брёвнышка и бодро заговорил:

–– Ну, давай морды-то доставать, Прохор! Небось, в твои плетёнки стерлядок здешних набилось полно. Пора давно уху варить, а мы здесь всё ещё прохлаждаемся.

Через какой-то час, на большом мельничном дворе, когда уже поредевший утренний туман от взошедшего на востоке солнышка окрасился в розовые и жёлтые цвета, Родий, беспечно сидя всё на той же телеге, с аппетитом хлебал наваристую уху с зелёным луком. Мерно стучали жернова на мельнице – это Прохор открыл створ плотины. Проснувшиеся сыновья мельника таскали из житного амбара мешки с пшеницей, а обратно мешки с мукой. Сам Прохор сидел рядом с Родием на телеге, свесив ноги и о чём-то упорно думал. Родий съел среднего размера стерлядку и, вытерев усы принесённым полотенцем, заговорил:

–– Ты кому ноне подати-то платишь, Прохор?

–– Ну, яко кому? – очнулся от дум Прохор. – Ясно кому, князю Андрею! Токмо вот подати сбирает с нас не то шурин княжеский, не то ключник, Анбал Ясин, да уж шибко жаден энтот ключник князя Боголюбского. Так и норовит три шкуры с селянина содрать, да ежли б в казну великого князя тако оно бы ещё понятно, князь Андрей ныне великую стройку затеял, каменные церкви везде ставит, а то, сам ведаешь, средства нужны немалые. Но я те скажу, Родя, что энтот Анбал Ясин, казначей князя Андрея не о казне великокняжеской печётся, а всё больше о своей мошне заботу великую имеет. Боголюбский его из грязи вынул, приблизил, в стольники возвёл, в казначеи определил, а он ведь яко был дерьмом, тако им и остался. Люди-то его гнилую натуру насквозь видят, да только ему на людей наплевать, люди для него, что солома под ногами. Гляди, тако завтра к победью точно притащится со своими гриднями по моим клуням шариться.

Родий поднял руку, пресекая словоизлияния мельника:

–– Хватит, Прохор! То свои дурни, а вот яко половцы нагрянут, аль ещё кто чужой к тебе заявится? Оне ведь с тобой валандаться не будут: тебе сразу секир-башка, сыновей с девками – в полон, скотину тоже угонят, а хозяйство твоё на дым пустят. Что на это скажешь?

Прохор на землю злобно плюнул, спохватившись, тут же перекрестился, но ответить что-то надо:

–– Плевать мне на их, Родя! – с ожесточением заговорил мельник. – Мы тут живём в междуречье: на юге – Ока, на севере – Клязьма, кругом леса непроходимые, поля для жита с трудом превеликим у лесов отвоёвываем, сколь старики помнят сюды николи степняки не приходили. Неудобно им: Оку надо пересечь, леса пройти, нет для них дороги в наши края. Степняки, коли сюды придут, то первым делом вон в селе застрянут, а я за это время мост-от подожгу, у меня под ним с этой стороны сушняка цельный воз подложен. Да я с семейством своим, покуда степняки село грабят, в лес уйду, у меня тамо с десяток схронов с житом припасено, с голодухи не пропадём.

–– Тхе! – скептически усмехнулся Родий. – Мыши с лисами давно уж твой хлеб съели.

–– Подавятся! – тут же возразил мельник. – Мои сыновья тех лис всех повыловили на шубы девкам, а противу мышей тех средство верное я применил. Два мешка пшеничной муки я на торге во Владимире уплатил одному бесерменскому торговцу за чашку красной муки. Перцем та мука прозывается! Едуча зараза донельзя! Я энтим перцем все свои схроны обсыпал, тако в округе той, лесной не токмо мыши – ежи, зенки свои выпучив, сбежали. Сам зрел! Ей бо! Кабаны и те перестали под дубы тамошни ходить, желудями лакомиться! Веришь ли? Голодный ведмедь вон по весне в один схрон, было, сунулся, да видать перец-то ему в нос попал, тако энтот ведмедь таким матом меня обложил, что ажник коровы в хлеву и те на дыбы встали! Аще б ты токмо слышал, Родя, яко он, скотина лесная, меня материл, по-своему, по-зверски. Не приведи Господь услышать, Родя! Рёвом своим, обиженным всю остатнюю живность в лесу распугал, до того ему мой перец не по нраву пришёлся. Во Владимире, чай, слышали его обиду! Пришлось моим огольцам его на рогатины взять. Окороков, пусть хоша и тощих, накоптили. Опять же, Родя, я его ведь не звал в мои схроны соваться…

–– Хитёр ты, брате! – развеселился Родий.

–– А яко же, Родя?! – сделал вывод мельник. – Жизня, она брат, многому научит, даже полного дурака в люди выведет, иной раз извернёшься всяко, ужом наизнанку вывернешься, аще захочешь в энтом мире уцелеть. Токмо вот не ведаю, яко от злыдня Анбала Ясина отвязаться. Ведь энтот гад меня по миру пустит, её бо!

Родий, почему-то, представил как местные лесные жители пробовали мельниково перечное угощение, развеселился, но всё же, спрыгнув с телеги, сообщил хозяину:

–– Ладно, Прохор! Схожу я в село, ненадолго. Думаю, от проклятого Анбала Ясина я тебе помогу избавиться. Ну, а ты уж своему хузяину жито в реку мешками-то не кидай, ни к чему это…

Глава 2. ПОЮЩИЙ ДРАКОША ВАСИЛИЙ ГОРЫНЫЧ

Родий пошёл в село пешком и, подойдя к мосту, специально заглянул под береговую опору, там он действительно увидел огромную кучу сушняка. От дождя и снега эту кучу хвороста защищал широкий, в две телеги, настил моста, так что угроза мельника, в случае нападения врага, поджечь мост была абсолютно реальной. Родий усмехнулся про себя и зашагал по мосту к селу, там в сырном конце проживало многочисленное семейство сыроделов Барсуков, занимавших своими подворьями добрую половину улицы.

Хозяйственные Барсуки сообща держали большое стадо молочных коров и славились на всю округу маслом, а, главное, превосходными сырами. Проезжавшие через село из стольного Владимира торговцы с севера и запада, первым делом запасались в дорогу вкусными сырами именно у Барсуков. Дядья, племянники, внуки – все занимались сырным, прибыльным ремеслом. Для этого они специально засевали свои покосы отборным клевером и держали большое поле под фураж, коров своих кормили от пуза – знали гибкие Барсуки, что весь доход их от приятной и ласковой животины.

Вот в этот конец и направился Родий, Барсуков он знал, потому как, направляясь с княжескими поручениями на юг или восток, тоже заправлялся сырами в дорогу именно у них. Но сейчас ему нужен был другой человек на этой улице. Жила там с незапамятных времён бабка Барсучиха, основательница рода, которая прослыла на всю Судогжу тем, что умела заговаривать зубную боль и широко, основательно занималась зубным врачеванием.

Обычно с раннего утра к её неказистому домишке выстраивалась немалая очередь с живыми гусями, курами и утками в корзинках, с яйцами в плетёных лукошках, с караваями свежеиспечённого хлеба, с живой рыбой в плетёнках с крапивой, – это всё была плата и подношение за добрую бабкину услугу.

Клиентуру бабки Барсучихи, людей разных по возрасту и полу, объединяла одна физическая особенность: все они с утра пораньше уныло сидели на завалинке бабкиного дома с перекошенными и опухшими мордами. Бабка же, давно занимаясь лекарским делом, не только заговаривала зубную боль, но и ловко умела удалить больной зуб, который уже и лечить бесполезно. Для удаления больного зуба, и вообще ковыряния в зубах, бабка использовала особые инструменты, которые ей сделал местный кузнец Иван Криворучка по её объяснению.

Лекарка видом своим больше смахивала на бабу-Ягу: во-первых, и прежде всего, из-за горба, во-вторых, из-за торчащего через синюю губу жёлтого зуба и крючковатого носа, который мимо провалившегося рта так и тянулся к острому, выступающему вперёд, подбородку. Но вот несмотря на живописную внешность, характер у бабки Барсучихи был весёлый, она с жизнерадостными прибаутками могла развеселить кого угодно, больной только от её весёлого нрава уже становился бодрей и здоровей. Кстати, и имя-то у этой весёлой лекарки было Ядвига.

В качестве анестезии и антисептики старая лекарка пользовалась какой-то жуткой смесью из прополиса на меду с добавлением нескольких капель дёгтя и настоя вербены, которую в народе называли чёртовой травой, якобы, за её способность отпугивать нечистую силу. Ну, да что бы там народ не говорил, старая лекарка точно знала, что алкалоиды вербены уничтожали любые виды бактерий и обладала великим свойством мгновенно сворачивать кровь. Барсучиха заготовляла чудодейственную траву только в конце серпеня, потому как в этом, последнем месяце лета трава и накапливала свою убедительную силу, да и многие клиенты-мученики тоже это знали и после бабкиного лечения у них изо рта двое суток пахло тележной мазью.

С Барсучихой Родия познакомил ещё в прошлом году Прохор и всё по причине заболевшего зуба у парня. Вылечить зуб надо было срочно, потому как Родий ехал со свитой к половецкому хану Кирке. Бабка тогда со своими железками в рот к Родию не лазила, а просто скороговоркой произнесла какие-то магические слова над кружкой с простой водой и подала выпить её. Родий уже тогда удивился, что зубную боль как рукой сняло. Мельник Прохор тогда за бабкину работу выгрузил ей целый мешок муки. Барсучиха тогда, конечно, отказывалась, мол, работа простая, кружки кваса не стоит, но мельник даже и разговаривать не стал, выгрузил мешок муки, а ты как хочешь.

Когда Родий заявился на подворье лекарки, облегчённые после бабкиного лечения сельские клиенты, оставив своеобразную плату в виде всякой мелкой живности, уже разошлись по домам. Сама Ядвига занималась тем, что у себя во дворе кормила подаренных ей за работу кур и гусей какой-то злаковой смесью.

–– Здрава будь, баба Ядвига! – бодро и любезно приветствовал лекарку Родий. – Бог те в помочь!

Бабка живо обернулась, на сморщенном лице её, больше напоминающем кору старого дуба, появилось некое подобие улыбки. Она поставила лукошко с зерном на лежащее возле плетёного забора бревно в обхват толщиной и перекрестила гостя, чем удивила Родия, который был наслышан, что лекарка была язычницей. А между тем, бабка проявила отличную память:

–– А, это ты, Родий Урс! – воскликнула она, приветливо улыбнувшись. – Проходи, милок, гостем будешь.

–– Надо же, узнала! – брякнул парень.

–– А чего не узнать, Родя! Я ещё из ума не выжила и на память не жалуюсь. Пошли в дом, чай пить с пирогом брусничным. Тамо и обскажешь с чем пришёл.

Родий перечить не стал, дело у него щекотливое, спешить нельзя, можно и посидеть с бабкой, почаёвничать. В избе у старой хозяйки было чисто, все необходимые в быту предметы находились на своих местах, пахло выпечкой и дорогим, китайским чаем. Возле маленького окошечка, застеклённого мутным ганзейским стеклом, расположился столик, застланный белой скатёрочкой, где на плоском деревянном блюде лежал свежеиспечённый пирог, на углу стола стоял бронзовый кумган с горячим чаем, возле которого, словно цыплята возле курицы, пристроились с пяток берестяных кружек.

Родий присел на предложенную хозяйкой скамеечку возле стола, и его охватило приятное ощущение законченности своего похода в дальнее зарубежье – вот сделал важное дело и наконец приехал домой. Это ощущение было сродни такой же важной деятельности сельского жителя, когда он за короткое весеннее время успел вспахать свое поле, засеять его житом, а к вечеру, усталый вернулся в дом и окунулся в уютную домашнюю атмосферу с чувством хорошо проделанной работы.

Ядвига, между тем, ловко разрезав ножичком вкусно пахнущий пирог, налила гостю чай в одну из берестяных кружек, не забыв и себя. Родий с удовольствием съел кусок пирога, запивая его настоящим китайским чаем. И тут, приглядевшись к хозяйке, которая сидела напротив, Родий заметил, что глаза у бабки не красные, слезливые от старости, а наоборот, молодые, смеющиеся, красивые. Почему-то показалось парню, что подобные глаза он уже видел и совсем недавно, у бабки Анны, которая ему подарила знатный меч. «Чудеса, да и только, – подумалось Родию».

–– С чем пришёл-то, Родя? – спросила, вдруг, лекарка, хитро сузив смеющийся глаз. – Чую ведь, не с зубами больными пришёл.

Родий не стал тянуть и выложил бабке проблему мельника с жадным Анбалом Ясином, который бессовестно, намного сверх меры, обирал Прохора. Ядвига же, усвоив суть сказанного гостем, растянула свой рот в ядовитой усмешке и Родий понял, что этому княжескому сборщику налогов придётся пережить нечто весьма неприятное…

*****

Утром следующего дня, когда ещё плотный туман стелился над рекой и окружающими село окрестностями, налоговый тиун Анбал Ясин, прихватив с собой пятёрку охранников и пустую телегу с конём, отправился вымогать с мельника законные с виду подати. «Ништо! – думал Анбал. – Мельник не оскудеет, зажирел шибко, у него одних колод с пчёлами три десятка, небось на меду прокормится, а корову надо с его двора свести, да поросят с пяток взять, да муки, да сала, да мало ли чего у него там».

Проехав мост, всадники с телегой уже хотели повернуть налево к мельнице, но не тут-то было: на пыльной дороге, серой, нахохлившейся вороной, раскорячилась какая-то горбатая старуха с клюкой. Анбал, будучи грубияном с рождения, резко осадил своего коня и, злобно выматерившись, заорал:

–– Чего раскорячилась? Чего дорогу загородила, старая колода?! А ну сгинь, нечистая сила, не то плетью так огрею, что сидеть тебе больше уже не придётся! Не посмотрю, карга трухлявая, на твою убогость!

Старуха, тряхнув своими лохмотьями цвета дорожной пыли, задорно и весело взглянула на грозного дурака Анбала, на парней, хитро улыбнулась ртом, который больше походил на безобразный шрам с единственным зубом, торчащим из него наподобие ржавого гвоздя и громко-бодро, словно ворона, прокаркала:

–– Ехайте, ехайте, голубчики! Дорог много, ехать вам, не переехать путём долгим, дальним, незнаемым! Пусть ветер попутный всегда свистит у вас за спиной!

С этими словами старуха отступила в сторону и растаяла в утреннем тумане. Почему-то никто из шестерых не обратил внимания, что туман изменил цвет: из молочно-белого он, вдруг, стал каким-то жёлтым. Анбал же, двинув своего коня по дороге, злобно разразился гневной тирадой:

–– Чтоб те свалиться где-нибудь в канаву, скотина облезлая! До чего ж рожа мерзка, да погана! Ей, ей, приснится така рожа, тако ведь с кровати свалишься! Надо же, шастают тута по дорогам всяки ведьмы, да уж шибко страхолюдны! Шла бы в церковь, кочерыжка корявая, грехи замаливать! Небось накопила, падла старая, столько, что все святые угодники не спасут её пакостную душу!

Вот зря Анбал так грязно выругался. Как раз подобную ругань и надо было Барсучихе, а это именно она и была на дороге. Если бы Анбал вежливо попросил старого человека посторониться, уступить дорогу, то колдовство не состоялось бы. Только Барсучиха отлично знала, что такие люди как Анбал Ясин по-другому себя вести и разговаривать с людьми не умеют, да и не захотят.

Всадники, с громыхающей сзади по дорожным колдобинам пустой телегой, двинулись дальше и никто не заметил, что дорога эта ведёт далеко на юго-восток к городу Мурому. Летнее солнышко и дневной ветерок вскоре разогнали последние ленты тумана, на чистом, синем небе ни одного облачка, жара усилилась, а вдоль пыльной дороги медленно и монотонно проплывали колки берёзовых лесов с пиками мрачно-зелёных елей, ещё не выкошенные ромашковые поляны, чередовались с возделанными полями поспевающей пшеницы или ржи.

Очарованные всадники молча ехали от одного поворота дороги до другого и конца этим поворотам не виделось. Вот уж и победье давно минуло, а тиуну Анбалу с охранниками так никто из путников почему-то и не встретился. Монотонное движение навалило на всадников какую-то дремоту, всё также глухо цокали копыта коней, всё также сзади равнодушно погромыхивала по дорожным колдобинам пустая телега. Путникам казалось, что это нескончаемое движение длится уже целую вечность, с самого рождения и почему-то постоянно в спину дул ветер. Вдруг, помощник тиуна Симеон Хват, потеряв терпение, возопил:

–– Испить бы, пожрать бы! А, Анбал!?

–– А куды нас черти-то несут, Симеон? – очнулся от монотонного движения тиун.

От такого вполне закономерного вопроса помощник аж подскочил в седле и, вытаращив глаза, взвился:

–– Яко эт куды!? Я думал, что ты знаешь! Во Владимир что ль едем? Аль в Муром, аль ещё куды? Ты бы хоша сказал накануне, я б хлеба с салом прихватил, а то прёмся куды-то к чертям собачьим не жрамши, не пимши и не…

Анбал резко осадил своего коня и, злобно плюнув на пыльную дорогу, выплеснул всё своё раздражение на помощника:

–– То твоя вина, Симеон! Ты нас на эту дорогу толкнул! К кому хоша едем-то, скажи?

Помощник от такой неправды оторопел и, запинаясь, стал оправдываться:

–– Да откуль мне ведать-то?! Ты же нам всем глава! Очнись Анбал! Мы ж твоё решенье сполняем!

Тиун совсем запутался и раздражённо рявкнул:

–– Тьфу, нечиста сила! То ведь демоны дорожны мне бошку задурили! Поворачивай обратно!

Проехав обратно несколько вёрст, Анбал остановил коня в недоумении: дорога раздвоилась, чего никак не могло быть. Тиун мог поклясться чем угодно, но путь здесь всегда был один.

–– Да что это за чертовщина така?! А, Симеон? – возопил тиун. – Откуль тута втора дорога?

–– А вот ещё дорога, – показал плетью в сторону помощник. – Только замуравлена, видно мало по ней ездют.

До почти полной темноты мотались по разным дорогам тиун Анбал Ясин с охранниками, как, вдруг, перед ними, совершенно неожиданно, открылся мост и путь в село. В дом, где тиун со своими людьми остановился, приехали уже совсем в потёмках. Хозяин, увидев при лунном свете хмурые лица своих временных постояльцев, а ещё пустую телегу, понял, что у тиуна день оказался неудачным, но спрашивать ни о чём не стал. Постояльцы же до того устали, что сразу завалились спать.

Через день Анбал Ясин опять вспомнил про мельника, поехал с помощниками к нему, но стоило только ему миновать мост как дорога уводила его в неизвестность. Люди с пустой телегой опять мотались целый день по каким-то пыльным дорогам, кони артачились, хотели пить, да и люди тоже мучились от жажды и голодные не могли понять чего они на этих дорогах делают. Тиун Анбал недоумевал, как он тут оказался. В село возвращались затемно и, почему-то, никто не обратил внимания на то обстоятельство, что в какую бы сторону они не повернули на этих дорогах, в спину их постоянно толкал языческий бог ветров Стрибог.