Полная версия
Дороги очарованных
Владимир Логинов
Дороги очарованных
История галопом мчится в будущее, стуча
золотыми подковами по черепам дураков.
А. Н. Толстой
Глава 1. ПРОХОР РЯБОЙ, ВЕСЁЛЫЙ МЕЛЬНИК
Июнь, или изок по-старому стилю, в средних широтах славянского мира великий Перун любит сопровождать шумными, короткими грозами. Почти чистое, синее небо с безмятежным блином жаркого солнца и редкими серо-белыми облаками, раскинулось над головами пропотевших покосников. Лёгкие эти облачка на спокойном небе, словно беспечные овечки разбрелись по широкому лугу, но вот на горизонте появляется тёмная полоска, на которую и внимания-то никто не обращает, но не успеешь травяного чая согреть в поле, на костерке, а уж над головой свинцовая туча тяжко нависает и первый гром, ещё пока не грозный, а так, ворчливый, но Перун предупреждает: решил подарочек сделать селянам, воды пролить на поля с житом.
Да вот только мужички сельские, мелко крестя потную грудь, этому подарку не очень-то рады, даже наоборот, недовольно, но всё же с опаской поглядывая на брюхатую тучу, готовую вот-вот разродиться бурным, тёплым ливнем, тихо поматериваются, но всё ж униженно и подобострастно просят грозного языческого бога повременить с таким ненужным подарком, мол, сенокос ещё не закончили, по сути, ещё только начали и скошенную траву просушить надобно, а сухое сено в стога сметать ещё не успели.
Однако у Перуна свои планы и заботы мужичков деревенских его совсем не интересуют, ему важно напоить землю живительной влагой, чтобы всё вокруг бурно росло и развивалось, а на недовольных селян он сурово и оглушительно громы сверху шлёт, да с треском сверкающими молниями грозит, пугает. Мужички, втягивая голову в плечи, и, опасливо поглядывая на суровое небо, опять же мелко крестятся, к характеру языческого бога приноравливаются: стараются между грозами сухое сено в стога скорей собрать и тогда уж дождь, подарок перунов, поверху стога скатится, внутрь не проникнет.
А бывает и так: набежит туча, с виду тяжёлая, вроде бы дождём набитая, косари под телеги от ливня летнего, неминучего прячутся, а грозный Перун, в свои пшеничные усы снисходительно посмеиваясь, погромыхает, погромыхает, несколько молний для острастки на землю пустит, а дождя, подарка своего, так и не даст. Просто Перун права на окружающую стихию младшему брату, богу ветров Стрибогу передаст, а тот и рад стараться, тучи грозные, тяжёлые на небушке в разные стороны возьмёт, да и разметает, раздует. Косари с удивлением вверх смотрят, а туча на глазах силу свою теряет, делится на части, да рваными космами по сторонам и разбегается. Меж серого рванья туч небо блюдцами синими, чистыми проглядывает, птицы в ближайших берёзовых колках голос свой звонкий подают, выглянувшее солнышко славят. Мужички из-под телег своих вылазят, опять крестятся и приговаривают: «Слава ти, Господи! Пронесло на этот раз!».
В один из таких июньских, сенокосных дней косари заметили одинокого всадника, который медленно и как-то устало ехал на своём коне по просёлочной дороге. Видно было, что это матёрый воин: на нём кольчуга с тарелкой брони на груди, за спиной овальный щит, с широкого кожаного пояса свешивается грозный меч в зашёрканных ножнах, жёлтые сапоги с синими штанами завершали наряд служивого. По жаркому, летнему дню светло-стальной, начищенный шлем воина с войлочным подшеломником приторочен к седлу, тёмно-русые, густые пряди волос с головы всадника падают ему на плечи, короткая бородка и усы обрамляют совсем молодое лицо с прямым носом и синими глазами. С дорогого, кожаного седла свешивались перемётные, дорожные сумы с овсом для коня, съестными припасами и необходимой, походной мелочью для хозяина. Важную особенность заметили покосники: лоб и голову одинокого всадника охватывал тонкий, шириной в палец, золотой обруч, видно, непростой был воин.
Косари, кто был поближе к дороге, в пояс, уважительно поклонились всаднику, а он, не обращая внимания на покосников, опустив голову, смотрел куда-то в себя, видно было, что глубоко задумался о чём-то парень, а конь его, знай себе, привычно топает, перебирает ногами, стучит подковами по мелким камешкам на пыльной дороге. Мужики, поправляя заточку своих кос камнем из железистого сланца, смотрят вслед всаднику и, молча, удивляются, почему один? Если гонец, то на нём должна быть шапка с ярким, красным султаном и обязательная охрана из трёх-пяти и более вооружённых всадников, а если великокняжеский посол так у него вооружённой свиты ещё больше, да ещё обоз, не одна пароконная бричка с подарками для нужных людей и походной поклажей.
Вот и странно покосникам, что этот один по дорогам мотается, а ведь известно, что дороги чаще всего добра одинокому путнику не сулят: мало ли кто, дерзкий, обидеть может, да и разбойнички на дорогах пошаливают, за торговыми караванами охотятся. И всё ж намётанный глаз косарей заметил главное: никто из злодеев дорожных на такого одиночку нападать не будет, потому как взять с него, кроме оружия, строевого коня и этого обруча, нечего, да и парень, видать, не промах, явно опытный воин и запросто справится с десятком неопытных в ратном деле грабителей, такого лучше не задирать и на пути у него поперёк не становиться, себе же хуже сделаешь – жизнь-то, она одна, а потерять её можно очень быстро, так уж лучше не испытывать лишний раз судьбу.
Парня, что так уверенно, по-хозяйски, вёл себя на дороге, звали Родий Урс и происходил он из знатного прусского рода, был спецпосланником, советником и стольником великого князя Андрея Боголюбского. Ехал он из далёкого и богатого Хорезма, с ночёвками в караван-сараях или просто возле костерка в степи уже около месяца. Вояж Родия был прост: обговорить ряд о взаимной торговле с властями Хорезма в городе Ургенче, получить охранные грамоты для купцов Владимиро-Суздальского княжества. И уж, конечно, ездил он в Хорезм не один, а с толмачом и торговым представителем князя Андрея, боярином Борисом Кучкой. Хотя и сам Родий неплохо владел тюркским языком, и можно бы обойтись без толмача, но с толмачом вес делегации выше, да и сопровождал миссию отряд из тридцати вооружённых всадников, молодых, но уже опытных воинов из дружины великого князя.
До конечного пункта, столицы Северо-Восточной Руси, города Владимира, оставалось не более двух-трёх дней пути и стольник князя, Родий Урс, отпустил дружинников из посольской свиты навестить своих родителей, помочь с покосом и заготовкой кормов для домашнего скота, с условием через неделю быть в стольном граде. Ну, а уж боярин Борис Кучка задержался в городе Муроме по каким-то своим делам. Отчитываться за командировку перед Боголюбским предстояло главе миссии Родию Урсу.
Родию было уже двадцать два года, но семьи свой он не имел, потому как жизнь свою посвятил воинскому ремеслу ещё с пятнадцати лет и в постоянных походах с князем и без него было не до создания семьи. В великокняжеской дружине Родий Урс был на особом положении: исполнял специальные, чаще тайные, поручения князя Андрея Боголюбского. Стольник великого князя Родий Урс вёл свою родословную от прибалтийского племени пруссов, и прадед его, Яромир Урс, был вождём племени пока не погиб в битве с войском германского герцога Генриха Медведя. И уже дед Родия, герцог Мирослав Урс, увёл остатки разгромленного германцами племени пруссов на восток, под надёжную защиту родственного племени кривичей. Ну, а уж чуть позже род Урсов перебрался ещё дальше на восток, на берега рек Оки и Клязьмы, к дружественному племени вятичей. Матерью отца Родия, Александра Урса, была Ольга из Смольни, а матерью самого Родия была Влада из Владимира, так что прусской крови у Родия оставалось совсем мало, хотя пруссы – это тоже славяне.
Ещё вчера Родий с малой дружиной перебрался на пароме через Оку в районе городишки Мурома, после чего он и распустил дружинников, а сам поехал в стольный Владимир один, намереваясь по дороге заехать к знакомому мельнику Прохору Рябому, да и отдохнуть у него на мельнице день-другой. Мельница Прохора располагалась на речке Судогжа возле одноимённого села и была единственной на всю округу вплоть до большой реки Клязьмы, куда речка через сорок вёрст и впадала.
Дорога, по которой топал его усталый конь, петляя меж полей и холмов, поросших соснами, березняком и мрачными елями, была основным торговым шляхом с юга и вела до самого Владимира, но до него ещё далеко, да и до мельницы, похоже, сегодня не добраться, придётся заночевать в поле. Для Родия дело это привычное, но для уртона и ночёвки место нужно выбрать верное, удобное, и обязательно с водой. И такое место вскоре нашлось, было оно уже давно облюбовано путниками: недалеко от дороги, возле небольшого ручья чернело два-три костровища, а рядом был густой лес с сухим хворостом у подножья берёз и сосен.
Солнце ещё жарким, красноватым блином в зелёном, вечернем небе на западе висело над тёмной гребёнкой елового леса, но Родий Урс решил остановиться именно здесь, возле ручья, потому как дальше за короткий вечер более удобного уртона скоро не сыщешь. Родий возле одного костровища остановился, коня разнуздал, седло с дорожными припасами с него снял и отпустил свою животину пощипать свежей травки возле ручья. Конь строевой и тоже, как и его хозяин, опытный, холодную воду из ручья, хоть и хотелось, сразу пить не стал, походил немного, остывая, травки, как бы примериваясь, пощипал, потом уж припал к чистой воде ручья.
Родий первым делом с себя кольчугу содрал, пояс с мечом снял сложил возле костровища, где развернул рулончик кошмы, на которой собирался сидеть, да ночь коротать. После чего пошёл и собрал в лесу огромную охапку сушняка, запалил костерок. Кроме меча у Родия был ещё большой боевой нож, по-скандинавски – скрамасакс, которым он вырубил два кола из растущей рядом верболозы, вбил их по краям костровища, срубил перекладину и навесил на неё котелок с водой из ручья. Пока вода грелась парень пошёл опять в лес нарвал там пучок брусничника и кинул в закипающую воду котелка, походный чай был готов. Родий подолом рубахи прихватил горячую дужку, снял котелок с перекладины и поставил в траву рядом остывать, не глотать же крутой кипяток.
Не торопясь, Родий вынул из перемётной сумы берестяную кружку, зачерпнул из котелка лесного чая, достал ковригу хлеба, взятую им ещё в Муроме, от ковриги отрезал скрамасаксом ровный кусок и сверху положил пластину сыра. Не спеша поедая свой скромный ужин, и, запивая его горячим чаем, стольник Родий Урс, тупо и устало глядел на пляшущие языки пламени в костерке. Он не заметил как в сгущающихся сумерках по другую сторону костра давно уже уселся некто и тоже молча смотрел на завораживающую игру косынок огня.
От созерцания костра первым очнулся этот некто и оказался горбатой старухой в серой хламиде на сухоньких плечиках. Серо-седые неряшливые космы с её головы спускались на плечи и были перехвачены по лбу и волосам красной лентой с вышитыми на ней белой ниткой руническими знаками. Длинный, острый нос бабки чуть ли не задевал острый подбородок, жёлтый, одинокий зуб, словно ржавый гвоздь торчал из рта, больше похожего на шрам из-за синих, плотно сжатых тонких губ. В свете пламени костра из-под седых, кустистых бровей морщинистого, жёлтого лица бабки на Родия пытливо смотрели на удивление абсолютно молодые, словно у девушки, синие глаза. И как ни странно эти девичьи глаза притягивали, очаровывали парня, и оторваться от них не было никаких сил, так бы и смотрел в них вечно. Старуха скрипуче заговорила и очарование спало, Родия отпустило, словно с плеч свалился тяжёлый тюк поклажи:
–– В основе всего сущего – огонь. Это его мельчайшие частицы, которые древние греки прозвали атомами, в бесконечных соединениях, тайна которых скрыта от нас, образуют весь видимый и невидимый мир. Человек, как и все предметы вокруг, тоже порождение огня. Скопления атомов огня неодинаковы для всех людей; они неодинаковы также и для всех частей тела: густота огненных частиц больше всего бывает в голове и груди. Недуги наши происходят от нарушения этих скоплений, потому что в теле человека присутствует ещё и вода, и подавленность духа есть результат борьбы огня и воды, которая тоже является особым состоянием огня, но состоянием довольно слабым.
–– А я слышал, – заговорил в ответ Родий, что в основе всего сущего не только огонь, но и земля, и воздух.
–– Ты имеешь в виду четыре мировые стихии, милок? – тут же подхватила нить разговора незваная гостья. – Огонь, вода, земля и воздух? Но учти, огонь в основе всего, он главнее. Посмотри вверх, на небо, там звёзды, много звёзд, они состоят из огня. А солнце днём – оно же есть огонь, и луна тоже огонь, но слабый, то есть отражение огня.
–– А я вот с детства, из сказок знаю, – заметил Родий, – что по вечерам к костерку, да к одинокому путнику всегда подсаживаются старые ведьмы.
–– Да что я похожа на ведьму? – недовольно вскинулась старуха. – Я знаю, милок, ты Родий Урс, из пруссов. Твоя жизнь для меня – открытый свиток с письменами.
–– Ну вот, – усмехнулся Родий, – а говоришь не ведьма. Всё обо мне ведаешь, тако кто ты, аще не ведьма?
–– Ведаю, но не ведьма! – воспротивилась гостья. – Они злые, а я добрая, ты не бойся меня.
–– А чего мне бояться тебя, Бабаня? – фыркнул Родий. – Коли, не ведьма, тако ведь и не подруга же здешнего лешего.
–– А откуль ты ведаешь, что меня в молоди Анной кликали? – улыбнулась и поинтересовалась старуха.
В это время над чёрной гребёнкой леса всплыла полная луна и залила своим призрачным, желтоватым светом всё вокруг.
–– Да я тако, случайно, – несколько растерялся Родий.
–– Нет, милок, это не случайно, – назидательно заскрипела старуха и глаза её загадочно сверкнули в лунном свете. – В мире этом всё происходит по канонам природы, стало быть тот, кто сидит в тебе, зело прозорлив и знает много больше, чем ты сам мыслишь.
Родий слушал и, пялясь в прекрасные глаза скорей девушки, чем старухи, не переставал удивляться, как в старом, дряхлом теле оказались эти молодые глаза? Ведь получается, что в теле этой старой колоды заключена совершенно молодая душа, а это уже страшно.
–– Да ты не страшись, Урс! – заговорила, вдруг, бабка молодым, красивым голосом, мгновенно уловив его мысль.
–– Тако как не пугаться-то, Бабаня? – заговорил Родий. – У тебя ж глаза молодой девушки, а тако ведь в жизни не бывает.
–– Я на это тебе отвечу так, Родий Урс, – строго заговорила бабка опять своим скрипучим голосом. – Знания, они беспредельны и даже целый народ не в состоянии узнать всего за многие века, и уж точно не могут знать народы всего мира, что представляет собой великая Вселенная. Потому и говорю тебе, Родий Урс, что в основе всего огонь! Без огня нет жизни! Учти, именно огонь порождает мысль!
Родий поторопился протянуть старухе ломоть хлеба с сыром и кружку с горячим чаем. Хлеб бабка отвела в сторону своей сухонькой, коричневой рукой, а вот кружку с горячим напитком приняла. Отпив глоток-второй приятного, лесного напитка, бабка приветливо улыбнулась и произнесла:
–– Добрый ты и честный, среди воинов такими свойствами характера обладают только герои, которых славит и любит народ. Я давно подыскиваю на этой дороге молодого, доброго воина и вот нашла, ты, Родий Урс, мне по нраву пришёлся и я дам тебе одну вещь, обладатель которой никого и ничего бояться не будет.
–– А ведь бояться, Бабаня, всё ж кое-чего нужно, – воспротивился Родий. – Опаска, сама по себе здоровая осторожность, помогает принять воину, да и любому человеку, верное решение.
–– Ты не по годам мудр, Родий Урс! – подвела черту старуха. – И, стало быть, я не ошиблась в своём выборе.
Она допила чай, отдала кружку парню и, вдруг в правой руке старухи оказался меч в потёртых, кожаных ножнах. Бабка протянула оружие Родию и он машинально взял его.
–– Вот дарю тебе оружие, которому нет равных, парень! – торжественным голосом произнесла старуха. Теперь никто не сможет одолеть тебя в бою, ибо моя рука будет всегда выше.
Родий на четверть длины выдвинул лезвие меча из ножен и сверкнувшая голубым цветом сталь грозного оружия очаровала парня.
–– Теперь два меча будет у меня, – бездумно бросил Родий.
–– Свой прежний меч отдай кому-нибудь, – посоветовала бабка. – Подари другу. Тебе хватит моего, говорю же – это непростой меч, он разрубит железо любой толщины, а при взгляде на него враги твои и соперники ужаснутся, потеряют силу духа и обратятся в бегство, сколько бы их не было. И украсть его не смогут, потому как вор поднять его, сдвинуть с места, не сподобится. Всё понял, внучек?
–– Чем же я отблагодарю тебя баба Аня? – растерялся Родий.
–– Ты уже отблагодарил, внучек, – произнесла бабка, – тем, что поделился со мной своим хлебом.
–– Да ты ж его есть не стала.
–– Важно желание твоё, предложение от сердца, порыв души, внучек! – с чувством произнесла бабка. – Это дорогого стоит, милый. Прощай! Ты ещё молод и у тебя впереди много дорог, и остановишься ты только на той дороге, где встретишь девушку, которая придётся тебе по сердцу. Смотри, будет нужда, вспомни обо мне, всегда приду на помощь…
Родий зачарованно смотрел как тело старухи медленно растаяло в лунном свете и последнее, что запомнилось – это прекрасные девичьи глаза, которые забыть он уже не сможет никогда…
*****
Очарованный Родий, следуя многолетней привычке, улёгся на своей походной кошме, подсунул под голову седло, положил рядом подаренный меч, накрылся своим же корзно и попытался заснуть, но вечерние, такие удивительные события, не давали покоя. Старухины речи не выходили из головы, но вот всплыли перед взором Родия прекрасные, девичьи глаза, которые на бабкином старом лице, пожалуй, смотрелись какими-то чужими, инородными жемчужинами, и глаза эти, улыбчивые, завораживающие, усыпили парня.
Спал Родий крепко и очнулся от сна только потому, что рядом громко фыркнул его конь. Парень открыл глаза и увидел над собой чистое, жемчужно-розовое, утреннее небо: корзно, которым он укрывался было слегка влажным от выпавшей росы, что предвещало погожий, жаркий день. С восточной стороны, где простирался седой от росы луг, над синеющей кромкой далёкого горизонта в палевой дымке сияло розовое блюдо давно взошедшего солнца. С опушки леса за ручьём, оповещая соперников, что это её территория, вдруг, звонко зацвиркала зарянка, ей из глубины леса глухо отвечала другая.
Парень понял, что проспал, времени уже много и надо бы поторопиться. Рядом с Родием возле правой руки лежал подаренный вчерашней старухой боевой меч в потёртых ножнах. Родий сел на кошме, ласково погладил ножны с оружием пальцами и только теперь заметил, что в навершие рукояти меча, словно чей-то глаз, вправлен голубой сапфир, и глаз этот, вдруг, возьми, да и подмигни парню.
Родий улыбнулся в ответ, бодро вскочил с походного ложа, отпил из котелка добрый глоток вчерашнего чая и остатки вылил на давно потухший костёр. Собрав свои пожитки в перемётную суму, он сунул туда же и рулончик кошмы, на которой спал, в неё он завернул и свой старый меч. Ещё раз Родий любовно погладил подаренное оружие, прицепил его к своему поясу, взнуздал и оседлал коня, спокойно, всё вспоминая вчерашнюю встречу со странной бабкой, сел в седло и, не спеша, поехал по наезженной дороге через лес на северо-запад.
Только уже после победья Родий добрался до речки, которую местные жители прозвали Судогжей, также как и село возле неё, и речка эта, петляя по густым лесам и ромашковым полянам, впадала через сорок с небольшим вёрст в реку Клязьму, где уже на противоположном берегу раскинулся красивый, стольный город Владимир. Родий остановился возле речки передохнуть ноги размять, коня Верного напоил, навесил ему на морду торбу с овсом и пока животина его хрумкала зерном, сам сел на бережку и тоже слегка перекусил всё тем же хлебом с сыром.
Родий знал, что дорога теперь будет идти всё время вдоль речки и там впереди, на другой стороне реки, должна быть деревенька по имени речки тоже Судогжа, а на этой, восточной стороне будет мельница Прохора, где и намеревался отдохнуть Родий. Дорога эта через деревянный мост вела в село и дальше раздваивалась: одна вела на север к Клязьме и городу Владимиру, а другая шла на запад к городкам Москве и Дмитрову. На мельницу парень рассчитывал попасть к вечеру.
*****
Поздно вечером, в сумерках, когда все уже спали, на хозяйственный двор мельницы Прохора Рябого тихой и незаметной тенью явился некто. Сам хозяин мельницы как навозный жук всё ещё возился в своём большом хозяйстве. Створ плотины он обычно закрывал с заходом солнца, памятуя о том, что батюшка водяной должен отдыхать и нечего воду зря трудить, не то хозяин воды осерчает и плотину мельничную может разворотить, колесо поломать. Хоть и набожный человек Прохор Рябой, а водяного уважал, побаивался его, да и языческому богу Велесу на специальную полочку в конюшне и курятнике по горсточке пшеницы подсыпал ежевечерне, не замечая чёрных мышиных экскрементов. Благодарные мыши за ночь зерно пшеничное, дармовое съедали, а богобоязненный Прохор считал, что это Велес угостился и душа мельника наполнялась покоем за здоровье скотины и птицы.
Хозяйство у Прохора, как и у большинства вятичей, огромное – это и лошадь с двумя коровами, и овцы со свиньями, и гуси с курами, а для женщин огород с капустой, огурцами и всякой огородной мелочью, да ещё десяток колод с пчёлами тут же. Хорошо ещё, что Прохор не пахал землю и не растил хлеб, а то бы и не справился с такой прорвой сельских работ. И это несмотря на выросших уже помощников: четырёх сыновей и трёх дочек с невесткою.
Ну, да пахать землю и растить жито Прохору, имея мельницу, ни к чему. Он брал в качестве платы за помол зерна один мешок муки с двадцати мешков пшеницы, а жито везли к нему на широкий двор круглый год, даже в посты. Но бывало зимой, в сильные морозы, проточную воду в плотине, где колесо, прихватывало льдом, так что приходилось ждать оттепели, да сыновьям ломами расколачивать лёд, освобождать речную воду. Но всё же остановки такие были редкостью и Прохор считал себя в чём-то виноватым перед хозяином воды водяным.
Давно уж повелось, что Прохор не только угощал зерном скотьего бога Велеса, но в первую очередь он делал регулярные подношения основному своему благодетелю – водяному: мельник щедро, полной горстью кидал в реку жито, но не вечером, а рано утром, ещё до восхода солнца, перед подъёмом створа плотины, да ещё в определённом месте. За многие годы после постройки мельницы Прохор высыпал в реку столько ржи и пшеницы, что, пожалуй, хватило бы калачей и ковриг из того жита всей его многочисленной семье на целый год.
Правда и рыба, привыкшая к постоянному, дармовому прикорму, водилась в этом месте в таком изобилии, что невестка Настя, жена старшего сына, заняла прочное место на сельском рынке, торгуя горячими рыбными пирогами с утра до победья. Рыбу сыновья мельника и солили в бочках, и коптили, и сушили, да и рыба была не какая-то там плотва или чебак, такой рыбой брезговали, брали только стерлядь, жереха и судака, а щука, сом, сазан и голавль за второй сорт шли. Вот потому Прохор был твёрдо убеждён, что рыба и мука – это дар батюшки водяного, ему, Прохору, заботливому хозяину, а, стало быть, духа здешней воды надо непременно всячески ублажать, что он с прилежанием и делал.
В большом доме мельника, намаявшись за хлопотливый и длинный, летний день, все давно уже спали и только хозяйка Варвара, подмешивала квашню в низких кадочках для утренних пирогов, большая часть которых пойдёт на продажу. Рыба для утренних пирогов, очищенная, выпотрошенная и подсоленная лежала в отдельном, деревянном корытце, прикрытом сверху от мух холстинкой.
Вот в это позднее, сумрачно-вечернее время бесшумно и всплыл на дворе из пустоты, ниоткуда, некто. Прохор, только что вышедший из коровника, перекрестился, увидев в сумерках тень не то человека, не то самого Велеса. Как известно многие славянские христиане, крестясь и скороговоркой читая молитвы, не забывали и языческую веру своих прадедов. Она, эта древняя вера, сидела у них где-то глубоко, в селезёнке, в генной памяти, – вот и сейчас по древнему покону Прохор машинально пробормотал языческую защиту, чур меня, в голове пронеслась мысль – почему дворовой пёс Полкан, учуяв чужого, не взгавкнул? Такое положение мельника сразу насторожило, изменившимся голосом Прохор, нащупав на поясе рукоятку ножа, несмело спросил:
–– Ты хто? Хрестьянин, аль вурдалак?
Серая фигура в ночи шевельнулась и насмешливо отозвалась:
–– Что не признал меня, Прохор? Это ж я, Родий!
У мельника на душе отлегло и он уже ворчливо, по-хозяйски и даже добродушно, но всё же, почему-то, оглядываясь по сторонам, приглушённо проворчал:
–– Чего бродишь по ночам-то нечистый дух?! Добры люди дрыхнут ужо, седьмые сны глядят, а он шастает по дворам быдто тать ночной.
–– Тако ночь-то, Прохор, кого хошь застанет в дороге, – оправдывался припозднившийся гость.
