Свободный заключенный

Я молча опустил глаза в пол, чего-то ожидая. В голове веером проносились мысли, одна неприятнее другой. Побежать к братьям, попытаться договориться, приносить завтраки? Это заводило ещё больше, страх в животе разрастался с неимоверной быстротой. Я продолжал молча ждать. С каждым шагом Шкафа по направлению ко мне внутренняя пружина сжималась сильнее и сильнее. Шаг, ещё шаг. Рано, рано. Пружина сжимается сильнее, ещё сильнее. Он на расстоянии вытянутой руки. Сейчас!

Спусковой щелчок. Тело молниеносно, почти автоматически выполняет заученное движение. Я делаю короткий, еле заметный отшаг правой ногой назад, перенося на неё вес тела. Короткое касание носком пола, нога пружинит и начинает сгибаться, колено подтягивается к груди. Я собираюсь в комок и с бешеной скоростью даю пружине разогнуться, буквально выстреливая правой ногой навстречу идущему. Этот удар называется мае-гери. Я нарабатывал его тысячи раз, стирая стопу в кровь. Под присмотром Хасана по полчаса бил ногой о покрышку камаза. Благодаря этому удару я выиграл не один бой. Он помог мне и сейчас. Шкаф не успел ничего сказать, двумя руками схватился за живот и рухнул на пол. Амбал с удивлением кинулся ко мне, но запнувшись о друга, на секунду остановился. Я подумал, что он испугался моего самурайского взгляда или тайской стойки с поднятыми локтями, но тут же заметил братьев, стоящих позади.

– Ты тут и сам хорошо справляешься! А мы думали, помощь нужна, – произнёс Боря с улыбкой Брюса Уиллиса. Он медленно прошёл в центр помещения. По-царски, с вальяжностью сделал круг и, не смотря на Амбала, повысив голос и перейдя на английский сленг, произнёс:

– Съебал отсюда. И не забудь своё говно. Штырю передай, что пацан с нами. Кто тронет, будет иметь дело со мной.

Всё это он делал с непоколебимой уверенностью в себе, не терпящей возражений. У входа в душевую уже стояла толпа зевак, и это привлекло внимание охранников.

Весь оставшийся вечер меня и всех свидетелей допрашивали. Никто ничего не говорил, это было правилом: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». Только спустя время я узнал, что обычно в таких случаях всех участников драки разводили по другим этажам и добавляли время к сроку. Но мне почему-то повезло. Шкафа увезли в госпиталь, Амбал ничего не сказал и остался у себя в тире, а меня долго допытывали, куда я спрятал орудие, которым ударил Шкафа. Орудия не нашли, никто ни в чём не сознался, сошлись на том, что у него был резкий приступ желудочных болей. Меня отчитала Мисс Джинкенс, смотрящая за нашим этажом. А напоследок, словно бы невзначай, добавила:

– Это не твоё место, парень, тебе не следует играть в местные игры. Поверь мне, я уже 15 лет смотрю за этой тюрьмой.

Эти слова засели у меня в голове и долгое время не давали покоя, когда я решался делать то, что мне казалось правильным.

– Помнишь, я говорил тебе, что к нам в хату просто так не попадают, нужно зарекомендовать себя или как-то проявить? – напомнил мне Боря, встречая после разговора с управляющей.

– Да, помню.

– Сегодня ты себя проявил. Завтра можешь заезжать к нам. Я со всеми перетёр.

– Спасибо, Боря, – ещё не отойдя от случившегося, выдавил я.

– Не благодари, сочтёмся, боец.

По пути к своему тиру я оглядывался на камеру, где находился Штырь. И хоть я там никого не видел, мне казалось, что он смотрит на меня из глубины своего тира.

В ту ночь я практически не спал. Все в камере косились на меня и о чём-то шептались, но я не слышал, о чём. Только когда я уже почти сомкнул глаза, откуда-то снизу донеслось: «Его по любому приговорят. Штырь на воле человек десять закопал».

Всю ночь раздавались какие-то всхлипы, крики, стоны, тогда я ещё не знал природу их происхождения, но уже учился спать в полглаза. И только на спине.

ГЛАВА 15. Н-ТИР

Тюрьма – это маленькая копия мира, обстановка внутри которого меняется с бешеной скоростью. Ещё вечером всё могло быть хорошо и спокойно, но утром выясняется, что охрана кого-то не досчиталась. Ты ложишься спать без сил, но всю ночь не можешь уснуть из-за повисшего в воздухе скрипучего напряжения и предчувствия беды. Сейчас все дружелюбно стоят в ожидании обеда, а через мгновение кто-то лежит без признаков жизни.

Всё это не могло не влиять на меня. Хотя порой мне казалось, что всё хорошо, я спокоен и уравновешен. Только с годами я понял, как этот эпизод жизни отразился на моих отношениях с людьми. Мне казалось, я умею любить, но я обманывал себя. Ведь тогда, запретив себе испытывать страх, вместе с ним я отказался и от других чувств, потому что нельзя перестать чувствовать что-то одно. Ты либо чувствуешь всё и сразу, либо не чувствуешь ничего.

Развлечений в этом микромире было немного, и каждый, кто не ломался, искал или создавал свои. Я понял, что либо приму ситуацию, создав себе жёсткий график на день и буду строго его придерживаться, либо… Хотя, другого варианта для себя я не видел. После той стычки с мексиканцами мне показалось, что отношение других заключённых ко мне изменилось. Иногда мне уступали очередь за едой. Те, кто зарабатывал на стирке чужих вещей, легко согласились принимать мои вещи, хотя до этого даже не говорили со мной. Мне подогнали ещё один сменный набор трусов, носков и футболки.

К концу второй недели меня перевели в H-тир, невзирая на то, что там сидела элита нашего этажа, люди с большими сроками и с пожизненным заключением. Слух о моей стычке с бандой Штыря молниеносно разлетелся по всей тюрьме. Боря замолвил за меня словечко, и в H-тире меня хорошо приняли. Когда я заходил в тир, Beast спокойно, но так, чтобы его услышал каждый, сказал: «Это мой брат, он из России, я ему доверяю и прошу принять его как меня». Меня молча просканировали десятки холодных глаз, после чего я понял, что мне можно войти.

Место мне выделили одно из лучших по здешним меркам. Шконка возле небольшой полоски окна, дальняя от входа и прямо напротив телевизора. Я был на втором этаже, подо мной был Рома, брат Бори, а сам Beast был на соседней шконке. Ниже был известный на всю тюрьму Роб.

Как в «Мире животных», этот тир пестрил необычными представителями криминального мира. Похитители людей, главари группировок, авторитетные рецидивисты – почти все провели в стенах разных тюрем как минимум треть своих жизней. Меня бы и на порог H-тира не пустили, но мне в очевидной раз «повезло», и всё сложилось так, как должно было сложиться.

Справа от входа, в уютной, отделённой стеной секции расположился Айс. Это был 34-летний отлично прокачанный, мощный и всегда подозрительно весёлый король ямайской мафии, которого, по слухам, похищали из разных тюрем по меньшей мере 3 раза. Справа от меня, на нижнем ярусе двухэтажной шконки прямо под Борей, обустроил себе логово 47-летний огромный, двухметровый главарь одной из самых опасных группировок в нью-йоркском Queens. Это был Роб – с хитрым звериным прищуром и вечной зубочисткой во рту.

В глубине камеры за занавешенными покрывалами стояла неубранная кровать человека-легенды по имени Фейс. Он с лёгкостью фокусника не раз обводил вокруг пальца представителей закона. Никто толком не знал, сколько ему было лет. Могло быть сорок, а могло быть и шестьдесят. Оба предположения были бы верны. Передвигался он, опираясь на трость, двигался, как калека, но был ли он таковым или просто искусно притворялся, никто точно сказать не мог. С уверенностью можно было утверждать лишь то, что его знали в тюрьмах всей страны от побережья до побережья. Да, здесь определённо была концентрация талантов, выбравших преступление закона своим образом жизни.

Но больше всего страха, а вместе с ним и интереса у меня вызывал человек, о котором говорили тихо и исключительно в первой половине дня. Иной раз заключённые, чтобы не произносить его имя, просто указывали в сторону его шконки аккуратным кивком головы. В самой удалённой части H-тира в углу без окон, выбрав ночной образ жизни, обитал тот, кого по неизвестной мне причине не считали человеком. Его называли Dead man. За первую неделю, проведённую тут, я его ни разу не видел. Только слышал зычный храп и видел колыхание занавешенных шторок.

Несмотря на опасных представителей, в Н-тире царила особая атмосфера. Внутри камеры как будто был свой микромир. Со временем я стал ощущать тут спокойствие и даже что-то похожее на уют. Здесь не было лишних, только свои. Сюда приходили из других камер с подарками и взятками. Обращались за советом, просили о помощи. Часто можно было видеть картину, как местным авторитетам накрывали целые столы разных запрещённых продуктов, дабы подмазать и решить какой-то вопрос. Если ты был в Н-тире, то к тебе тоже было особое отношение. Я это чувствовал на себе.

С первого дня моего перевода в Н-тир начался жёсткий марафон работы над собой, который я сам себе и устроил. Подъём в 6:30 утра, запись заметок непроснувшегося ума. После шёл завтрак и большая утренняя тренировка. Холодный душ и неглубокий сон, который в йоге называют шавасаной. Обед, после него 4 часа чтения двух книг на русском, которые непонятно откуда достал и подарил мне Рома. Дальше ужин и вечерняя взрывная тренировка. В 22:00 отбой и десерт на сон грядущий в виде ерунды, которую покажут по телевизору. Итого 4 часа тренировок и 4 часа чтения. И так изо дня в день. Есть крыша над головой, ты одет и обут, тебя кормят. В целом, неплохо. Я смирился с тем, что имею, и мне как будто стало легче. Всё просто и предельно понятно. Работай над собой, не делай говна другим и, возможно, его не сделают тебе.

Я продолжал читать свою мантру для отрешения от чувства страха. Практически перестал общаться с другими заключёнными. Замкнулся в себе и отгородился от мира высоким забором. Мне так было удобно. Это помогало не распылять своё внимание и не чувствовать. Та ситуация в душевой показала мне, что доверять я могу только самому себе. Рассчитывать тоже можно только на себя. И у меня вполне хватит сил справиться с тем, что мне уготовлено. Буду рвать зубами и сопротивляться до последней капли крови, но не сдамся, что бы ни случилось. Доверия нет никому, даже братьям.

ГЛАВА 16. РОБ

«В кромешной темноте совсем ничего не было видно, но Эраст Петрович не растерялся, закрыл глаза и начал массировать их пальцами рук. Уже через 30 секунд он видел в полной темноте не хуже кошки…»

Вдруг меня что-то оторвало от увлекательного чтива. Буквально кожей я почувствовал тревожное напряжение в камере. Этим напряжением был пропитан весь воздух вокруг, хотя ворота камеры были открыты и заключённых на койках было человек 6 из 25. Остальные гуляли на общей территории.

Я постарался вернуться к чтению. После двухчасовой утренней тренировки оно было заслуженной наградой для меня. Опустив глаза в книгу, я услышал лязг запирающихся ворот, а следом прозвучал едкий, ржавый и уже знакомый голос.

– Эй ты, крыса! За тобой должок, и мы пришли его забрать.

Я перевёл глаза с книги на вошедшего. Это был Штырь, тот самый опасный мексиканец, шестёрки которого уже не раз подкатывали ко мне. Громкий, агрессивный, лет тридцати, с ног до головы забитый тюремными наколками. С нашей первой встречи прошёл месяц. Не знаю, как это можно было объяснить, но за всё время мы с ним виделись всего один раз. Неделю назад на утренней тренировке мы были в одной очереди на турник. Он сделал 10 подходов по 25 подтягиваний, неплохо для 100-килограммового куска мяса. Сейчас, как и в первый раз, его взгляд внушал животный страх и парализовал мою волю.

Он злится после недавнего суда, ведь он отхватил два пожизненных срока. Старается сделать себе имя жестокостью и давлением. Его можно понять, для многих это единственный путь в этих местах. С ним было ещё двое любителей текилы и сальсы. Уже знакомый мне Амбал и жилистый резкий малый со шрамом на полголовы. Странно, но их взгляды были устремлены не на меня, а на соседнюю с моей койку, с которой уже поднялся известный всей тюрьме Роб.

Афроамериканец сорока семи лет, почти 2 метра ростом, хитрый прищуренный взгляд и вечная зубочистка во рту. Это была его 4 ходка и 21-ый арест. Вооружённые налеты, похищение людей с целью выкупа, торговля оружием – его обычная реальность. В нём было не меньше 130 килограммов, на большой живот еле налезла футболка XХXL. В тюрьме он промышлял наркотиками, ставками, а ещё прекрасно готовил и по выходным работал на братьев, делая роскошную пиццу.

Я даже не заметил, как другие заключённые покинули камеру. Наверное, так крысы бегут с тонущего корабля, спасая собственные шкуры. Исчезли все, кроме трёх мексиканцев, Роба и меня. Я не понимал, что происходит.

Тот из троицы, что был сухим и резким, быстро перетянул покрывалом вход. В камере как будто стало меньше воздуха и сделалось темнее. После произошло то, что я никак не мог объяснить. В секунду у всех в руках появились самодельные ножи. Две заточенные зубные щётки с впаянными бритвенными лезвиями и полноценный нож, сделанный из металлической арматуры. Он блестел в руках у Штыря. Переведя взгляд на Роба, я понял, что пришли не по мою душу, но легче мне не стало.

Роб смотрел на них, молчал и всё понимал. Он понимал, что бежать некуда, понимал, что их больше, понимал, что сейчас его будут резать ножами трое людей, которым нечего терять. Он перевёл взгляд на меня и всё это я прочёл в его спокойных глазах с хитрым прищуром.

– Саша! – раздалось за воротами.

– Саша, это не твоё дело! – кричали мне знакомые голоса. – Уходи оттуда!

Я видел, как сильные руки растягивают покрывало и ворота приоткрываются.

– Алекс, быстрее!

Я ещё раз перевёл взгляд на Роба. Он смотрел мне прямо в глаза или куда-то глубже. Наверное, так смотрят люди за секунду до смерти…

Троица двинулась вперёд, Роб отходил в глубь камеры. За решёткой орали другие заключённые.

Через мгновение в H-тир вбежала вся охрана с нашего этажа, привлечённая криками заключённых. Трое мексиканцев уже как ни в чём не бывало сидели за столом, раздавая карты. Их заточки словно испарились в воздухе. Роб спокойно стоял рядом со своей шконкой в двух метрах от меня.

Начальник охраны спросил, в чём дело. Картёжники с удивлённым видом, словно не понимая сути вопроса, на секунду прекратили игру. Штырь ответил:

– Никаких проблем, мы просто играем в карты. Может, и наш друг к нам присоединится, – продолжил он, посмотрев на Роба.

В воздухе повисла пауза. Роб невозмутимо стоял на месте, не подавая ни малейшего признака волнения. Он словно пронзал взглядом каждого из троицы. Через мгновение он спокойно произнёс:

– Никаких проблем, начальник, ребята просто ошиблись камерой.

Роб развернулся и стал укладываться на свою койку. Удовлетворившись ответом, начальник охраны вывел троицу из камеры. Через 15 минут нас всех закрыли на обеденный пересчёт.

Зверь отвёл меня в сторону и сказал, что это не моё дело и тут не надо руководствоваться честью или совестью.

– Саша, я тебя не пойму, то ты ни с кем целыми днями не разговариваешь, то вдруг готов кинуться на ножи за едва знакомого бандита, в чём дело?

Я не мог объяснить ему то, что чувствовал. Таким я никогда ни с кем не делился, поэтому просто промолчал. Видя мои сомнения, Зверь продолжил:

– Бро, это не твой близкий, не лезь не в свои дела!

– Окей, – ответил я. Но знакомое с детства чувство поднималось в теле. Я называл это совестью, но, может быть, путал с чувством вины.

Подходило время обеда. Роб в этот день был на раздаче еды, а следовательно, должен был выйти из камеры первым. Все в тире занимались своими делами, как будто ничего не было и ничто не предвещало беды. На самом деле все только и думали, как он поступит, изредка косясь в сторону его шконки. Ведь Штырь так просто этого не оставит. Как только решётки нашей и других камер откроются, ему останется жить считанные секунды. Все понимали, что у Роба было два пути. Он мог просто выйти на раздачу еды, подойти к любому из охранников и сказать, что на него готовится покушение. Это был бы самый лёгкий и безопасный вариант. Тем самым он сохранил бы себе жизнь, но после этого он стал бы стукачом и навсегда заклеймил бы себя трусом. Полчаса назад, когда охрана вбежала в камеру, он решил ничего не говорить. Теперь, громко зевнув на весь H-тир, потягиваясь, словно медведь, пробудившийся после зимней спячки, Роб начал подниматься с койки.

Обычно он ходил в растоптанных тапочках, но сейчас надел кроссовки и начал их туго зашнуровывать. Затем достал из своего ящика несколько журналов, выбрал самые плотные из них и зачем-то стал запихивать их себе за резинку шорт. Увлечённый его действиями, я отложил книгу и стал наблюдать. Передо мной был человек, который сделал непростой выбор и решил принять бой. Опоясав себя журналами, Роб совершил пару амплитудных махов руками, тем самым проверив надёжность своей брони. Поверх натянул свою огромную футболку, которая и так еле налезала ему на живот.

В этот самый момент раздался звук открывающегося замка. Охранник позвал Роба, чтобы тот шёл на раздачу.

Роб стоял на месте, все заключённые нашего тира смотрели на него. Достав из кармана зубочистку, он положил её в рот и тихо напел сам себе:

You said you a gansta but you neva pop nuttin’

We said you a wanksta and you need to stop frontin’.5

Ребята из тира одобряюще покачали головами, узнав слова из песни 50 Cent. Роб вышел, охранник закрыл решётку. Я взял книгу и продолжил читать. Сюжет книги был увлекательным, но сейчас то, что происходило вокруг меня, было намного интереснее. Чтение давалось с трудом. Только подумав об этом, я услышал грозный крик, раздавшийся на этаже. Многие заключённые подбежали к решётке, ожидая зрелища. За криком послышался неприятный, задевающий за живое, звук выворачивающегося сустава и хруст. Снова крик, но уже от боли. Звон упавшего металлического предмета, ещё один. Всё это сопровождалось скрипом кроссовок о пол. Действо заняло не больше 30 секунд. После раздались многочисленные крики охраны, свистки и звук сирены.

Я не видел и не хотел видеть того, что там происходило, решив перевернуть эту страницу, как переворачивал многие в своей жизни. Роба, как и Штыря, и его шестёрок, я больше не видел на нашем этаже. Что там произошло, я не знал и решил ни у кого не спрашивать. Всё это давило на меня. Может быть, это было чувство вины за то, что я не помог Робу. А может то, что предпочёл остаться в стороне, и Роб решил мою проблему со Штырём вместо меня. Этот эпизод только усугубил мою замкнутость. Тут вообще ни с кем нельзя общаться, чтобы не винить потом себя, подумал я и вместе с этим надел очередную броню недоверия.

Чувства рождаются в общении с людьми, они дарят надежду, а надежда причиняет боль. Значит, надо полностью исключить общение с людьми, не будет его, не будет надежды, не будет боли.

ГЛАВА 17. СНИКЕРС

Мне наконец-то удалось связаться с Тони, моим адвокатом, которого нанял кто-то с воли. Этот кто-то явно не хотел, чтобы я рассказал полиции всё, что знаю и кого-нибудь сдал, поэтому на третью неделю моего пребывания в тюрьме мне сделали перевод на мой тюремный счёт в размере 500 долларов. Цифра по здешним меркам была внушительной. Адвокат назначил встречу на сегодня. Я так растерялся, что даже записал ряд вопросов, которые постоянно крутились в моей голове.

Меня провели по бесконечным коридорам, и я оказался в небольшом кабинете. Тони, как всегда, выглядел с иголочки. Волосы, уложенные гелем, аромат дорогого парфюма, по-моему, это был Hermes. Сшитый на заказ костюм. Начищенные ботинки. Он словно испускал успешность свободного мира. Скорее, он походил на бандита намного больше, чем я в своих стоптанных китайских чешках и комбинезоне.

– Алекс, дорогой, я рад тебя видеть, – начал он, вставая из-за стола. – Хочешь колы или чего-то сладкого?

Меня удивила его вежливость. В предыдущие разы он не был столь галантен. Наверное, вчера на ночь хорошенько трахнул свою жену, а с утра позавтракал омлетом, который она заботливо приготовила. Приехал сюда на своём новеньком мерине, по дороге выпил свежесваренный кофе. Мысли сами собой рождались у меня в голове и сильно раздражали.

– Удавил бы за Сникерс и Колу, – сказал я, подавляя агрессию, хотя наружу рвалось, что мне ничего не надо.

Тони вышел, а через пару минут вернулся и положил на стол передо мной Сникерс и бутылочку колы. Я не поверил своим глазам. Почти месяц я смотрел на других заключённых, жрущих сладости, и иногда мне казалось, что я готов убить их за один укус шоколадки.

– Угощайся, это тебе, – вкрадчиво произнёс адвокат, видя мою растерянность.

Я схватил Сникерс и жадно вцепился в него зубами. Глюкоза растеклась по рту, и от количества сахара у меня даже закружилась голова. Только после ко мне пришла мысль, что он меня подкупает, и я буду ему за это что-то должен. Переборов себя, я кинул надкусанный батончик на стол.

– Что ты от меня хочешь? – в бешенстве выдал я, уже не скрывая злобы.

– Алекс, ты что? Мне ничего от тебя не надо, все окей, ты ничего мне не должен. Ты меня просто не так понял.

Я молчал, пережёвывая остатки арахиса, застрявшие в зубах. Врёт, сука. Холодная и манящая бутылочка с Колой уже покрылась конденсатом. Пузырьки медленно поднимались со дна наверх, призывая открыть и опустошить её залпом. Да похуй! Даже если это подкуп, я всё равно всё съем, решил я и взял обеими руками лакомства. Наверное, со стороны на это нельзя было смотреть, поэтому Тони учтиво уставился в телефон, давая мне время. После того, как я расправился с угощением, настроение не улучшилось, а наоборот. Я стал ещё раздражительнее. Это всё есть у него в свободном доступе, а у меня нет. Он только что легко проник сюда и так же легко выйдет обратно, а я не могу этого сделать и вынужден сидеть тут. Хочу втащить этому уроду, думал я, ещё не осознавая главной причины своего гнева.

– Федералы хотят вызвать тебя на допрос, – тихо произнёс Тони. – У тебя есть два варианта. Либо ты отказываешься, и тебя судят по всей строгости, либо ты соглашается на содействие со следствием, и тебе дадут минимальный срок.

– Сука! – выдохнул я. И с этим выдохом перестал сдерживать всё, что копилось внутри этот месяц. То, чем я ни с кем не делился. – И ты, конечно же, хочешь, чтобы я выбрал второй вариант и настучал на всех? Ты что, блядь, хотел меня Колой и Сникерсом купить что ли? Я три недели не могу до тебя дозвониться, и тут ты приходишь весь такой чистенький и заявляешь мне это? Ты решил на мне карьеру сделать? Сестра от меня отказалась, у матери там чуть ли не припадок. Тут, сука, раз в неделю кого-то валят. Я по ночам спать не могу, думаю, что меня либо зарежут, либо выебут. Живу с мыслью, что мне 80 лет тут чалиться. Руки на турниках в кровь сдираю, чтобы все видели, как я ебашу, и боялись, потому что сам боюсь и не знаю, что меня ждёт. А ты приходишь напомаженный в своём костюмчике, потому что тебе заплатили те, кто платил мне и предлагаешь всех сдать, закрыть дело и забить хуй на меня? За Сникерс, серьезно? Да тебе вообще похуй, что со мной будет!

Я закипал, чувствуя, как готов пробить голову этому лоснящемуся мудаку. Даже испугался от осознания, что это мне нравится. Адвокат молча смотрел на стол.

– Нихуя, Тони, не будет по-твоему. Мы сделаем так, как я скажу. Ты скажешь федералам, что я согласен сотрудничать, но я буду пиздеть. Искусно, как актёр в фильме. Я никого не сдам, потому что пока я их не сдал, они мне будут закидывать бабло на вот эти блять Сникерсы и Колу. Я заебался донашивать рваные трусы за кем-то и просить в долг шампунь у пацанов. Мне тут хуй знает сколько жить придётся, а помогать мне с воли некому.

Я чуть не заплакал, но вовремя сдержался, закрыв лицо руками. В воздухе повисла пауза, долгая и томительная. Тони молчал. Я закрыл глаза, сдерживая слёзы.

– Алекс, успокойся. Я твой адвокат, и в моих интересах помочь тебе. Пойми, их там будет человек десять. Они все психологи и прочитают любую твою эмоцию по лицу. Они каждый день занимаются тем, что раскалывают рецидивистов похлеще тебя. Их не обманешь. Они профессионалы.

– Да похуй. У меня нет выбора, – отрезал я.

Спустя пару дней меня вызвали на допрос. Странно, но не помню, чтобы я переживал или волновался на этот счёт. Мне кажется, что к тому моменту я уже мало чего чувствовал и действовал больше на инстинктах. В прямоугольном кабинете пахло бумагой и новой мебелью. Посередине стоял большой стол человек на 20. Тони встретил меня и проводил к месту. Наручники с меня не снимали.

Через минуту в кабинет вошла толпа людей. Все мужчины, в штатском, без жетонов и опознавательных знаков. Возраст от 30 до 50. Все как один – уверенные в себе. На меня смотрели как на говно. Всё это больше напоминало фильм.

Они начали с простых незамысловатых вопросов, и я не успел отследить момента, когда начался допрос. Они перебивали друг друга, не давая мне времени опомниться и подумать над ответом. Я принял позицию жертвы, которую использовали. Моя задача сводилась к тому, чтобы снимать деньги со счетов и передавать их другому лицу за вознаграждение. Имён не знаю, встречались пару раз. О том, что счета левые, тоже не знаю. За что меня арестовали, не понимаю. Напуган, боюсь, хочу домой.