Свободный заключенный

Я подошёл к нему вплотную и увидел очертания улицы, на которой закат играл тенями идущих по своим делам свободных людей. Всем своим нутром я захотел к ним. Это желание было сильнее меня и я, словно обезумев, собрал всю силу в руках и упёрся ими в стены, обрамляющие окно. Что есть мочи я стал раздвигать их, тужась изо всех сил, крепко сжав зубы, мыча от злости и бессилия. Я пытался раздвинуть бетонные плиты…

На долю секунды я даже поверил, что стены поддались мне, но нет. Обессилев, я сполз по стене вниз. В горле стоял ком. Сдержусь и на этот раз, подумал я. И не такое терпел. Но мокрые глаза уже стали искажать реальность вокруг. Я не стал их вытирать, ибо чистым, незатуманенным взглядом смотреть на беспечный нью-йоркский закат было невыносимо.

Нет, я не заплакал. Я зарыдал, захлёбываясь своим бессилием перед реальностью, которую ещё не принял. Я ныл, скулил, бил по стенам, орал, размазывал сопли и слюни по своему лицу. А когда силы кончились, бесчувственным мешком рухнул на пол возле этого недо-окна и ушёл из камеры в воспоминания сегодняшнего раннего утра.

– Pavel, bro, thanks for everything, you are my brother!

– You are a good man, Alex, take care!1

Крепкое рукопожатие русского и польского народа. Два друга, два упрямых маленьких мальчика, которых жизнь закинула в Америку, чтобы проверить характеры на прочность.

Разворачиваюсь, иду к стойке регистрации, в голове приятные воспоминания. Как я заселился к Павлу в квартиру в Бруклине, как тренировались на крыше, как по ночам ездили на стройку, чтобы заработать хоть какие-то деньги, как закусывали водку мною приготовленным борщом, в который я случайно добавил макароны, как пьяные боролись, проверяя, кто сильнее: тайский боксёр или польский борец, а потом с синяками шли в бар знакомиться с девчонками…

Хочется обернуться, но не оборачиваюсь. Я никогда не оборачиваюсь. Это воспоминание навсегда останется в моём сердце. Но время идти дальше.

Подхожу к стойке регистрации, подаю документы на вылет. Чувствую что-то неопределённое, наверное, переживаю, ведь в России не был почти 2 года.

Мои документы берут с улыбкой. Но через несколько мгновений доброжелательность исчезает с лица работницы аэропорта, она смотрит на меня подозрительно.

– Поднимите глаза на экран монитора.

Потом опять переводит взгляд на меня. С натянутой улыбкой произносит: «One second!» и уходит. Но я уже всё понял. Позади раздаётся крик: «Alex, what’s up?»2 Это Павел не смог уйти сразу, переживает. Знаю, что он догадывался, что все эти вещи и деньги появились не просто так. Я съехал от него в другой район и стал менять квартиры и номера телефонов как перчатки.

– Алекс, беги, пока не поздно, они найдут тебя! – напряжённо произносит друг. Я знаю, но лучше так, чем прятаться всю жизнь, это не мой путь. Молча смотрю на него, отвечая взглядом. Он понимающе кивает головой. Ещё раз крепко сцепились руками и попрощались.

Работница аэропорта возвращается, с улыбкой протягивает документы.

– Всё хорошо, вы можете идти дальше.

Заманивают в ловушку, понимаю я. В голове ещё тешу мысль, что мне повезет, и всё обойдется. Прохожу все предпосадочные процедуры и поднимаюсь на борт самолёта, думая, как же я удачно всё провернул в этой стране и улетаю безнаказанным. Сажусь рядом с симпатичной девушкой, приветливо улыбаюсь.

– Куда летите?

– Так в Москву, куда же ещё, – удивляясь, отвечает она.

– Правда? И я тоже. Вот это совпадение!

– Значит, вместе полетим, – ловлю улыбку в ответ.

Хорошая брендовая одежда приятно касается моего тела, карманы брюк греют купюры. В ручной клади тоже есть зелёные банкноты. Хорошо я тут поработал, думаю про себя. От удовольствия прикрываю глаза и улетаю в размышления о своей дальнейшей жизни. 5 минут до вылета. Может, в Москве останусь или домой в Иркутск, пока не знаю. Знаю точно, что первым делом двину на Байкал, соскучился по его спокойной силе.

Резкий железный голос вырывает меня из приятных мечт.

– Александр Киреев, это FBI, вы арестованы, не сопротивляйтесь, медленно встаньте и пройдите с нами.

Шестеро здоровых мужиков перекрыли проход со всех сторон.

– Извините, но я не говорю по-английски, – выдавливаю из себя корявые слова на английском. Оцениваю ситуацию.

– Не шути с нами, мы знаем, кто ты такой, – слышу жёсткий ответ.

Да, что тут оценивать, приехал. Весь самолёт смотрит на меня.

– Вставай медленно, руки перед собой, так, чтобы мы видели.

Медленно поднимаюсь с места, руки ловко перехватывают за спиной, надевают наручники. Знакомый звук закрывающегося замка, звонкий и лишающий надежды на свободу. Ловлю ошеломлённый взгляд девушки с соседнего сиденья.

– Видимо, в другой раз в Москву полетим, – пытаюсь пошутить я. Меня толкают в спину, держа за наручники, проводя через весь салон самолёта.

Дальше как в кино: молодой, спортивный, хорошо одетый парень, совсем не похожий на нарушителя правопорядка, в окружении шести агентов FBI быстро двигается через весь аэропорт навстречу неизвестному. Заднее сидение большого чёрного джипа, мои попытки оправдаться, в ответ серьёзные взгляды. И вот я тут. Нет никакой ошибки. Эту реальность сотворил только я.

ГЛАВА 5. ОТКАЗ

Моя первая ночь в тюрьме прошла спокойно. Я был один на один с собой и своими мыслями. Сон не шёл, тревоги и волнения тоже не было. Разум системно исторгал поток мыслей. Он искал ответ на главный вопрос: что делать?

Да, я, как и все, смотрел американские боевики и был вооружён знаниями, полученными оттуда. О том, как крутые парни выживают в подобных местах. Но то были фильмы, а это была реальность, и в главной роли был не оскароносный голливудский актёр, а я. Простой сибирский парень, уверовавший в свою безнаказанность.

Как это часто бывало, ночью ответы приходили сами. То, что вчера казалось сложным, сейчас в полусонном состоянии решалось очень простыми действиями. Всё было логично, чётко и ясно. Проснувшись рано утром, я всё решил. Я решил использовать с толком каждую минуту, которую судьба уготовила мне провести в этих стенах. Я обещал себе работать над своим телом, тренировать разум и укреплять дух. В глубине души я понимал, что мне нужна опора, которая поможет мне выстоять перед всем, что меня ждёт. Некий фундамент, который поможет мне не сломаться.

Странно, но в ту самую первую ночь я спал глубоко и спокойно. Мне снился сон, как я нахожусь в тюрьме и вижу себя со стороны. Удивляло внутреннее спокойствие, которое не покидало меня весь тот сон. Было ощущение, что я там, где должен быть, и ничего дурного со мной тут не может случиться. Именно в ту ночь я запретил себе чувствовать страх, а вместе с ним испытывать и другие чувства.

Утром я проснулся от плача и всхлипов соседа по нарам. Это был невысокий субтильный человек лет сорока на вид. Его национальность не поддавалась определению. Грек, иранец, а может быть, итальянец. Он лежал на верхних нарах и плакал, закрывая лицо покрывалом. В какой-то момент я не выдержал, поднялся на ноги и подошёл к нему, спросив, в чём причина его слёз. Захлёбываясь и заикаясь, он стал мне объяснять на плохом английском, что он тут в первый раз, его взяли по ошибке, он ни в чём не виноват, у него жена и дети. Глядя в узкое окно, я молча слушал.

Странно, но его слова никак не беспокоили меня. Они просто пролетали мимо и бессильно падали, ударяясь о прочные стены нашей камеры. Он одновременно был трогателен и противен мне из-за того, что ещё мог чувствовать и страдать, а я уже пообещал себе этого не делать. Вскоре мне захотелось схватить его за горло, чтобы не слушать воплей и слёз, и сильно сжав, вбивать каждую из тех мыслей, что я принял этой ночью, в его голову.

Оставь всё прошлое там, на свободе. Будь так же твёрд, как прутья решёток, что стоят на этих окнах. У тебя никого нет, кроме тебя самого. Борись до конца или умри, зная, что не сдался. Ты никому не нужен, и никто тебе не поможет. Теперь твоя жизнь только в твоих руках.

Мои челюсти сжались до предела и от напряжения на них выступили желваки.

Медленно и глубоко вздохнув, я повернулся к нему и уставился в его глаза. Я еле сдерживался. Что-то произошло в этот момент. Он перестал плакать и замолчал. Может быть, он всё понял по моему взгляду, а может быть, просто выплакал всё, что хотел. Но одно я знаю точно: он принял ситуацию, в которой оказался, и себя в ней.

ГЛАВА 6. СЕСТРА

Прошла почти неделя с моего ареста. Я понемногу начинал привыкать к условиям содержания, питанию, режиму дня и правилам.

Завтрак начинался в 7 утра, состоял из яблока или банана, сухих хлопьев и баночки молока. Его просовывали сквозь небольшое окошко в двери. После я садился и записывал мысли, которые приходили ночью. Эта привычка здорово мне пригодилась в дальнейшей жизни. Иногда я так получал ответы, приходил к важным осознаниям и находил решения. Затем пару часов я тренировался, изобретая упражнения в условиях камеры. Набивал костяшки кулаков о стены, отжимался с отягощением, подтягивался, держась за верхнюю шконку. Проводил бой с тенью, отрабатывая базовые комбинации, тысячи раз наработанные в тренировочном зале.

Затем был обед: разваренные макароны, пара кусков американского ватного хлеба и соевая котлета. После него я дремал, обдумывая план дальнейших действий. Вечером мы часто общались с соседом. Он рассказывал мне про свою семью в Иране, как сильно он любит свою жену, четверых детей и всех своих родственников, имена которых я даже не пытался запомнить. Его взяли на торговле левыми документами, он согласился помогать следствию, сдал всех подельников и верил, что его скоро выпустят. Когда он спрашивал меня о моих делах, я отмалчивался, подозревая в нём наседку, собиравшую сведения.

Затем наступало время ужина. Кашеобразный рис, непонятно из чего сделанная зелёная баланда с противным запахом водорослей и хлеб.

В ту первую неделю я сильно похудел, видимо, из-за стресса, поэтому старался не пропускать приёмы пищи. Съедал всё без остатка, неважно, что давали, слипшиеся макароны, сырой хлеб или пахнущие плесенью жидкие соевые котлеты. Но как бы я ни старался, чувство голода не покидало меня даже после еды. Голод был моим вечным спутником, и часто все мысли были только о еде. Я вспоминал мамины пирожки разной формы, жареные на сковороде. Треугольные с мясом, круглые с картошкой и овальные с капустой. Жареную картошечку с луком, которую искусно готовил отец. Да и любую еду, к которой привык в Сибири, и которой так не хватало тут, в Америке. Если бы не голод и ограниченное пространство камеры размером с небольшую ванную комнату, условия содержания можно было бы назвать вполне сносными.

Душа в камере не было. Мы мыли тело в маленькой металлической раковине, протираясь влажной запасной футболкой или носком. У нас были негласные правила. Когда один идёт в туалет по-маленькому, другой находится на своей шконке. Когда по-большому, второй отворачивается и смотрит в стену, ждёт, пока тот справит нужду. Эти простые правила были нужны, они помогали создавать хоть какой-то комфорт в этих условиях.

На третий день совместного проживания с моим соседом произошло то, что случалось со всеми людьми, знающими меня какое-то время. Он попросил меня тренироваться вместе. Я не удивился. Так было с самого детства. Хоть я и не был самым сильным или главным, скорее наоборот, но когда я шёл на турники, весь двор начинал подтягиваться со мной.

С того дня мы начали тренироваться вместе. Мне нравилось обучать, передавать знания, накопленные за десять лет тренировок. Сосед кряхтел, потел и стыдливо оправдывался, но всё равно выполнял то, что мог повторить. А потом по полчаса с восхищением разглядывал свою мускулатуру в маленькое металлическое зеркало, и благодарил, перечисляя всех своих богов.

В тот день я шёл по тюремным коридорам, быстро переставляя ноги. Уже привычная тюремная одежда отдавала неприятным металлическим запахом. Обувь – китайские чешки – была мала и натирала ноги.

Ворота, решётки, засовы, ещё ворота, и я оказался в камере, где заключённые ожидали встреч со своими адвокатами. Я зашёл внутрь и за несколько секунд оценил атмосферу и людей. Эта привычка появилась у меня с юности и обострилась в здешних условиях. Заходя в любое заведение, я научился сканировать пространство, деля людей на овец, баранов и волков. Ещё, правда, удавалось встречать пастухов, но это было редкостью.

В камере было всего четверо, но в воздухе висело сильное напряжение. Ещё бы, люди хотят уцепиться за единственную возможность, которая может исправить то положение, в котором они оказались. Эта возможность называлась адвокатом.

В левом дальнем углу на железной скамье сидело двое бедолаг, погружённых в свои мысли. Их можно было смело отнести к овцам. Один объект стоял за невысокой перегородкой и громко, без стеснения справлял нужду. Видимо, претендовал на роль волка, но дотягивал максимум до барана. Ещё один неподвижно стоял у решётки узкого окна и даже не повернулся, когда за моей спиной хлопнула дверь.

Странно: несмотря на лето, в камере был дикий холод. «Может быть, это способ давления», – пронеслось у меня в голове. Разместившись на скамье, я скрестил руки на груди, пытаясь сохранить тепло. Чуть прикрыв глаза, сфокусировал своё внимание на дыхании. Сколько мне тут сидеть в ожидании адвоката, было непонятно. В прошлый раз это заняло около 3 часов. В голове по кругу вращалась его фраза с нашей первой встречи: «Если сестра заплатит залог, тебе не нужно будет сидеть в тюрьме и ждать решения суда». А следом другая его фраза, после которой я впервые в жизни по-настоящему испугался: «Тебе инкриминируют 4 статьи с максимальным сроком, за каждую 20 лет».

Конечно, она сделает всё, чтобы вытащить меня отсюда. Ведь мы так хорошо общались в последнее время. Я был горд ею и уважал тот путь, который она проделала в чужой стране, приехав сюда ещё в студенческие годы. Сейчас она врач, востребованный специалист. Она прекрасно выглядит, у неё хорошая семья. Я с детства считал её примером.

Я вспоминал, как мы с отцом и братом приехали в Украину, как мы с сестрой бегали по утрам по стадиону. Я был ещё ребёнком, но образ спортивной, всегда улыбающейся сестры, говорящей с английским акцентом, навсегда запал мне в душу.

Да, мы были двоюродными, не родными, но она точно поймёт, что я просто попал не в ту компанию. Конечно, во что бы то ни стало она поможет мне. За день до моего ареста она попросила меня помочь ей с мебелью в недавно купленной квартире рядом с Central park. Я был рад за неё и с удовольствием согласился. Приехав на место рано утром, я обнаружил гору коробок с дорогой мебелью и всего одну крестовую отвёртку. «Сестра попросила, значит, надо помочь», – подумал я и приступил к работе.

Закручивая последний шуруп, я взглянул на свои руки. Пальцы, усеянные мозолями и кровоподтёками, еле сжимались в кулак. Полностью обессилев, я поднялся на крышу, где располагалась солнечная терраса, и уснул под заходящим солнцем.

Сестра приехала поздно вечером. Её улыбка и радостные возгласы были лучшей благодарностью для меня. Свои руки я показывать не стал. Прощаясь уже ночью, мы крепко обнялись и пожелали друг другу счастья, обещая поддерживать связь. На следующий день у меня был рейс. Она пожелала мне хорошего полёта и мягкой посадки в Москве. А на следующий день меня арестовали.

Вспомнив эти подробности, я ещё раз убедился, что скоро за меня заплатят залог, и я покину эти места.

Громкий стук по металлу вырвал меня из череды мыслей. Почему-то решётку в камере не открыли, и меня не позвали на выход. Поднявшись, я увидел своего адвоката, стоящего по ту сторону металлических прутьев. Свежий, с идеально уложенным пробором, в хорошем костюме, лоснящийся успехом и свободой, он вызывал у меня смешанные чувства. Быстро поздоровавшись, он сказал, что «это ненадолго», поэтому нас не поведут в отдельную комнату. Это смутило меня.

– Какие новости? – спросил я.

Он прикусил нижнюю губу и быстро забегал глазами по камере. Плохой знак. Он продолжал молчать.

– Тони, что такое? – не совладав с эмоциями, я повысил голос.

– Она сказала, что у неё нет никакого брата, – отрывисто бросил он, делая ударение на слове никакого.

Звон, снова этот жуткий звон раздался в моей голове. Второй звон. Первый был после того, как я сложил максимальные сроки четырёх статей, инкриминируемых мне, и получил в сумме 80 лет ареста. Сейчас звон был сильнее и неприятнее. Надежда растаяла в одно мгновение, как будто лопнул мыльный пузырь.

Это значит, что залог за меня никто не заплатит, объяснял я себе. Тони сказал что-то ещё, но я уже не слышал. Похлопав меня по плечу, он удалился, обдав меня ароматом парфюма, напомнившим запах океанского ветра.

В голове никак не укладывалось. Странно, у неё нет никакого брата. Но ведь у меня есть сестра. Или это больше ничего не значит? Ты один, совсем один, и никто тебе не поможет. Рассчитывать не на кого. Ты должен быть ещё сильнее, твёрже, жёстче и решительнее. И никаких чувств, Саша, никаких чувств. Они только причиняют боль, когда обрывается последняя надежда, и больше ничего. Эти слова я повторял весь вечер, глядя на себя в зеркало, стоя посреди камеры. Возможно, именно тогда я интуитивно опробовал силу самовнушения.

ГЛАВА 7. ЗВОНОК

Холодно.

Пытаясь угомонить внутреннюю дрожь, я прижимаю ледяную трубку телефона к своему уху. Кто-то непонятно зачем поместил этот огромный аппарат в клетку и повесил на стену. А может, телефон тоже арестован и отбывает свой срок?

Большая чёрная трубка никак не хочет согреваться моими ледяными руками. В трубке тишина и холод.

«Fuck!» – срываюсь я. Почему тут блядь так холодно? На улице же было лето, когда меня арестовали, а прошло всего чуть больше недели.

Гудок, пауза, ещё гудок, пауза.

Неделя, прошла точно неделя. Лето же не могло закончиться за одну неделю? Видимо, для меня оно закончилось.

Гудок, пауза, холодно. Сильно сжимаю челюсти, чтобы не слышать стук зубов.

– Алло, алло! – сиплым голосом пытаюсь ухватиться за последнюю связь с чем-то родным и тёплым.

– Алло!

Тонкий лучик тепла.

– Мама? Мама!.. Привет, это я!

– Сынок, привет!

– Мама, ты меня слышишь?

– Да, слышу.

Тепло начинает просачиваться через телефонную трубку и согревать меня, вливаясь через ухо в тело.

– Саша, ты где? Что случилось? Твой рейс прибыл ещё неделю назад. Мы обыскались, что случилось?

– Мам, ты только не переживай, со мной всё хорошо.

– Тебя не было на рейсе, Петя ждал до ночи в аэропорту. Саша, где ты?

– Мам, послушай, со мной всё хорошо. Ты только не переживай. Это всё временно.

– Саша, сынок, что случилось? Ну говори же, где ты?

Тепло. Мои руки горели, наполняясь теплом любимого человека. Она всё поймёт, она всегда всё понимала. Ведь она столько всего пережила со мной. Она всё принимала тихо и спокойно.

Тихо и спокойно она смотрела на меня, когда её вызывали в милицию, когда я убегал в ночь на очередную разборку после тревожного звонка, когда меня притаскивали домой пьяного, не в силах стоять на ногах. А потом так же тихо и спокойно она плакала по ночам, мучаясь от бессонницы.

⠀Сделав глубокий вдох и попытавшись придать спокойствие своему голосу, я сказал:

– Мам, меня арестовали, сейчас я нахожусь в американской тюрьме. Не мог дозвониться раньше, потому что не было возможности. Ты только не переживай, ты же знаешь, со мной ничего плохого не случится.

Тишина, я слышу её дыхание. Она справится, она со всем справлялась.

– Да, Саша, я так и поняла, я почувствовала. Хорошо, держи меня в курсе. Я верю, что всё будет хорошо. Я тебя очень люблю.

– Спасибо, мам, я тоже…

Ком в горле прервал мою речь и перекрыл дыхание. Я не мог выговорить и слова. Слёзы разом хлынули из глаз и ручьями полились по лицу.

– Мам, я тебя тоже, тоже, очень сильно.

Охранник постучал по моему плечу, говоря что-то про время, но увидев моё лицо, умытое слезами и перекошенное дикой ненавистью к нему, тихо сказал: «Ok, one minute».3

Я собрался с силами и сквозь ком в горле прохрипел: «Я тебя люблю, мама, всё будет хорошо».

Связь оборвалась. Трубка в момент поледенела. Короткие гудки снова пронизывали моё тело холодом.

Вернувшись в камеру, я ощутил, что снова дрожу. Я залез на шконку и с головой накрылся тонким, неприятно пахнущим покрывалом. Оно не грело, оно просто защищало меня от того места, в котором я оказался. Но где-то глубоко в сердце я почувствовал искру спасительного тепла. Я буду хранить и оберегать этот огонёк, согреваясь им в минуты отчаяния. Огонёк материнской любви.

Это была последняя ночь в двушке, на следующее утро меня перевели в общую камеру.

ГЛАВА 8. ПЕРЕВОД

USA. New-York, Manhattan. MCC – тюрьма

Где-то за дверью раздался голос. Он опять неправильно произнёс мою фамилию. Вместо Киреев у них выходило Кириив, но я уже привык и не пытался поправлять. Я отозвался.

– У тебя десять минут на сборы, – продолжил голос охранника. Собирать было нечего: сменные трусы и носки, в общем-то, всё. Собрав пожитки, я попрощался с соседом.

– Удачи тебе, воин! – произнёс на прощание сокамерник и вдруг заплакал.

– И ты береги себя и свою семью, – ответил я, испытав одновременно благодарность и злость. Он опять позволяет себе проявлять чувства, от которых я пытаюсь отказаться. Он ещё живой, а значит, ему будет больно. Я не хочу, чтобы мне было больно. Резко развернувшись, я направился к выходу.

Перевод в общую камеру занял не больше получаса. Бесконечные коридоры, решётки, ржавый звук открывающихся замков, лифт, охранники, охранники, охранники… И вот я на месте.

Удивление – первое, что я испытал, оказавшись на 11 этаже в южном блоке манхэттенской тюрьмы. Двери распахнулись, и я увидел большое пространство круглой формы. По его периметру находились семь тиров – общих камер на 25 человек. Итого около 180 взрослых мужчин, нарушивших закон, озлобленных на весь мир и несправедливость системы. 24 часа 7 дней в неделю все вместе они находятся на территории размером со школьный спортивный зал.

Вместе с другими вновь прибывшими заключёнными я медленно проникал внутрь, шаг за шагом изучая пространство. Вокруг толпились местные. Они эмоционально встречали новеньких. Одни, не скрывая агрессии, буравили взглядом, другие читали рэп в свободном стиле – о том, как они будут сдирать кожу, а потом плясать на костях свежеприбывшего мяса. Другие встречали старых знакомых и тут же, братаясь, провожали их в тиры.

Помня о том, что правая рука у меня бьющая, я переложил свои вещи в левую и пошёл вдоль левой стены. Не прошло и минуты, как за нами закрылись ворота входа. Я услышал резкий, скрипучий звук кроссовка. Так скрипят подошвы игроков на баскетбольном поле во время напряжённого матча. Затем глухой щелчок, как будто что-то лопнуло. Через мгновение справа от меня на полу уже лежал парень, с которым мы прибыли вместе. Вокруг стояли трое. Крупные, атлетичные – скорее всего, они были мексиканцами. Один из них добил упавшего незаметным, жалящим, коротким тычком кроссовка в пах, после чего сплюнул на него и был таков. Поверженный лежал без движения, не подавая признаков жизни. Толпа быстро поглотила это происшествие, как будто бы ничего не случилось. Все так же болтали, шумели и делали свои дела. Тот, кто добил парня, поднял взгляд и посмотрел на меня. Я стоял метрах в пяти и не мог оторваться от происходящего. Меня пронизывал звериный взгляд, внушающий страх. Неприкрытая агрессия просачивалась из-под сильно выступающих надбровных дуг. Под левым глазом у смотрящего была татуировка в виде трёх капель, две тёмные и одна белая.

– Ты что-то видел? – кривя лицо, спросил он. Я растерялся, пытаясь разобрать его мексиканский акцент. Не понимая слов, я чётко понимал их посыл.

– Ты тупой или немой? – спросил второй из троицы. Он был на голову выше татуированного. Около двух метров, не меньше.

Я продолжал молчать и начинал напрягаться. Не зная, как реагировать, я автоматически попятился назад. Троица направилась в мою сторону и начала медленно прижимать меня к стене. Путей к отступлению становилось меньше, петля сужалась. В голове была одна мысль, а точнее фраза, когда-то сказанная мне Хасаном: «Когда не уверен, что вывезешь соперника, бей первым».

– Эй, чувак, ты выводишь меня. Последний раз спрашиваю, ты что-то видел? – с ещё большим напором повторил татуированный и потянулся правой рукой в карман.

Бросаю вещи ему в лицо и сразу же вкладываюсь в правый прямой. «Бей первым, иначе будет поздно». Это была последняя мысль за секунду до голоса, опять раздавшегося словно откуда-то сверху.

– Братец, это ты? – прозвучал знакомый голос. Я увидел Борю и его брата Рому. Этот голос уже второй раз возвращает меня к жизни.