Свободный заключенный

– Рад, что тебя перевели в наш блок, у нас тут весело, – не обращая внимания на троицу, говорил Боря, сжимая мне руки стальной хваткой. Братья отгородили меня от троицы, вытягивая из ловушки.

Они вывели меня из толпы, и все вместе мы пошли смотреть этаж. Троица мексиканцев сделала полукруг и направилась в другом направлении. Татуированный показал угрожающий знак, проведя большим пальцем правой руки по шее.

– Мы с тобой не закончили! – выкрикнул Амбал, и троица исчезла в тире под буквой С.

Братья появились вовремя, и экскурсия была весьма кстати.

– Саша, ты тут не зевай. Это, конечно, не Россия, но, если что, на раз порежут. Мы за тебя слово замолвим, видно, что парень ты свой. Но и сам не тупи. Здесь наш тир, – продолжал Боря, указывая на камеру с буквой Н.

– Тут вся элита, уважаемые люди. К нам в тир хотят все, да не у всех выходит. Только авторитеты и остальная братва. Здесь столовая и прачечная. Там наверху управляющая нашим блоком, Мисс Джинкенс. Чёрная вдова, которую половина тюрьмы хочет задушить, а вторая половина – отодрать. Жёсткая сука, аккуратнее с ней. Здесь Святая святых, наш зал, – подытожил Боря, указывая на небольшое помещение с одним-единственным турником для подтягиваний и отжиманий на брусьях.

– Запомни, каждый тир – это как отдельная страна. Мексы – парни простые, но лютые. В основном, тёмные дела с похищением людей за выкуп, наркота, налёты. Здесь наше местное чёрное гетто. Убийства, ограбления, гоп-стоп по-русски. Там нищета, мелкое ворьё, жулики, торговцы краденым. Здесь фриковые отморозки, киберпреступники, хакеры, которые легко могут взломать Пентагон. А вот тут лохи и всякие стукачи. И да, это пока твой тир. С новосельем. Ты хорошо подумай, надо тебе здесь оставаться или нет. С кем поведёшься, как говорится.

– А у меня есть выбор? – спросил я.

– Выбор всегда есть, но не все решаются его сделать. Надо себя проявить, а там посмотрим.

– Понял, – ничего не понимая, ответил я.

– Да, и насчёт Штыря, это тот, кто тебя встретил, с каплями на лице, будь осторожен. Он своё прозвище не просто так получил, ему пожизненный светит.

– Окей. Спасибо вам, парни, – сказал я, стоя у входа в свой тир.

– Не благодари, сочтёмся, – ответил Боря.

Братья исчезли в толпе людей. А я стоял, не решаясь войти в свою первую общую камеру.

Переступив порог, я проник внутрь. В нос ударила волна разных запахов, от пряных индийских специй до парфюма и марихуаны. Здесь кипела жизнь людей, лишённых свободы. По периметру стояли металлические двухъярусные кровати. В центре камеры несколько пластиковых столов со стульями. В углу звучал телевизор. Те, кто были в камере, особо не проявляли интереса ко мне, и каждый занимался своими делами. Мне выделили верхнюю шконку прямо напротив входа. Место особо не отличалось от других, а я ни на что и не претендовал. Под кроватью стояли два локера – небольших пластиковых сундука для хранения личных вещей, которых у меня ещё не было. У кровати располагалось окно, чуть шире того, что было у меня в первой камере. Оно выходило на запад, и сквозь него внутрь попадал приятный алый свет Нью-Йоркского заката. Я забрался к себе на шконку, положил руки под подбородок и уставился в окно.

Точно такой же закат я наблюдал в свой первый вечер в Нью-Йорке. Я только переехал из другого штата, где отпахал очередные четыре летних месяца по студенческой программе обмена. Это была моя третья поездка на заработки в Америку. Мы стояли с моим новоиспечённым соседом по квартире, поляком Павлом, на крыше старого четырёхэтажного дома, затерявшегося в муравейнике Бруклина. Закат медленно покрывал весь район алой пеленой. Затем цвета становились ярче и насыщеннее, словно он созревал прямо у нас на глазах.

Все оттенки красного заволокли небо. Вокруг порозовело. Однообразные невысокие дома, машины, люди, деревья вдруг стали розовыми. Казалось, что-то спускалось с неба и проникало в людей, идущих с работы. Словно манна небесная снизошла на город, заставляя людей поднимать головы, смотреть вверх и улыбаться.

Я поймал эту улыбку на уголках своего рта, посмотрел на Павла. Тот тоже стоял, улыбаясь как младенец, увидевший лицо матери. Это длилось не больше минуты, но осело в моей памяти надолго.

Вот и сейчас я слегка улыбнулся, глядя на исчезающий розовый закат. Я не знал, что счастье – это выбор, который нужно делать много раз в течение дня, поэтому наслаждался лишь его крохами.

Переехать в Нью-Йорк меня вынудили обстоятельства, которые, как я полагал, от меня не зависели. Я не хотел ехать в большой город, а точнее, я его боялся. Город пугал меня. Мысль о том, что я стану одним из миллиона таких же никому не нужных студентов-эмигрантов, просрочивших свои визы и оставшихся тут в поиске американской мечты, угнетала. Но что было делать? Остаться в маленьком курортном городке на берегу Атлантического океана после недавних событий я уже не мог. Вернуться домой в Россию? Кому я там нужен, что меня ждёт? Мутки, движухи, криминал?

Да, я абсолютно чётко понимал, что на родине, в Иркутске, у меня мало перспектив. Родители уже несколько лет были в разводе. Мама пребывала в депрессии, но тогда я этого не понимал и не умел её поддержать. Чувство вины и обида двигали мной в те годы, я часто выливал наружу неконтролируемую агрессию. Отношения с отцом были ещё хуже. Мы почти не встречались, изредка общаясь по телефону. Иногда он забирал меня из милиции после очередной разборки. Под действием алкоголя я закипал, и наружу поднималось всё, что накопилось. Я посылал его, он в ответ отказывался от меня. Так и общались. Брат из чувства вины и долга уехал искать своё счастье в столицу. Отношения в нашей семье в те годы были как минимум напряжёнными.

Я чувствовал себя виноватым и должным всё исправить. Думал, что деньги дадут ощущение стабильности, поэтому прилагал все усилия для заработка. В 16 закончил школу и устроился грузчиком на оптовый рынок. Через год узнал о программе по обмену студентами, где, по слухам, загорая на океане, можно было за лето заработать до 10 000$. Поступил в институт и в 18 впервые поехал работать на лето в Штаты. Там я быстро нашёл работу и хорошо зарекомендовал себя в одном итальянском ресторане. Он находился в небольшом туристическом городке, прямо на побережье Атлантического океана, куда американцы приезжали в сезон отпусков.

Нет, я не работал. Я пахал на четырёх должностях по 16 часов в день без выходных с одним 20-минутным перерывом на обед. Зато по ставке в 10$ за час, что для студента из России в 2009 году было из ряда фантастики. За 4 месяца такой пахоты и сна по 5 часов в сутки мне удалось заработать на оставшуюся часть года на родине.

Это была моя третья поездка в Америку, и я понимал, что по студенческой визе меня туда больше не пустят. Возвращаться домой без права въезжать обратно в Америку не хотелось. Год назад мой первый зал, который я открыл, чтобы тренировать парней с района, закрыли люди в форме. Они объявили его рассадником преступности, а на меня хотели повесить организацию ОПГ. Я понимал, что дома меня ждёт статья или, в лучшем случае, своя шиномонтажка. Нет, я хотел чего-то большего. Вот только чего, я не знал. Плана на будущее у меня не было, поэтому я просто продолжал пахать. Но в один из дней там, на кухне итальянского ресторана, в котором я работал, произошла ситуация, которая вынудила меня уехать в Нью-Йорк.

ГЛАВА 9. ПЕКЛО

USA. Ocean City. Maryland. До ареста

Пекло – это единственное слово, подходящее для описания работы на кухне в том популярном итальянском ресторане. Я работал там на четырёх позициях с открытия до закрытия.

Жара на улице, жар от большой дровяной печи, раскалённые капли оливкового масла, обжигающие языки пламени из десятков конфорок, накалённые эмоции от сотен заказов, одним словом – пекло или ад.

Сегодня ад начался ровно по расписанию в 17:00 с открытием входных дверей. На улице уже толпилась очередь из десятков человек, жаждущих отведать итальянской кухни в её лучших традициях. Двери, как всегда, распахнул управляющий рестораном Том. Его приятная улыбка в паре с королевскими манерами льстили гостям заведения, они были рады такому приёму и вниманию к их персонам.

Мне кажется, именно Том понимал меня лучше всего. Он видел, как я обжигаю руки в огромной дровяной печи, вытаскивая очередную подрумянившуюся пиццу. Видел, как я прихожу в ресторан с рассветом и этими же руками нарезаю 40-килограммовую голову пармезана, приготавливая всё для начала работы. А потом остаюсь далеко за полночь, чтобы закрыть двери за последними посетителями и помочь ребятам-мексиканцам с мойкой посуды. Том видел это и понимающе качал головой, вручая мне каждые две недели конверт с деньгами, и этого мне было вполне достаточно.

Что движет людьми, которые каждый день стоят в очереди на сорокоградусной жаре добрых полчаса в ожидании заветной пасты с трюфелем или салата Капрезе? Еда никогда не была для меня предметом поклонения, поэтому я не мог сам себе ответить на этот вопрос и молча делал свою работу.

От постоянно распахивающихся входных дверей температура в ресторане росла, хотя кондиционеры работали на максимум. Всё это напоминало боевые действия. Посетители были с одной стороны баррикад. В своих лёгких изысканных нарядах они смеялись и шутили, делая залп очередных заказов. С другой стороны были мы, семь человек, которые по воле судьбы каждый вечер оказывались в одной лодке. Мы отвечали им выстрелами приготовленных блюд.

Кухня была расположена посреди зала, и посетители видели всю нашу работу, как на ладони. Наши ошибки, нервы и триумфы. Обычно поток людей шёл волнами. Их было то очень много, то на короткий промежуток времени не было совсем. В такие редкие паузы мы могли позволить себе отдохнуть и подготовиться к следующей волне, пополнив свои боеприпасы.

В этот вечер волн не было. То, что началось в 17:00, можно было смело назвать цунами. Поток людей был бесконечным, наши боеприпасы в виде заготовленных мной утром ингредиентов для разных блюд закончились уже к 20 часам, и мы были вынуждены успевать делать двойную работу. Официанты носились как сумасшедшие в предвкушении хороших чаевых. Управляющий Том успел сменить вторую рубашку. Уже не вприпрыжку, а спокойно, сохраняя ресурсы, он маневрировал меж заполненных столиков. Несмотря на пару пропущенных торпед в виде недосоленного супа со шпинатом и слегка подгорелой «Маргариты», наше судно ещё держалось на плаву.

Позже команда начала сдавать позиции. Было слышно, как кто-то из поваров выходит из себя и срывается на официантов. Время ожидания заказов растянулось до неприличных 45 минут, а иногда достигало и часа. Мы гребли изо всех сил, но не справлялись с этим цунами.

В нашей семёрке всё было неплохо, кроме одного – отсутствия явного лидера. Судну явно не хватало сильного, харизматичного капитана. Был, правда, Майкл. Кстати, капитан американской армии в отставке. И он был неплох, когда посетителей было немного. Но когда волна клиентов накрывала с головой, он нервничал и выходил из себя, срываясь на всех вокруг и замечая каждую оплошность членов команды.

Был ещё старый Джордж, и он был несомненно крут. Но ему было за семьдесят, и скоростью мышления в экстремальных условиях он тоже не отличался. Также был Билл, и его шутки расслабляли всю команду. Но возглавить судно шуту никто не позволит, да он и сам не возьмёт на себя такую ответственность.

Я часто думал о том, чтобы взять штурвал в свои руки, даже однажды говорил об этом с Томом. Получил ожидаемый ответ – двадцатилетнему студенту из России, приехавшему по программе обмена, никто никогда не позволит управлять командой американцев, проработавших на кухне не один год. Закусив своё ущемлённое эго, я продолжил молча делать своё дело.

Мне нравилось работать у печи, и у меня это неплохо получалось. Многие посетители, глядя, как я управляюсь с пиццей, думали, что я потомственный итальянец и частенько начинали говорить со мной на языке Челентано. Однажды одновременно я готовил восемь пицц, хотя рекордом до этого считалось семь. С того момента место у дровяной печи было официально отдано мне.

Я обожал запах горящих дров, жар, идущий от печи, и особый запах корочки слегка подрумянившейся пиццы. Вот и в этот вечер я готовил одну пиццу за другой. К двадцати часам счёт перешёл за сотню. Я уже привык к постоянному жару и почти не потел, волосы на моих руках давно обгорели, а лицо всегда было ярко-красного цвета. Но это место и сам процесс приготовления пиццы я бы не променял ни на что. Подумав об этом, я вдруг ощутил, что не хочу менять место работы и уезжать из этого городка. Остаться бы тут на осень и зиму, может, хоть океан увижу… Но странное дело, меня ведь никто не гонит отсюда, к чему бы такие мысли?

Чёрт! Я вдруг почувствовал резкий запах гари. Устал, задумался, и одна из пицц подгорела. Придётся делать новую, а это ещё несколько минут к ожиданию заказа.

– Что там случилось? – раздался голос Майкла.

– Алекс в своей преисподней сжёг пиццу, видимо, она была неблагочестивой, – пошутил Билл. Шутка удалась, и команда отреагировала звонким смехом. Смеялись все, кроме Майкла. Он был уже на взводе.

Громко ударив половником о кастрюлю с соусом маринара, он вдруг выкрикнул:

– Как же я устал работать с непрофессионалами!

Члены команды с улыбками на лицах понимающе переглянулись, но сдержали подступающий смех. Все уже давно привыкли к подобным выходкам Майкла и не обращали на них внимания.

На кухню прибежала официантка с очередным чеком, на котором был напечатан заказ, и протянула его Майклу. Тот вырвал чек из её рук и попытался повесить на специальную полку, где уже висели десятки других заказов, ждавших своего исполнения. Но вдруг чек отлепился от полки и медленно спланировал прямо в ту самую кастрюлю, полную соуса маринара, которую минуту назад ударил Майкл. И это безобидное происшествие стало последний каплей, переполнившей чашу терпения бывшего капитана американской армии. Он схватил тот же половник и со всего размаху ударил уже не по кастрюле, а по её содержимому. Капли вкуснейшего маринара попали на каждого члена команды. Все приняли это с юмором, но Майкла, видимо, это подстегнуло ещё сильнее. Он начал орать и высказывать недовольство членам команды. В ответ все кинулись его успокаивать и уговаривать продолжить работу. Все, кроме меня.

Я молча стоял в противоположном углу кухни и с отвращением смотрел на взрослого мужика, не умеющего держать себя в руках. Мне было противно. Выросший в семье военных, я не мог представить, чтобы посреди боевых действий один из капитанов поддался бы эмоциям и вёл себя подобным образом. В тот момент что-то перещёлкнуло в моей голове. Спокойным, но громким голосом я произнёс:

– Shut the fuck up, pussy! Be a man and do your job!4

Такой тишины в ресторане не было никогда. Молчали все. Команда, официанты, посетители. Бывший капитан смотрел на меня с перекошенным от гнева лицом.

– Что ты сказал?

– Ты слышал, – ответил я.

– Хочешь разборки? Тогда пойдём выйдем! – орал он.

– Пойдём, – с готовностью ответил я и начал развязывать свой фартук.

Внезапно всё ожило и наполнилось звуками. Ребята из команды держали Майкла, на весь ресторан орущего, что ему угрожают при десятках свидетелей. С другой стороны были мы с Томом. Том подошёл ко мне и сказал, что попытается всё уладить, дружески похлопав по плечу.

Но концерт продолжался. Майкл демонстративно снял и бросил свой фартук на пол, заявив, что не будет работать, пока меня не уведут с кухни. Истерика затянулась, посетители начинали волноваться, официанты недоумевающе переглядывались. Старый Джордж подошёл ко мне и тихо на ухо произнёс: «Ты сделал то, что хотел бы сделать каждый. Спасибо тебе». Его старческие глаза были полны детской радости.

Спустя время Том с печальным видом позвал меня в свой кабинет. Закрыв за мной дверь, он предложил выпить, я отказался. Он залпом опустошил рюмку с водкой и объяснил, что дело дрянь. Майкл отказывается работать со мной на одной кухне. Больше того, он хочет подать на меня в суд.

– Что, какой суд? – с недоумением переспросил я.

– Сегодня тебе лучше покинуть кухню. Приходи завтра с утра как обычно, а я что-нибудь придумаю, поговорю с Габриэлло.

Молча я вышел из кабинета Тома и направился к выходу из ресторана. По пути я видел десятки глаз, одни провожали меня с сочувствием, другие с радостью и ликованием. В голове крутился один вопрос: неужели предчувствие меня не подвело и на этот раз? Неужели всё хорошее не может длиться вечно, и я только что поставил точку в своей ресторанной карьере?

В ту ночь я пошёл на океан и долго бегал босиком по берегу в свете луны. В наушниках звучали знакомые голоса Цоя, ДДТ и Бутусова. Бег, свет луны, огромные волны океана и музыка помогали мне заглушить вопросы внутри. Вернувшись домой без сил, я упал на кровать и мгновенно отключился.

ГЛАВА 10. ХУДОБА

Раннее утро следующего дня. Рассвет яркими лучами наполнил город красками и жизнью. Воздух был пропитан свежестью и прохладой, которая бодрила и пробуждала ото сна. Как всегда невыспавшийся, я пытался разглядеть дорогу перед собой.

Я гнал вперёд спортивный велосипед, подаренный на днях Габриэлло – владельцем ресторана «Манцинис», в котором я ежедневно трудился от рассвета до заката. Обычно мой путь до работы занимал около 25 минут пешком, но сейчас на этом раритетном спортивном болиде я должен был уложиться в 5—7 минут. С силой вдавливая удобные педали, я с каждой секундой набирал скорость.

Шоссе было прямым и просматривалось на несколько километров вперёд, а поперек его пересекали 147 улиц. Я включил максимальную скорость и, словно заправский велосипедист, наклонился вперёд к рулю, снизив сопротивление ветру к минимуму. Улицы мелькали одна за другой. Мне казалось, я взмываю над землёй.

Поворот головы влево. Сбоку выезжает старый бежевый «Бьюик». Резко жму на рулевые тормоза обеими руками. Теперь уже действительно отрываюсь от земли и взмываю в воздух.

Кто-то замедляет киноплёнку моего фильма. В ушах вакуум. Мой неспешный полёт над капотом машины. Дурацкие мысли, пролетающие в голове. Машина старая, но в отличном состоянии. Женщине за рулём лет 90, не меньше. Она так широко открыла рот, что верхняя вставная челюсть осталась лежать на нижней. «Глаза не вырони, – язвительно проносится у меня в голове. – И чего тебе не спится в такую рань?» Полёт подходит к концу. Сейчас будет больно. Выпрямляю руки перед собой, готовясь к падению. «Только аккуратнее с правой рукой», – напоследок проносится в голове.

Скорость воспроизведения киноплёнки возобновляется. Удар, кувырок, ещё удар, скольжу по чистому асфальту. Говорят, они его тут мылом по ночам моют, но я не видел. Глубокое прерывистое дыхание, глаза закрыты. Звуки возвращаются, вытягивая меня из вакуума.

Открываю глаза. Голубое небо удивительно чисто и свежо. Не поднимаюсь, ощупываю себя руками с ног до головы. Вроде всё на месте. Аккуратно сажусь. Руки и локти в крови, ладони содраны до мяса. Голова цела, ноги работают, колени в ссадинах. Осматриваю тело на наличие скрытых переломов. Всё хорошо. Пронесло. Смотрю в небо, кто-то там наверху явно заботится обо мне. «Спасибо тебе за то, что каждый раз замедляешь плёнку, а то бабку, сидящую за рулем, я бы точно так хорошо не разглядел», – про себя произношу я.

Встаю. Смотрю на оторопевшую пожилую даму за рулём. Она хватается за сердце, потом пытается непослушными руками вставить челюсть на место. Только не помирай сейчас, думаю я на русском, а вслух на английском произношу: «Всё хорошо? Вам нужна помощь?»

Она смотрит на окровавленного меня и почему-то ничего не отвечает. Обхожу машину, поднимаю погнутый велосипед и начинаю ковылять по направлению к ресторану. Вскоре меня начинает тошнить, пробирает сильный озноб, дико ноет запястье на недавно зашитой правой руке. Видимо, болевой шок, главное, чтобы с рукой было всё хорошо, думаю я и продолжаю идти.

Подхожу к ресторану, всё плывет, в глазах темнеет, кладу велосипед и прохожу внутрь. Габриэлло с улыбкой победителя встречает меня. Неужели Том не рассказал ему о том, что случилось вчера вечером? Это было первое, о чем я подумал. Через мгновение улыбка исчезает с лица босса.

– Алекс, что случилось? Тебе нужна помощь? Вызвать «скорую»? – сбивчивым голосом спрашивает он и подаёт мне полотенце.

– Чай, горячий чай и много сахара, – отвечаю я и, опираясь о стену, прохожу в туалет.

Пытаюсь разглядеть себя в зеркало, зрение почти пропадает, меня трясёт и тошнит. Смачиваю полотенце холодной водой и сажусь на пол, чтобы не удариться при возможном падении, если вырублюсь. Через минуту в туалет заходит Габриэлло и приносит чай. Сажусь, пью. Горячий сладкий напиток быстро приводит в сознание. Этот рецепт на случай стрессовых ситуаций я где-то прочитал и взял на вооружение, а сейчас он мне отлично пригодился.

Понемногу прихожу в себя. Понимаю, что всё в порядке, и, возможно, я даже смогу сегодня работать. Словно услышав мои мысли, босс спрашивает, могу ли я сегодня работать, объясняя, что без меня они не справятся, ведь за день я сменяю четыре работы, и им нужно четыре человека, чтобы заменить меня одного. Поднимаясь на ноги, я отвечаю, что попробую.

Беру полотенце правой рукой и протягиваю его Габриэлло, но оно, не дойдя до адресата, падает на пол. Я на секунду замираю, пытаясь понять, в чём дело. Медленно наклоняюсь за полотенцем, но начальник опережает меня, хватает полотенце и говорит, что подождёт меня снаружи. Внутри нарастает нехорошее предчувствие. Я вдруг понимаю, что произошло, но всё ещё не хочу признаваться в этом. Тянусь правой рукой к кружке с чаем, и мои опасения подтверждаются. Рука не может держать кружку, пальцы просто не сжимаются с достаточной силой. Правая рука не работает.

Меня пронзает дикое отчаяние. Отчаяние от собственного бессилия. Делаю ещё одну попытку, и мне даже удаётся немного оторвать кружку от стола, но через секунду по раковине разлетаются её осколки. Я смотрю на руку, вижу на запястье некрасивый шов, а точнее, то, что получилось после четырёх попыток зашить руку, и погружаюсь в недавние воспоминания.

Месяц до моего вылета в Америку. Весь белый и обессиленный от потери крови, я бреду по ночным улицам незнакомого сибирского города. Моя правая рука перемотана полотенцем. Ищу травмпункт. Нахожу почти развалившееся здание со спасительной вывеской. Стучу, никто не открывает, ещё раз, тишина, бью ногой. Слышу за дверью ругань и мат, в проёме появляется сильно пьяный человек в окровавленном халате, сходу обдающий меня перегаром.

Из нормальных слов я услышал только: «Тебе чего?» Всё остальное было отборным матом. Показываю руку и алое полотенце. В ответ матерная тирада, после которой человек в халате впускает меня внутрь. Проходим через тёмный и насквозь прокуренный коридор. Ещё одна дверь, и мы внутри.

Большой кабинет, посреди стол, на столе несколько бутылок водки и колбы. Видимо, со спиртом. За столом четверо, все в медицинских халатах.

– Мужики! – орёт мой провожатый. – У нас тут пассажир, надо шить, кто меньше всего выпил?

– Выпили мы все поровну, но я трезвый и не работаю, – отвечает высокий худой мужчина, лицо которого ничуть не напоминает Айболита, а голос один в один как у Высоцкого. – Иди сюда, пацан, – произносит он хриплым и сильным голосом певца, прикуривая самокрутку, и воздух наполняется приятным сладким дымом.

Человек одной рукой отодвигает бутылки со стола, другой достаёт из кармана иглу.

– Клади руку, не ссы, в окопах под пулями и не таких зашивал.

Кладу руку, вижу, как человек смачивает иглу в прозрачной жидкости из рядом стоящей колбы, непонятно откуда достаёт нитку и начинает шить. Замечаю на обеих руках наколки в виде синих перстней. Терплю. Три аккуратных шва – и всё готово.

– Свободен, – произносит человек и подрезает нить непонятно откуда взявшимся скальпелем. Я пытаюсь сжать кулак, но пальцы не слушаются и сжимаются лишь наполовину.

– Не торопись, дай время зажить, не нагружай, – хрипло говорит доктор, делая большой глоток прозрачной жидкости.

– Спасибо, мужики, я завтра зайду и рассчитаюсь, – обещаю я, еле стоя на ногах.

– Заходи, пацан, мы тут постоянно сидим, – откликается кто-то за столом, но из-за густо парящего в воздухе табачного дыма я не вижу говорящего.

Толкаю дверь, прохожу в прокуренный тёмный коридор. Ещё одна дверь, и свежий ночной воздух ударяет мне в нос. Голова перестаёт кружиться, медленно прихожу в себя. Поднимаю глаза в небо и по привычке подмигиваю самой яркой звезде на небосводе.

До номера, в котором я остановился, далеко, но ночной весенний воздух так свеж и наполнен ароматами цветущих трав, что я решаю пройтись пешком. Медленно перебираю ногами по грунтовой дороге и представляю, как уже через месяц буду гулять босиком по пляжу Атлантического океана в Америке. Главное, чтобы рука успела зажить. Ведь пахать мне там придётся часов по 15 в день, нужно быть готовым. Останавливаюсь, смотрю на зашитую руку и пытаюсь сжать кулак. Пока ничего не получается. Но на мне всё быстро заживает. И рука заживёт.