Свободный заключенный

Поднимаю глаза и вижу, как по пустынной улице, перебирая полукруглые ноги и что-то ворча, бежит старушка. И что она забыла тут в ночное время? Выхожу на пересечение двух дорог, поворачиваю за угол. Оттуда мне навстречу, чуть не сбивая с ног, без света фар вылетает старая шестёрка. Я рефлекторно делаю шаг в сторону, и это спасает мне жизнь. Выругавшись, поворачиваюсь и вижу, как машина, которая только что чуть не сбила меня, сбивает ту самую колченогую бабку.

Машина на секунду притормаживает, а через мгновение с сильной пробуксовкой опять набирает скорость и проезжает прямо по ноге сбитой старушки. Изо всех сил бегу за машиной, но она растворяется среди ночных неосвещённых улиц.

Подбегаю к бабке. Её нога лежит в неестественном положении, серые колготки залиты кровью. Забыв о своей руке, я хватаю её, и, взяв на руки, несу до уже известного мне травмпункта. Вспоминаю, как на тренировках мы с ребятами брали друг друга, закидывали на плечи и бежали так, пока есть силы. Но тут не тренировка, да и ноша у меня не простая.

Слышу тихие стоны и причитания бабки, больше похожие на молитву. Подбегаю к знакомой двери, стучу, не открывают. Держать бабку уже нет сил, стучу громче, слышу за дверью спасительный мат. Огонёк сигареты обдаёт тусклым светом знакомое лицо.

Мат, много мата. Вдвоём бежим по коридору, дверь, та же компания, тот же стол.

– Кладите сюда, – указывает на соседний стол тот, кто 15 минут назад зашивал мне руку. Кладём. Бабка начинает плакать и истошно орать.

– Ты идиот? Или герой? Тебе что, больше всех надо? – смотря в упор, орёт татуированный хирург голосом Высоцкого.

– А что я должен был сделать? Оставить её на дороге, чтобы она там сдохла? – ору в ответ. Всё вокруг начинает кружиться. Не понимаю, в чём дело.

– Ей и так жить немного осталось, а ты её сюда приволок! Герой хренов! Смотри на руку свою, идиот!

Только сейчас чувствую, что по моей правой руке и ноге льётся что-то очень тёплое. Медленно соображаю, что, видимо, разошлись швы. Рефлекторно сгибаю руку в локте. Из кисти начинает фонтанировать темная жидкость. Татуированный ловким движением хватает меня за кисть и быстро пережимает пульсирующую артерию пальцем.

Игла, нитка, ещё три шва. На том же месте. Голова кружится, глаза закрываются сами собой. Чувствую резких запах спирта, вижу гранённый стакан и руку с синими перстнями, держащую его.

– Давай пей, герой.

Самая страшная мысль в голове: а вдруг я не смогу работать?

Иду в туалет. Без всякой надежды пробую закрыть кран, но не могу сжать пальцы. Придётся признать, что мне нужен отдых…

Взгляд у Габриэлло, моего начальника, был обеспокоенный.

– Как ты, Алекс? – быстрее, чем обычно, произнёс он, выдав своё волнение. Я собрался с силами и сказал ту самую фразу. Фразу, которая для меня была равна признанию себя самым плохим и слабым человеком на свете.

– Я не могу, Габи, рука не работает. Мне нужно несколько дней для восстановления.

Томительная пауза повисла в воздухе.

– Я не могу дать тебе выходной, ты же понимаешь? Тут всё завязано на тебе, а найти человека на замену я просто не успею.

Последние слова словно ранили меня в самое сердце. Мысль о потере работы, тем более по причине здоровья, была для меня подобна смерти. Или всё-таки ему сказали про вчерашнюю ситуацию с Майклом? Туго соображаю.

– Не надо никого искать, дай мне один день, завтра я буду готов работать, – заполнил я затянувшуюся тишину.

– Хорошо. Отдохни день, а сегодня я сам поработаю за тебя, – отозвался Габриэлло, изобразив неестественную улыбку.

– Окей, – ответил я и развернулся, направившись к выходу из ресторана.

– Кстати, Алекс, мне рассказали про вашу вчерашнюю стычку с Майклом. Сегодня мы будем с ним разговаривать. Не знаю, к чему это приведёт, он парень эмоциональный, – сообщил Габи.

Эти слова были как выстрел в спину. Я обернулся, посмотрел боссу в глаза и, не найдя, что ответить, молча побрёл к двери. Мне жутко хотелось доехать до дома и весь день просто спать. Но выйдя из ресторана, я услышал сильный шум волн. И понял, что никуда не поеду.

Весь оставшийся день я провёл на пляже. Иногда заходил в воду и омывал океаном свою многократно шитую руку, приговаривая слова, которые мне говорила мама, когда купала меня болеющего в детстве: «С Саши вода, вся худоба, как с гуся вода, вся худоба…»

Я купал себя в водах Атлантического океана, приговаривая эту пословицу до самого заката. Словно ещё не рождённое дитя в утробе матери, я наслаждался тёплой водой и ласкающими, заживляющими и смывающими все боли волнами.

ГЛАВА 11. СОЛДАТ ПРОТИВ КАПИТАНА

На следующее утро я уже был в строю. Правая рука почти не работала, но я старался скрыть это, замотав её эластичным бинтом. Выполнять всю работу одной левой было непросто. Но я, стиснув зубы, старался сделать всё, чтобы не потерять своё место.

Заканчивался девятый час моего обычного рабочего дня. Наступила небольшая пауза, в которую я мог подкрепиться, сменить форму, поотжиматься и морально настроиться на оставшуюся половину. Подготовка к полноценной работе ресторана и принятию бесконечного потока клиентов была завершена. Эта часть дня называлась Preparation.

Обычно в это время в ресторане находились двое – владелец Габриэлло Манцини и я. Но в этот день босса не было, поэтому я всё делал сам. Такое случалось и раньше, но сегодня я переживал из-за вчерашнего падения с велосипеда и стычки с Майклом.

Ресторан «Манцинис» достался Габриэлло по наследству от отца, и он с достоинством выполнял свой долг, гордо неся над головой знамя лучшего итальянского ресторана в штате Делавэр. Это был харизматичный, обаятельный и, как все итальянцы, слегка неуравновешенный мужчина лет пятидесяти. Меня всегда поражали те наслаждение и увлечённость, с которыми он отдавался всем процессам, в которых находился. Утром он мог психовать и с пеной у рта орать матом на машину для изготовления теста, которая случайно смешала два куска пиццы в один. А вечером, дефилируя между столиками с галантностью короля, он сам разливал вино и устраивал светские беседы с именитыми гостями. По утрам он включал музыку группы «Doors» так громко, что гудел весь ресторан. Кстати, под неё же Габриэлло обучал меня разным премудростям кухни. Он чувствовал себя великим кулинаром, а я молча учился, представляя, как через несколько месяцев, вернувшись домой, куплю себе новую машину, возможно, даже иномарку, и под песни Круга буду гонять по сибирскому бездорожью.

Я нехотя переоделся в форму, которую носили повара. Такие переодевания я совершал 3 раза за день, ежедневно сменяя 4 должности. Утром приготовления, потом готовил пиццу, затем помогал официантам, а по ночам перед закрытием мыл посуду вместе с парнями из Мексики.

До краёв наполнив тарелку пастой, я щедро полил её соусом маринара, положил поверх две большие сосиски, припудрил всё это великолепие сыром пармезан и пошёл обедать на задний двор. К тому моменту моя непроходящая усталость уже дошла до предела, и еда не приносила никакого удовольствия. Постоянно хотелось спать, аппетита не было, но я старался запихать в себя еду, чтобы не умереть от переутомления. Я всегда был сухим, но после трёх месяцев работы по 16 часов высох совсем и держался на честном слове. Есть мог только раз в день. В остальное время еда вызывала тошноту.

Пройдя с тарелкой мимо мусорных баков, я вышел за территорию ресторана и направился дальше по улице. Удерживать посуду одной рукой было неудобно, но я целенаправленно шёл туда, где обедать было запрещено. Впрочем, мне было плевать, ведь это единственное, что поддерживало меня и не давало всё бросить.

Наконец, ощущаю его запах. Запах и ветер, наполненные свободой и жизнью. Шаг, ещё шаг, я поднимаюсь на пригорок, и перед глазами появляется он – берег Атлантического океана. На секунду замираю. Делаю глубокий вдох, закрываю глаза, свежий воздух наполняет лёгкие. Голова кружится от усталости и этого пьянящего аромата. Сильный ветер пронизывает насквозь, и его мощный порыв подхватывает моё тело. Тарелка с едой падает прямо в песок. Видимо, сегодня останусь без обеда. Ладно, уже неважно. Улыбаюсь и из последних сил бегу навстречу бесконечной синеве.

Весь свой перерыв я просидел у океана. Смотрел на огромные бирюзовые волны. Накопившаяся усталость, боль в руке, переживания по поводу работы… вся суета смывалась и разбивалась волнами о берег.

– Я очень устал! Поплыву по волнам, и будь, что будет, – признался я себе и океану и направился обратно в ресторан.

На часах было около четырёх, сотрудники готовились к открытию. Меня встретил управляющий Том и попросил зайти в кабинет босса. Внутри сидел Габриэлло и с невесёлым лицом смотрел на красивую бутылку ликёра «Гранд Марньер». Этим напитком он впервые угостил меня при устройстве на работу. Второй раз мы наслаждались им, когда он дал мне ещё три должности и повысил зарплату. Сегодня был третий случай. Но на этот раз повод был невесёлым.

– Алекс, садись, – тихо сказал он. – Когда я нанимал тебя на работу, я видел в тебе честного русского солдата, готового лечь грудью на амбразуру, если придётся…

Он начал издалека, разливая ликёр по маленьким красивым рюмкам. Дело дрянь, подумал я.

– А когда ты попросился ещё на три должности, то я понял, что могу довериться тебе. Ты отличный боец, Алекс, честный и трудолюбивый. Вот и сейчас ты с неработающей рукой выполняешь работу, которая не всем нам под силу. За это мы с Томом тебя очень уважаем. Но есть проблема. Майкл… Майкл грозится подать в суд, вчера мы говорили с его адвокатом. Он утверждает, что ты угрожал ему, есть свидетели, и если он предпримет меры, то тебя затаскают по судам. Я знаю его уже давно, поверь, он этого не оставит. Ты задел его честь, а он всё-таки капитан американской армии в отставке… Я вынужден тебя уволить, Алекс. И тебе лучше уехать отсюда подальше.

Он подвинул рюмки с ликёром мне и Тому. Мы молча выпили. «Солдат против капитана, – пронеслось у меня в голове, – логичное завершение».

– Спасибо тебе за всё, Алекс, – сказал с печальным взглядом Том и похлопал меня по плечу.

– Через много лет я вернусь сюда, но уже как гость. Надеюсь, ваша паста будет всё так же вкусна, – ответил я, приняв неизбежное. Внутри тёплой струйкой потёк приятный персиковый ликёр. Он согревал нутро и помогал проглотить нарастающий ком обиды в горле.

– А это тебе от нас за службу, русский солдат! – сказал Том, протягивая мне красивую бутылку текилы.

ГЛАВА 12. ВЕРЬ

Шум волн, плавно накатывающих на песчаный берег, напоминал мелодию какого-то фильма. Сперва это был просто шум, а после начал прослеживаться чёткий ритм едва узнаваемой песни. Рано, было ещё очень рано. Еле разлепив глаза, я не мог с точностью сказать, сколько уже нахожусь здесь, но я точно помнил, что пришёл сюда ещё вчера вечером на закате. В голове сильно гудело, и шум волн, по началу раздражающий, сейчас, наоборот, оказывал целебное, успокаивающее воздействие.

Что это за мелодия? Какой-то боевик или старое советское кино? А может, я слышал её в далёком детстве на пластинках? Так и не найдя ответа, я повернулся на бок и порыскал рукой в песке, чтобы найти бутылку. К счастью, я нашёл две. Первая бутылка была пустой, извалянной в песке. Зачем-то я поднёс её горлышком к носу и сделал вдох. Запах текилы почти выветрился, но еле уловимые нотки всё же добрались до моих рецепторов и чуть было не вызвали рвотный рефлекс. Это был прощальный подарок от Габриэлло и Тома. Поморщившись, я отложил бутылку на песок и снова взглянул на океан.

Помню, как три года назад, увидев его впервые, я встал, как вкопанный, и несколько минут просто смотрел, боясь пошевелиться. Он поразил меня своим величием, могуществом, силой и красотой. Сейчас, несмотря на гул в голове, я смотрел на него с тем же благоговением. Волны продолжали наигрывать мелодию какой-то песни.

Жажда и сухость в горле напомнили, что я хотел пить. Уже несколько минут я держал в руке вторую бутылку. Она была вся в песке, как и первая, но с закрытой пробкой.

Зачем я так напился вчера? Ах да, я же смирился с тем, что мне придётся уехать из этого места. И от бессилия решил поступить так, как обычно поступают одинокие мужчины с тяжёлым прошлым в романах Ремарка. А именно – прийти на закате на берег океана, вооружившись пледом и последней собственноручно приготовленной пиццей. Предусмотрительно захватил с собой бутылку текилы и ещё одну бутылку простой воды. Да, это решение далось мне непросто. Возможно, я вообще впервые столкнулся с тем, на что не могу повлиять.

Наконец-то очистив горлышко бутылки от мокрого песка, я открыл её и почти залпом опустошил наполовину. Почувствовав сильную боль в голове, я как будто опять опьянел. Решил не сопротивляться, безвольно рухнул на спину. О таком похмельном эффекте я слышал от друзей, но ещё ни разу не испытывал его не себе. Зачем же я так напился? Лёжа на песке и глядя в голубое, до неприличия безоблачное небо, я продолжал наблюдать за ходом хаотичных, сбивчивых мыслей.

Он вроде капитан американской армии в отставке. Но разве капитан может себя так вести? Я, двадцатилетний пацан, приехавший по программе обмена студентов в Штаты, молча делаю свою работу и не позволяю эмоциям брать верх. А он, взрослый мужик, живущий здесь всю жизнь, истерит по каждому поводу!

Шум волн словно массировал мою голову своей таинственной мелодией. В попытке вспомнить песню, я перевернулся набок и, подложив плед под голову, уставился на океан. Теперь я видел и его, и волны, и небо. В правом виске что-то стучало. Наверное, это было давление или ритм песни, которую напевал мне океан, намекая на что-то очень важное. Я решил, что не уйду отсюда, пока не разгадаю эту загадку.

Да, алкоголь – это не моё, я убеждался каждый раз. Большинство проблем в жизни я обретал благодаря алкоголю. Хорошо, что эти проблемы можно было пересчитать по пальцам. А эмоции я всё-таки тоже не сдержал, сказав то, из-за чего начался весь сыр-бор. Хотя, получилось круто. Нет, ни капли не жалею. Да и чего жалеть? По-моему, я взял всё, что можно было взять от этого небольшого туристического городка, и, видимо, пришло время двигаться дальше. Но куда? Может быть, на другое побережье, в Лос-Анджелес? Там известный всему миру Голливуд – Мекка киноиндустрии. Я же в детстве мечтал стать киноактером, как Брюс Ли или Ван Дамм. Или всё-таки в Нью-Йорк и участвовать в подпольных боях, как Тактаров? Тренер Хасан правильно говорил, у меня нет таланта. Но у меня есть кое-что другое – характер. Я умею пахать и добиваться результата. А если домой? Нет, только не домой. Скоро осень, мой день рождения, братва будет рада. А рад ли буду я вернуться в родной город после того, как видел океан? Видел, что можно жить иначе. Честно работать и достойно зарабатывать. Брать кредиты под один процент. Заботиться о природе, ездить по хорошим дорогам. Покупать себе вещи, которых ещё нет, а может, и не будет в магазинах моего города. Не знаю. Я ничего не знаю.

От бессмысленных размышлений стук в висках стал усиливаться, и я закрыл глаза. Так было уютнее и как будто спокойнее. Нужно расслабиться и просто слушать шелест волн. Океан явно хочет мне что-то сказать. Может быть, он знает ответ, куда мне теперь деваться? Да, точно, он всё знает, я просто не умею его слышать. Нас, людей, разучили это делать и оболванили, разлучив с природой. Хотя мы все вышли из океана.

Мысли уносили меня всё дальше и дальше, перерастая в сны. Я спал, и мне снился бушующий ледяной океан. Его огромные волны поднимались на сотни метров ввысь и обрушивались с высоты на мою маленькую лодку, где я, привязанный к штурвалу, изо всех сил пытался сопротивляться стихии. Впереди, за волнами, почему-то виднелась Статуя Свободы. Моя тщетная борьба с природой продолжалась довольно долго. Когда я вконец обессилел, то просто повис на штурвале как на распятье, а затем встал перед ним на колени. Верёвки ослабли, и я смог вытащить руки, соединив их в молитвенной позе. Я собирался с мыслями, чтобы что-то сказать, как вдруг из рации, что стояла рядом со штурвалом, громко заиграла до боли знакомая песня:

Но странный стук зовёт: «В дорогу!»

Может сердца, а может стук в дверь.

И когда я обернусь на пороге,

Я скажу одно лишь слово: «Верь!»

Загадка была разгадана. Я проснулся, но не открывал глаза, продолжая наблюдать. Океан пел песню Виктора Цоя. Улыбка медленно расползалась по моему лицу. Да, это была та самая песня.

С трудом преодолев силу земного притяжения, я встал на ноги и медленными шагами пошёл в сторону океана. Мне хотелось поблагодарить его за подсказку. Я в голос кричал слова песни, и мне в такт вторили волны, делая ударение на последнем слове «Верь!».

ГЛАВА 13. САМУРАЙ

USA. New-York, Manhattan. MCC – тюрьма

Первая неделя после перевода на одиннадцатый этаж прошла в постоянных раздумьях о будущем или его отсутствии. Я всё ещё пребывал в полном непонимании. Что ждёт меня дальше? Дадут ли мне срок или отпустят? Что у них вообще есть на меня? Кто меня сдал? А если будет срок, то какой? Мой адвокат пропал. Информации с воли не поступало. Вопросов было много, а ответов нет. Как-то надо было жить. Я рассудил просто: сейчас я здесь, поэтому буду обустраивать свой быт, готовясь к худшему исходу.

Восемьдесят лет. Эта цифра пугала меня каждый раз, когда я думал об этом. Восемьдесят, сука, лет. Это же целая вечность. Большинство даже на воле не доживает до таких лет.

Когда-то давно я где-то смотрел или читал про путь самураев. Там говорилось, что настоящий самурай каждое утро представляет, что он сегодня умрёт, а ночью думает о том, что уже не проснётся. Это помогает ему принять любой исход событий и не бояться. В ту первую неделю я решил, что буду делать так же. Каждое утро и несколько раз на дню я говорил себе, что мне дадут восемьдесят лет. Выйду я отсюда, когда мне будет сто. Или вообще не выйду. Но каждый божий раз, когда озвучивал это вслух или про себя, я продолжал бояться. В моём животе, как шар, разрастался огромный, неконтролируемый, леденящий страх. Он опускался в пах, заливал ноги свинцом, расползался по рукам, делая их ватными и безвольными. Парализующий животный страх поднимался вверх к груди, охватывал спину, и я чувствовал, как мой позвоночник начинает ржаветь. А потом страх добирался до моей головы. Бил в виски, стучал в затылок, ударял в лоб. Тогда появлялся этот проклятый шум в ушах. В эти минуты я хотел рухнуть обратно на шконку, спрятаться под плед и никогда больше оттуда не вылезать.

Хуёвый из тебя самурай, Саша, подумал я, стоя в туалете. Я смотрел на себя в металлическую пластину, висящую на стене. Она заменяла зеркало. В ней отражался леденящий страх моих глаз. Ничего, у тебя ещё восемьдесят лет в запасе. Я пытался иронизировать, но мне плохо это давалось.

Первое время я заставлял себя просыпаться на завтрак. Тело изнывало после недавно начатых тренировок и недосыпа, поэтому оторвать себя от подушки было непросто. В 6:30 после утреннего пересчёта во всех тирах на час открывали закрытые на ночь ворота. На завтрак вставали лишь единицы – те, кому не помогали с воли. Среди них был и я. Это была почти единственная возможность получить пачку молока, упаковку сладких хлопьев и какой-нибудь фрукт. А если повезёт, и парни на раздаче окажутся нормальными, то оставшуюся еду продолжат раздавать среди тех, кто встал, пока она не закончится. Так я иногда возвращался к своей шконке с целой охапкой фруктов, хлопьев и пачек с молоком. Что-то из утреннего пайка я заносил братьям Боре и Роме, с которыми мы стали сближаться и иногда тренироваться в зале. Чем-то удавалось обмениваться, что-то просто отдавал парням, с которыми уже успел познакомиться. Себе оставлял лишь то, что съем. Фрукты были на вес золота, поэтому их я ценил особенно. Это был один из немногих способов получить хоть какие-то витамины в тюремных условиях.

Тем, кто был в лесных походах, не нужно объяснять, как ценится простая карамелька, когда ты неделю или две не видел сладкого. Примерно такое же чувство испытывали все заключённые. Банка Нутеллы или бутылка Кока-колы считались здесь серьёзными подарками. Но, что бы я ни ел, сколько бы ни запихивал в себя, я всегда оставался голодным. Словно поселившееся в животе чувство страха пожирало всю еду за меня. Перед арестом я весил 70 килограмм, а теперь за две недели похудел до неприличных 57. Это злило, и я налегал на всё, что мог съесть.

Сегодня мне повезло. Три небольших коробочки молока, три яблока и три пачки хлопьев. Две пачки молока, если получится, обменяю на апельсин, который видел вчера у Англичанина. Он говорил, что ему нужно молоко для чая, а мне нужен его перезрелый апельсин. Два яблока отдам Братьям, они обещали переговорить со своей братвой насчёт перевода в их тир, хотя это из области фантастики. Одну пачку хлопьев и яблоко оставлю на вечер. Значит, сейчас за ранний подъём могу побаловать себя двумя пачками хлопьев, залитыми безвкусной белой жидкостью, которую они называют молоком.

Я быстро проглотил свою добычу, не ощутив вкуса. Что-то в животе отозвалось урчанием. Видимо, этого зверя зовут страх. Покормил его, и можно ещё на часок завалиться на боковую. Охрана опять закроет ворота камеры, чтобы уберечь нас от свободы, и откроет их ровно в 9:00.

Завершив завтрак, я полез на свою шконку. Да, самурай из меня никудышный. Вместо того, чтобы бороться со своим страхом, я его только кормлю, подумал я и задремал.

Вспомнился вкус молока, которое мы пили в детстве. Мы жили в небольшом военном городке под Великим Новгородом. За нашим домом располагался огромный заливной луг, на котором паслись коровы. Мы с парнями дразнили их, когда шли из школы домой. Бегали и мычали вокруг коров, опасаясь, что сорвётся колышек, к которому они привязаны. За лугом на холме была деревня. Как-то раз мы с братом пошли туда за молоком. Тогда я впервые увидел, как доят корову и попробовал свежее, ещё тёплое молоко. Не помню, чтобы вкус мне понравился, скорее удивила обстановка. Сарай, запах сена и навоза, травы, развешанные по стенам, косы и другой хозяйственный скраб. Там всё дышало жизнью и свободой. А здесь наоборот. Жизни нет ни в чём, ни в пластиковых фруктах, ни в серых бетонных стенах, ни в баночках с белой безвкусной жидкостью. Здесь жалкие крохи свободной жизни пытаются взрастить и уберечь люди, нарушившие закон. И как меня угораздило оказаться среди них?

ГЛАВА 14. ОРУДИЕ

Мой тир назывался «Ни о чём». Имелось в виду, что тут нет достойных людей, с которыми стоит считаться. Из постоянных его обитателей были двое подружек, которые пялились на тренирующихся в зале, не сильно это скрывая. Вечная троица пропащих картёжников, которые проигрывали друг другу всё, что можно было проиграть, затем брали в долг и отыгрывали всё назад. Один парень из Беларуси, который замечательно играл в пинг-понг, но почему-то был настолько надменен, что не опускался до общения на русском языке. Огромный, громкий и очень навязчивый серб, который постоянно сравнивал меня с Иваном Драго из кинофильма «Рокки». Несколько темнокожих парней, по-моему, из Эфиопии, которые не находили себе места. Они были настолько забиты, что их практически не было видно. Группа латиносов, которые, казалось, были рады пребыванию в этих стенах. Они постоянно громко общались и шутили между собой. Пара пенсионеров с отсутствующим видом, которые целыми днями читали газеты и обсуждали новости. Остальные просто приходили, а через несколько дней бесследно исчезали. Скорее, их переводили на другие этажи или тюрьмы.

Это произошло после обеда, когда ворота всех камер были открыты на 5 часов до вечернего отбоя. Тренировка только закончилась, и я, уставший, возвращался в камеру. Вначале нас было человек 30, и мы все подтягивались по очереди по 10 повторений. Кто пропускал подход или не выполнял свою десятку, вылетал и уже не мог вернуться в очередь. Он шёл делать какое-то другое упражнение или отдыхал. Я вылетел на седьмом кругу. У меня за спиной было десять лет тренировок, армейского рукопашного боя и тайского бокса, я брал призовые места на разных соревнованиях, но подтягивания всегда были моей ахиллесовой пятой.

Я сделал ещё комплекс на отжимания, приседания и упражнения на пресс. Попрощался с братьями, которые только закончили последний круг на подтягивания, дойдя до 30 повторений за подход. Затем направился к себе в тир. Взяв сменную майку, пошёл в душ. В тире царила странная тишина, как будто на койках никого не было. Не придав этому значения, я зашёл в душевую комнату и увидел перед собой двоих из той самой троицы любителей текилы и сальсы. Опершись на раковину, в углу стоял Амбал, возле него мексиканец поменьше ростом, но тоже хорошо сложенный – как шкаф, широкий и квадратный.

– За тобой должок, русский, – начал Шкаф и направился в мою сторону. – Для начала будешь приносить нам завтраки и отдавать всё, что тебе посылают с воли.