Сага Ушедших

– Ты что творишь?! – голос миссис Клене сорвался на визг.

– Она… она оскорбила… – затряслась Дороти.

Я уже стояла другой рукой на ведре с водой, в котором болталась тряпка. И, прежде чем кто-то успел подумать, махнула ладонью.

Вода, до этого казавшаяся просто мёртвой жидкостью, взлетела плотным сгустком, послушно сформировав шар. Он ударил Дороти в грудь и лицо так, что она отшатнулась и рухнула на стул. Вода расплескалась по её идеальной причёске, промочила жакет, ленты, стол, ближайших соседок.

Брызги долетели до миссис Клене. Её идеальная прическа куст осела, отдельные пряди прилипли к лбу. Очки сползли на кончик носа. Она стояла, с открытым ртом, смотрела на меня, как на природную катастрофу в гуще её аккуратно взращенного сада.

Кто-то ахнул. Кто-то захихикал нервно. Кто-то зажал рот руками.

Запах сырости и чего-то жжёного (доска продолжала тихо тлеть) заполнил помещение.

Миссис Клене ожила первой. Она резко шагнула ко мне, схватила за локоть. Пальцы – железные клещи.

– Вон из класса! – прокричала она. – Немедленно! Ты перешла все границы, милочка! Напасть на сокурсницу… средь бела дня… при всех…

– А ничего, что эта белобрысая первая в меня кислотой швырнула? – не сдержалась я, вырывая руку. – Или это сотрут из протокола?

– Ты кого курицей называешь, шавка безродная… – взвизгнула Дороти, поднимаясь, но я уже распахнула дверь и с хлёстким звуком захлопнула её прямо перед носом Клене.

В коридоре звук эхом отдался по пустым стенам.

– Как ты смеешь! – зашипела вслед миссис Клене, выскакивая за мной. Взгляд бешеный, причёска превратилась в мокрую кучу, из которой торчали шпильки, как сломанные ветки. – Мое терпение лопнуло! Я сейчас же отведу тебя к директору. И вызову твоего отца. На этот раз отчисления тебе не избежать!

Она на удивление ловко настигла меня и схватив меня за руку, потащила по коридору. Каблуки яростно отбивали ритм по плитке. Я шла, считая ступени у себя в голове, чтобы не сорваться на что-то лишнее.

– Какой же ты позор для своих родителей, – не могла успокоиться Клене. – Твой отец уже устал краснеть за тебя! Какое счастье, что твоя мать этого не видит…

Вот тут меня и переклинило. В груди что-то сжалось до боли. В голове словно щёлкнул выключатель.

– Завались, ты старая лицемерная ведьма, – сказала я очень тихо, но так, что каждое слово звенело.

Я резко дёрнула руку. Она не ожидала. Потеряла равновесие и осела на ступеньки. В её руке остался вырванный кусок ткани от моей рубашки.

– Что… ты… – прошептала она, ошарашенная.

Я стояла выше неё, на ступени. Свет из высокого окна падал сбоку, резал полутень. Я чувствовала, как по коже пробегают волны напряжения. Будто воздух вокруг меня шевельнулся.

– Ты понятия не имеешь, о чем говорит твой рот, так что не смей его открывать, – сказала я.

Голос звучал странно – ровно, но в нём было что-то, от чего у самой по спине пробежал холодок. Лампы в холле мигнули. Один раз. Другой. Свет стал рваным, как плохая плёнка.

Лицо миссис Клене побледнело. В глазах её мелькнул страх, настоящий. Она вдруг увидела во мне не дерзкую девчонку, а что-то ещё. То, о чём лучше не докладывать начальству. То, что не вписывается ни в один отчёт.

Я понимала: ещё чуть-чуть – и электричество пойдёт по коже, вспыхнет где-нибудь на металлическом поручне, выпадет искрой из пальцев. И тогда – всё. Академия больше не будет моей легендой, а отец… отец, возможно, сделает вид, что не знает меня.

Я отступила на шаг, перехватив дыхание.

– Что ты… – начала Клене.

Я не дала ей договорить. Обошла её, даже не протянув руки, чтобы помочь подняться. Вышла в холл, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался в висках. Сердце билось так, будто пыталось пробить грудную клетку.

Стоило мне выйти за дверь академии, как сверху что-то тяжёлое шмякнулось рядом с ботинком. Моя сумка. Ремень ещё подрагивал от удара.

Я медленно подняла голову. На третьем этаже, у распахнутого окна нашей аудитории, стояла Дороти. Волосы снова идеальны, хотя на кончиках всё ещё виднелись мокрые следы. Она опиралась локтем о подоконник, улыбается – широко, ядовито, будто только что перевернула фигуру в шахматах.

Я наклонилась, спокойно подняла сумку. Собрала разлетевшиеся тетради, ручки. Пальцы дрожали чуть-чуть, но не от страха – от остаточного напряжения.

Потом выпрямилась, прищурилась и подняла вверх руку, вытянув средний палец так, чтобы она гарантированно увидела.

Дороти дёрнулась, в лице её промелькнула смесь возмущения и… растерянного шока.

Я усмехнулась, закинула сумку на плечо и, не торопясь, направилась к выходу с территории академии. Ветер дёргал рыжие пряди, дождь лип к коже. Я шла, и с каждым шагом этот глянцевый театр оставался позади.

Где-то под землёй была другая сцена, другой свет, другой зритель. Там меня не просили петь о принцах. Там от меня требовали совсем другое.

5.

Высокий кованый забор академии всегда казался мне границей между двумя мирами. По одну сторону – лак, полировка, портреты королей и девочки с одинаковыми улыбками. По другую – сырые переулки, подпольные ходы и люди, у которых под куртками вместо лент – оружие. Стоило подойти к воротам, как грудь отпустило. Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

За забором, у тротуара, стояла наша чёрная машина – низкая, чуть потрёпанная, но убитая не временем, а делом. Она ничем не выделялась среди других, если не знать, куда смотреть. Я знала.

В водительском кресле, откинувшись, с ногой, чуть не нагло поставленной на панель, сидел Фантом. Чёрная кожаная куртка, привычная до боли, силуэт узкий, жилистый. Тёмные джинсы, грубые ботинки, на носу – чёрные зеркальные очки, скрывающие глаза; без них он появлялся редко, особенно днём, даже в дождь. Сигарета лежала между пальцами как часть руки, дым поднимался редкими, ленивыми струйками.

Он казался расслабленным, но я знала: эта поза – маска. Фан никогда не расслаблялся полностью. Даже когда напивался. Даже когда спал рядом на диване в штабе. В его плечах всегда было то самое напряжение, как у натянутой струны, которая может в любую секунду сорваться и ударить.

Заметив меня, он снял очки, прицепил их на ворот футболки. Взгляд – быстрый, оценивающий: цела ли, хромаю ли, есть ли кровь. Потом губы чуть дрогнули в знакомой полуулыбке.

– Ты ещё минимум три часа должна быть внутри, – сказал он, подойдя к забору неторопливой, хищной походкой.

– А ты вообще-то не должен днём торчать у ворот престижной академии, – парировала я и одним движением перекинула сумку через верхнюю перекладину.

Металл под ладонями был холодный и влажный, пальцы скользнули, но это был знакомый маршрут. Я подтянулась, закинула ногу, перекинулась через верх забора. Уже на полпути вниз мне подставили руки. Фантом поймал меня так, будто делал это сотни раз. И да, делал.

– Ты в курсе, что ты в розыске? – спросила я, зависнув у него на руках, прежде чем он опустил меня на землю.

– Ты в курсе, что твой прыжок через забор – лучшее, что я видел за сегодняшний день? – он наклонился и коротко поцеловал меня. Не «здравствуй», не «я скучал» – у нас всё это давно читалось между вдохами.

Я отступила на шаг, откинула волосы. Их тут же подхватил ветер, распушив огненно-рыжие.

– Отлично, – хмыкнул Фан. – Ты в курсе, что у тебя от напряжения волосы наэлектризовались, и ты сейчас как одуванчик?

– Сука, – выдохнула я, больше устало, чем зло.

Рука сама потянулась в задний карман его джинсов – по-хозяйски, без лишней деликатности. Нащупала пачку сигарет.

Он успел раньше: пальцы перехватили мою руку, тонкие, крепкие, точно рассчитав движение.

– Нет, – сказал он, забирая сигарету почти мягко, но без вариантов. – Тебе предстоит веселье. Не усугубляй всё запахом табака. Если отец тебя сегодня отчитывать будет, пусть нюхает что-нибудь поприличнее.

– В смысле «веселье»? – нахмурилась я. Он едва заметно кивнул куда-то за моё плечо.

Я обернулась. По дороге к академии, путешествуя по лужам, как по чужим ошибкам, на всех парах мчалась служебная машина отца. Фары резали мокрый воздух.

– Твою ж… – выдохнула я. – Ему делать, блин, нечего?

– Ему позвонили, – спокойно сказал Фантом. – Очень кричали, судя по тому, насколько быстро он сюда летит.

Мотор машины рыкнул, когда она резко притормозила у ворот. Фан метнулся взглядом на меня.

– Тебе лучше уйти, – сказала я, не отводя глаз от машины. – Серьёзно.

– Угу, – кивнул он, не споря. Ладонь легла на моё плечо – сильнее обычного. – Не кусайся сразу. Сначала дай ему открыть рот.

– Глубокий совет, психолог, – фыркнула я.

– Я тебе ещё не такое могу посоветовать, – устало усмехнулся он.

Как только я моргнула, его уже не было рядом. Только еле заметное дрожание воздуха над крышкой капота, лёгкий запах табачного дыма. Он растворился в переулке так же, как и появлялся – тихо, без шума.

– Вот не зря тебя Фантомом кличут, привидение, блин… – пробормотала я в пустоту.

– Эстэсс! – крик отца пробил воздух, как сигнал тревоги.

Он выскочил из машины так резко, словно боялся, что я исчезну, как мой парень. Высокий, в тёмном пальто, под которым угадывался привычный костюм. Волосы аккуратно зачёсаны, только на висках – больше седого. Лицо натянуто, губы сжаты, плечи словно каменные.

Он остановился почти вплотную ко мне. Пришлось сделать шаг назад.

– Что случилось? – спросил он, оглядывая меня с головы до ног. Куртка, ботинки, руки, лицо. – Мне позвонила твоя куратор, кричала в трубку так, что я половину не разобрал. Я так понял, с тобой что-то случилось… Тебя ранили? – в голосе впервые прорезалась тревога по адресату, а не по репутации.

Я устало пожала плечами.

– Это с ней случилось, – пробормотала. – С головой.

– Что? – он не понял или сделал вид. Открыл нам пассажирскую дверь. – Садись.

Я кивнула в сторону академии.

– Её в детстве часто роняли. Головой. Тяжело. Вот и результат.

Села в машину, хлопнула дверью. Он секунду стоял, смотрел на здание, на мокрый фасад, словно в нём можно было найти ответ, стоит ли идти внутрь. Потом плюнул – в переносном смысле – обошёл машину и сел за руль.

Мы отъехали от академии. Молчание в салоне было густым. Я смотрела в боковое стекло: капли дождя тянулись косыми линиями, словно кто-то запустил запись и ускорил её.

Отец сжимал руль так, что белели костяшки. Пару раз он выдохнул слишком резко – воздух вышел горячим, стекло со стороны его окна мгновенно запотело. Он ругнулся себе под нос, остановился на обочине, взял тряпку из бардачка и медленно протёр стекло.

Только после второй такой вынужденной остановки он заговорил.

– Ты так и будешь молчать? – спросил он, припарковав машину у какой-то кофейни с уютной вывеской и тёплым светом из окон. – Или всё-таки расскажешь, что там произошло?

Я уставилась на вывеску, вычитывая все буквы, хотя не видела ни одной.

– Тэсс, – голос его стал жёстче. – Ты понимаешь, что твоё поведение неприемлемо? Я уже молчу о твоём внешнем виде…

– Ты это говорил уже утром, – отрешённо ответила я. – Можешь просто включить запись. Сэкономим время.

– Да, говорил! – сорвался он, сжав руль так, что кожа затрещала. – И буду говорить, пока до тебя не дойдёт! Ты учишься в престижной академии. У тебя полный шкаф одежды, всё, о чём многие могут только мечтать. Чего тебе ещё не хватает, скажи?!

Я смотрела на свои руки, на следы от чернил, на ноготь с отбитым углом.

– Это всё? – спросила я спокойно, и от собственного голоса стало холодно.

Отец на секунду осел в кресле. Плечи чуть опали, взгляд потускнел. Я успела почувствовать укол вины – короткий, резкий. Хотела уже сказать что-то смягчающее, но он снова завёлся, словно его кто-то изнутри крутил за ключ.

– Я понимаю, – начал он другим тоном, пытаясь взять себя в руки. – У тебя возраст такой. Подростковый бунт. Чёрт с ним, с волосами. С учебой… – он махнул рукой. – Но если тебе плевать на мои усилия, неужели тебе плевать на себя? На свою жизнь? Ты не видишь, куда катишься?

Он повернулся ко мне. В глазах – смесь злости и настоящего страха. Это было хуже обвинений.

– Ты забыла живой пример перед глазами? – продолжил он. – Твой непутёвый братец начинал точно так же! И посмотри, чем всё закончилось. Он стал предателем. Террористом.

– Не смей, – прошипела я, едва слышно.

Слово «братец» ударило по нервам. В груди что-то сместилось, дыхание участилось. Будто кто-то включил ток, и он прошёл по рёбрам.

– Не смей говорить о нём так, – добавила я уже громче. Пальцы сжались в кулаки сами собой. Воздух в салоне чуть зарядился – я это чувствовала лучше любого приборчика. – Он был достойным человеком. Он не боялся сражаться за то, во что верил. Он погиб как герой.

– Он умер как террорист и предатель Короны! – голос отца перешёл на крик.

Мир сузился до этого маленького пространства между нами – пахнущего старой кожей, моим шампунем и его перегретым дыханием. Я повернулась к нему резко, даже слишком. Свет фар встречной машины скользнул по его лицу и выделил каждую складку.

– А ещё, – продолжил он, – благодаря нему погибла твоя мать! – слова ударяли, как пощёчины. – С самого начала было ясно, что он замешан. А я его защищал. Я верил ему. И вот как он отплатил!

Дальше слушать было невозможно. Потому что следующей фразой я могла либо убить его словом, либо выдать себя силой.

Я дёрнула ручку двери, распахнула её и выскочила наружу. Холодный воздух ударил в лицо, пропитал тонкую блузку ледяной влагой. Куртка осталась на заднем сиденье – и хорошо. Бежать легче.

Я неслась, не разбирая дороги. Асфальт, лужи, обочины – всё смешалось. Дыхание рвалось из груди горячими облаками. Люди попадались, отскакивали, оборачивались, но никто не задерживал, никто не хватал: в глазах бегущего с таким лицом лучше не ловить взгляд.

Когда пришла в себя, стояла уже в знакомом переулке. Узкая улица, выложенная неровным камнем, кирпичные стены домов, потемневшие от сырости. Сетчатые заборы, через которые я когда-то лазала просто ради адреналина, теперь были лишь частью маршрута.

Я преодолела один, другой, третий. Вдох – выдох. Запах сырой ржавчины, влажного кирпича, далёкий гул города где-то сверху. Впереди – тупик. Красный кирпич стены, за которым – совсем другая жизнь.

Слева – знакомая деревянная дверь. Потёртая, с разбухшими от сырости краями, но уступающая всегда, когда её толкали «свои».

Я упёрлась ладонью, толкнула. Дверь поддалась, и меня обдало холодом подвала.

Внизу густая темнота сгустилась, как дым. Ступени вели вниз, в сырую тишину. Я шла почти на ощупь, ладонью скользя по шершавой стене. В голове гудело. Каждый шаг отдавался в висках.

Я споткнулась о камень – тот самый, о который цеплялась уже множество раз – и по инерции подалась вперёд. Пол ушёл из под ног, и в ту же секунду чьи-то руки крепко схватили меня за талию, удерживая от падения.

Рефлекс ударить включился первым. Я уже развернулась, поднимая руку, готовая запустить разряд в грудь идиоту, который решил схватить меня из темноты.

– Тсс, – знакомый голос прозвучал прямо у уха. – Ты так бежала, что я еле догнал. Даже обидно.

Фантом.

Он щёлкнул пальцами. Вдоль стен вспыхнули маленькие огненные сферы – крошечные солнца, плавающие в воздухе, едва касаясь сырых камней светом. Подвал наполнился тёплым оранжевым сиянием. Тени на стенах дрогнули.

Я выдохнула. Мне вдруг стало очень ясно, насколько я устала.

– Неужели так сильно поругались? – спросил он, не отпуская меня сразу. Его ладони по-прежнему были на моей талии, но держали не как собственность – как якорь.

– Это не важно, – отрезала я и с силой пнула тот самый булыжник. Он глухо отлетел к стене. – Когда-нибудь он пожалеет о том, что сказал. Но исправить уже ничего нельзя.

– Какие мы грозные, – мягко проворчал Фан.

Он развернул меня к себе и притянул ближе. Я упёрлась лбом ему в грудь. Под курткой чувствовалось быстрое, но ровное сердцебиение. Пахло дымом, металлом и чем-то ещё – тем, что я давно считала «домом».

– Слушай сюда, электрический ёж, – негромко произнёс он. – Когда мы победим, ты сможешь рассказать ему всё. Без опаски, без академии, без этих корон. И он поймёт. Или хотя бы будет стараться. И будет уже по-честному. А если не поймёт – тогда уже можно его официально послать.

– Кончай меня лечить, – буркнула я и вывернулась из его рук. Слишком легко он заставлял меня чувствовать себя… живой. А прямо сейчас это было опаснее всего.

Он недовольно цыкнул – привычка, когда я упрямилась.

– Я не собираюсь ему ничего объяснять, – сказала я, глядя на камни под ногами. – Если он слеп, это его проблема, не моя.

– Угу, конечно, – протянул Фан, тронув огненную сферу пальцем, отчего она плавно переместилась ближе к следующей лестнице. Он двинулся вдоль стены, сферы послушно поплыли за ним. – Ты у нас известный мастер «ничего не объяснять». Особенно когда молчишь так, что стены трещат.

Я сжала губы. Конечно, он был прав. Я беспокоилась о каждом нашем с отцом конфликте так, что иногда от этого становилось трудно дышать. Но признавать это вслух значило расколоть броню – а я слишком долго училась её держать.

Я боялась того дня, когда отец узнает, кто я есть на самом деле. Что его дочь делает по ночам, по чью сторону баррикад стоит, чьё имя шепчет перед сном. Он отрёкся от Блэйка без колебаний, потому что так было «правильно» по правилам его мира. И что будет, когда поймёт, что я пошла за братом по тем же следам?

Чью сторону выберет человек, который давно выбрал короля вместо семьи?

Один ответ я знала точно: если придётся стрелять, я не смогу выстрелить в отца. Даже ради революции. Даже ради мёртвых. Именно поэтому я так злилась и на него, и на себя.

– Ты чего застыла? – Фантом вернулся ко мне, шаги его были бесшумны, только кожаная куртка лёгким шорохом отзывалась в тишине.

Он остановился вплотную, наклонился и легонько щёлкнул меня по носу.

– Ау, Тотти. Возвращайся из своих драм. Нам ещё вниз идти, к людям, которые считают тебя адской королевой стихии, а не обиженным подростком.

– Ты сука, – сказала я беззлобно, потирая нос.

– Зато честная сука, – парировал он. – И твоя. Так что пошли.

Он двинулся вперёд, огненные шары потянулись за ним – маленький персональный звездный хвост. Я вдохнула глубже, заставила мысли остыть и пошла рядом.

Всё, что было наверху – отец, академия, слова, которые нельзя простить, – осталось где-то там, за кирпичом и железом. Внизу меня ждали те, кто любил без протоколов и не называл Блэйка «террористом».

Фантом шёл чуть впереди, но руку держал на расстоянии вытянутой – так, чтобы, если что, успеть снова поймать. И я знала: если мир наверху ещё как-то держится на зубах, то только потому, что здесь, в темноте, такие, как он, не дают мне полностью развалиться.

Стальная дверь, ведущая в штаб SL, как всегда, выглядела так, будто её собиралась сожрать ржавчина, но передумала: толстый металл, местами облупленная краска и поверх всего этого – слои граффити, которые становились всё наглее с каждым новым поколением новичков. Здесь были и кривые лозунги, и символы группировок, и чей-то особенно талантливый портрет Ливиона с ослиными ушами. Последний Фоло велел не стирать – «для исторической правды».

Фантом поднял кулак и выбил условный ритм – три коротких, два длинных, пауза, ещё один. Изнутри моргнул глазок, заскрежетали засовы, и дверь тяжело ушла в сторону.

На пороге показались двое наших: один – широкий в плечах, с бритой головой и вечной ухмылкой, второй – худощавый, с косой чёлкой и ленивыми глазами, которые видели гораздо больше, чем казалось.

– О, сам тёмный властелин явился, – первым заговорил бритый, пожимая Фану руку. – И принцессу не забыл.

– Принцессу ты в зеркало увидишь, если ещё раз так рот растянешь, – буркнула я, протискиваясь мимо.

– Как там наверху? – спросил второй, на автомате оценивая наши ботинки, куртки, лица. Ищейки научили всех считывать состояние по мелочам.

– Скучно, мокро и очень много форменной глупости, – ответила я. – В общем, обычный день в цивилизованном обществе.

Мы прошли внутрь, и привычный запах штаба – смесь металла, старой мебели, масла, кофе и лёгкого табачного перегара – накрыл, как тёплое, хоть и драное, одеяло.

Главный зал всегда напоминал гигантскую нору, которую вырыли уставшие, но упрямые животные. Потолок низковат, стены бетонные, местами усиленные металлическими листами. В центре – огромный прямоугольный стол на резных, когда-то красивых ногах. Лак с поверхности слез давно, открыв древесину с пятнами, царапинами и следами прожжённых сигарет.

Из зала расходились двери и коридоры. Справа – тяжёлая створка в гараж: там пахло бензином и резиной, и именно там Кей с Фаном проводили половину свободного времени, ковыряясь в нашей любимой разваливающейся машине. За другой дверью прятался спортзал со старенькими тренажёрами, перекошенным турником и рингом, который видел столько синяков и сломанных носов, что их можно было вносить в летопись SL. Ещё один проход вёл в жилое крыло – лабиринт коридоров, комнат, складских нычек и медкабинета, где Рин частенько ставила на ноги каждого, кому «повезло» встретиться с Ищейками.

У дальней стены, рядом с дверью в гараж, был аккуратный, но надёжный вход в один из оружейных складов. Таких кладовок по территории было несколько, но большинству новых всё равно казалось, что это один-единственный магический шкаф, из которого Буч, щёлкнув пальцами, может достать любую железку.

Слева от центрального стола тянулась импровизированная кухня: плита, потерявшая часть ручек, большой холодильник с помятой дверцей, куча ящиков – каждый жил своей жизнью и никогда не закрывался с первого раза. Рядом – барная стойка, на которой всегда стояла куча кружек, банок, бутылок и пара мини холодильников, забитых напитками: от воды до сомнительного пива, которое кто-то притаскивал «по случаю».

В противоположном углу зала обосновался Фоло. Его «кабинет» был обозначен сдвинутым чуть в сторону столом, стулом с высокой спинкой и странными ветвистыми наконечниками – будто трон, который кто-то нашёл на свалке и приспособил под работу. За его спиной висела большая доска с картами, схемами улиц, фотографиями, соединёнными нитками. На столе у него всегда был творческий хаос: стопки бумаг, блокнот с корявыми записями, кружка с давно въевшимся кофе, несколько патронов, лежащих просто так у локтя, и зажигалка, которой он щёлкал, когда думал.

Чуть в стороне от этого «офиса» вдоль стены раскинулся наш легендарный диван. Когда-то, по слухам, он был нежно салатовым, но теперь стал плотным болотным цветом с разводами и пятнами. Обивка была прожжена во многих местах, кое-где прогнута до пола. Несмотря на все уговоры девчонок «выкинуть этот ужас» или хотя бы накрыть пледом, мужская часть во главе с Фоло стояла насмерть.

– Это исторический артефакт, – говорил он. – На нём, между прочим, Блэйк спал после первой удачной вылазки. Выкинуть его – всё равно что отречься.

Сегодня в штабе было на удивление тихо. Пара бойцов сидела у столов, что-то чертя на планах; ещё кто-то спал на кресле, уткнувшись лбом в грудь. Генератор гудел на заднем плане.

Фоло сидел у своего стола, слегка развалившись на стуле, одной рукой крутя ручку, второй – обводя что-то на листе. Чёрные волосы были собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и падали на лоб. Двухдневная щетина делала его лицо моложе, чем он был на самом деле, но в глазах усталость зачеркивала этот бонус. На нём всё тот же потёртый плащ, даже в помещении он его редко снимал – говорил, что «так устойчивее думается».

Увидев нас, он оторвался от бумаг, кивнул.

– А вот и наше стихийное бедствие в двух экземплярах, – хрипло бросил он. – Живы? Целы? Академия ещё стоит?

– К сожалению, да, – ответила я.

Наши уже были там, где и следовало: Буч во весь рост растянулся на диване, занимая минимум три человеческих места. Под его головой лежала сворованная где-то подушка, под боком – полпакета чипсов. Кей сидел на подлокотнике, согнув ногу и покачивая стопой, взгляд прикован к какой-то детали в своих руках – он разбирал и собирал её, будто это помогало ему о чём-то думать.

Рин устроилась у изножья дивана, подвернув ноги под себя, с кружкой кофе в руках. Волосы собраны в высокий хвост, из которого уже выскочило несколько светлых прядей, щёку украшал едва заметный синяк – память о недавней тренировке.

– О, электрическая принцесса явилась, – протянул Буч, демонстративно запихивая в рот чипсы. – И её тень.

– Я бы тебе в глаз заряд дала, но он тебе нужен для антуража, – ответила я, опускаясь рядом с Рин.

Фантом хлопнул Буча по ботинку, тот нехотя подвинулся, освобождая нам место. Я устроилась на диване, облокотившись на Фана и положив голову ему на плечо. Его плечо было твёрдым, как броня, но самым комфортным местом во всём этом бетонном мешке.