Сага Ушедших

Отец возник из темноты так внезапно, будто его выплюнул этот ухоженный квартал – вместе с фонарями, ровными дорожками и чужой уверенностью, что здесь всё под контролем. Дождь шёл мелко, почти невидимо, но от него свет расплывался по асфальту, а воздух был холодный, колючий, как упрёк.

Я ещё стояла у зелёной изгороди, где обычно мы прощались, и пыталась удержать в себе остаток тепла от мотора уехавшей машины, от рук Фантома, от той секунды, когда мир был прост: «я рядом, держись». Потом это тепло схлопнулось – потому что на дорожке к дому появился отец.

Шаг быстрый, тяжёлый, как у человека, который принял решение и теперь не собирается тормозить ни перед чем – ни перед лужами, ни перед здравым смыслом. Пальто расстёгнуто, галстук перекошен, волосы, обычно уложенные идеально, чуть растрепаны. И это было хуже крика: отец, который не следит за собой, значит, уже не играет роль.

– Какого чёрта ты здесь делаешь?! – он подошёл вплотную и схватил меня за запястье, так, что пальцы врезались в кожу. – Ты вообще понимаешь, сколько времени? Ты понимаешь, что я… – он резко вдохнул, будто слова застряли в горле, – что я уже час на ногах? Я тебя ищу!

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он только сильнее сжал руку. Его ладонь была горячей – не теплом, а жаром злости.

– Отпусти, – я старалась говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. – Ты мне делаешь больно.

– Больно? – он усмехнулся, но в усмешке не было юмора. – Больно будет, когда ты однажды не вернёшься. Больно будет, когда мне позвонят не из академии, а из морга. Ты этого хочешь? Чтобы я в списках тебя искал?

– Не драматизируй, – выдохнула я, хотя сама чувствовала, как внутри всё натягивается. – Я пришла домой.

– Домой?! – он почти сорвался на крик. – Тэсс, «домой» – это не «когда вспомнила». Домой – это когда ты понимаешь, что тебя ждут и знают, что ты вернёшься. А не когда… – он сделал резкое движение рукой, будто отбрасывал невидимое, – когда ты шляешься по ночам, неизвестно с кем, неизвестно где!

Я сглотнула, сдерживая желание ответить так, чтобы он замолчал навсегда.

– Ты не имеешь права меня таскать, как вещь, – сказала я. – Я не маленькая.

– А вот тут ты ошибаешься, – голос у него стал ниже. Опаснее. – Пока ты живёшь в моём доме – ты под моими правилами. Совершеннолетие – это бумажка, Тэсс. А ответственность – это когда ты не заставляешь своего отца сходить с ума.

Он потащил меня к дому. Я упёрлась каблуками, на секунду остановилась, и злость внутри полыхнула так, что в пальцах знакомо закололо.

– Это легко исправить, – сказала я тихо.

– Что «исправить»? – он обернулся, прищурился.

Я пустила по телу короткую волну напряжения – предупреждение, почти неощутимое для любого другого, но не для человека, который слишком хорошо знал, что я умею, и слишком сильно этого боялся.

Отец резко разжал пальцы и отступил, будто обжёгся. Его глаза расширились – на секунду в них мелькнул настоящий страх. Потом страх мгновенно сменился яростью.

– Ты… – он выдохнул, как будто глотнул кипятка. – Ты опять! Я же запретил тебе это! Я тебе чётко сказал: в моём доме – никаких… никаких «фокусов»!

– Это не фокус, – процедила я. – Это я.

– Нет, – он ткнул пальцем в воздух, как на совещании. – Это то, что может тебя погубить. Это то, что привлекает внимание. Ты хочешь, чтобы тобой заинтересовались? Чтобы к нашему дому подошли те, кого ты потом уже не остановишь? Ты вообще думаешь хоть иногда?

Он снова схватил меня, теперь уже не за запястье, а выше, за предплечье, и практически втолкнул к двери. Металл замка щёлкнул, дверь распахнулась, и в лицо ударил тёплый, стерильный запах полировки и «правильной жизни».

Он толкнул меня внутрь, и я споткнулась о порог, рухнула на пол. Колени ударились, ладони скользнули по холодному мрамору.

– Ты совсем с ума сошёл?! – я вскочила, дрожа от боли и злости. – Ты меня сейчас… ты меня швырнул!

В прихожей мигнула люстра. Ещё раз. Свет дрогнул, как дыхание.

Отец заметил. Его взгляд метнулся вверх – и на секунду он сдержал ярость, словно испугался не меня, а того, что я могу сделать, если сорвусь.

– Успокойся, – сказал он резко, но уже не так громко. – Сейчас. Немедленно. И пройди в гостиную. Нам надо поговорить. Нормально. Как люди.

– Как люди? – я коротко рассмеялась. – Ты только что волок меня по улице, как мешок. Очень по-людски.

Я развернулась к лестнице.

– Я к себе.

Отец тяжело вздохнул, и этот вздох был знакомым – усталым, почти обречённым. Он снял пальто, повесил его ровно на вешалку, как будто порядок вещей мог вернуть порядок в голове.

– Тэсс, – сказал он тише. – Подожди.

Я остановилась на середине лестницы, не оборачиваясь.

– Давай… без войны, – произнёс он, и от этого «без войны» у меня внутри что-то дёрнулось. – Просто поговорим. Спокойно. Я не прошу невозможного. Я прошу пять минут. Ты можешь мне их дать?

Я молчала несколько секунд. Потом всё же пошла в гостиную.

Там было слишком чисто. Слишком красиво. Слишком похоже на декорацию, в которой мы оба играли роли: он – идеального отца и чиновника, я – «сложной дочери, которая пройдёт возраст и станет нормальной».

Я уселась на диван.

– Я тебя слушаю, – сказала я сухо.

Отец сел напротив в кресло. Достал из глобуса бара бутылку виски, налил себе ровно на два пальца. Выпил глоток, будто это был не алкоголь, а лекарство, и посмотрел на меня с тоской.

– Я не понимаю, что с тобой происходит, – начал он. – Раньше… раньше я хотя бы знал, где ты. Пускай ты злилась, пускай хлопала дверьми – но я знал, что ты дома. Что ты… – он замолчал, подбирая слова. – Что ты рядом.

Я молчала, не позволяя себе смягчиться.

– А сейчас, – продолжил он, – ты забросила учёбу. Ты исчезаешь на дни. Ты возвращаешься поздно. И каждый раз – как будто тебя где-то… ломают. Ты приходишь, смотришь на меня – и я не узнаю тебя. Ты будто… не моя.

Это прозвучало почти шёпотом. И от этого стало невыносимо.

Он сделал ещё один глоток и добавил, будто добивая:

– И этот тип на машине. Чёрная, без опознавательных. Каждый вечер в одном и том же месте. Ты думаешь, я слепой, Тэсс?

У меня округлились глаза. Сердце ударило сильнее.

– Я… – я заставила себя вдохнуть. – Я не понимаю, о чём ты.

– Да брось, – отец горько усмехнулся. – Я понимаю, что ты уже взрослая. Что у тебя может быть… – он поморщился, – кто-то. Я не идиот. Я просто… – он сжал бокал так, что побелели пальцы. – Я хочу быть уверен, что тебя не используют. Что ты не вляпалась во что-то, из чего потом не вылезешь.

– Со мной всё нормально, – сказала я тихо. – Правда.

– Нормально? – он поднял брови. – Это «нормально» – пропадать, ругаться с преподавателями, приходить домой с глазами, как у человека, который видел смерть? Это «нормально» – носить себя так, будто ты на войне? Тэсс, ты же… ты же не такая была.

Я сглотнула.

– Люди меняются, – выдавила я.

Он смотрел долго, будто пытался рассмотреть в моём лице прежнюю девочку.

Потом, резко сменив тему, сказал:

– Нас пригласили на приём.

– На какой ещё приём? – я нахмурилась.

– Приглашение на столе, – он кивнул на белый конверт.

Я взяла его. Плотная бумага, золотая окантовка, имена. Приём в честь двадцать пятого дня рождения Его Величества Юрия.

От одной этой фразы мне захотелось вытереть руки.

Отец наблюдал за мной.

– Что скажешь? – спросил он тихо.

– Я не хочу туда, – ответила я прямо. – И не пойду. Ты знаешь, как я отношусь к этому… культу. К этой… – я махнула конвертом, – позолоченной лжи.

Отец не взорвался сразу. Он просто молчал и смотрел, и от этого молчания было хуже.

Прошло несколько долгих секунд.

– Ты вся в своего брата, – наконец сказал он устало. – Тот тоже… всегда считал себя умнее всех. Всегда шёл против. И чем закончилось? – голос его стал жёстче. – Он уничтожил себя. Уничтожил нас.

– Не надо, – сказала я глухо. – Не начинай.

– Мне надо, – отрезал отец. – Потому что я больше не выдержу ещё одного такого конца. Ты понимаешь? Я уже потерял одного ребёнка. Я не переживу, если потеряю тебя.

Это прозвучало так неожиданно честно, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Он встал, подошёл ближе, как будто хотел сделать шаг к миру.

– Послушай, – сказал он мягче. – Это приём. Просто приём. Ты придёшь со мной. Мы побудем там пару часов. Ты… – он вдруг попытался улыбнуться, – ты наденешь красивое платье. Любое. Выберешь сама, клянусь.

– Ты сейчас меня покупаешь? – спросила я с сарказмом. – Платьем?

– Я пытаюсь тебя вернуть, – резко ответил он. Потом, будто испугавшись собственного тона, добавил тише: – Хоть на пару часов. В нормальную жизнь.

Он протянул мне руку, и я, сама не понимая почему, взяла её. Он повёл меня, и мы сделали пару медленных шагов по комнате – неловкий вальс, без музыки, под тик часов и дождь за окном.

– В зале будет музыка, – говорил он, словно убеждая себя. – Свет. Люди. Никто не будет… – он сглотнул, – никто не будет смотреть на тебя как на проблему. Ты будешь красивой. Ты будешь в безопасности.

– Ты сколько выпил? – спросила я, не удержавшись.

– А ты мои рюмки не считай, – попытался пошутить он, но шутка получилась кривой. – И вот… – он вдохнул, и в голосе появились мечты, – появляется он. Ты танцуешь. Он – принц. Он… – отец будто видел картинку перед глазами, – он обнимает тебя аккуратно. Бережно. И ты понимаешь, что…

– Всё, – я выдернула руку и оттолкнула его. – Даже не продолжай.

Отец плюхнулся в кресло. Лицо его потемнело.

– Мне противна одна мысль о том, что я буду там, – сказала я. – А танцевать с ним – тем более. Никогда. Не при каких условиях.

– Почему ты всегда… – отец обхватил голову руками, потом потянулся к бокалу. – Почему ты всегда выбираешь конфликт? Почему ты не можешь хоть раз просто сделать, как надо?

Я отошла к стене, скрестила руки.

– Разговор окончен.

Он поднял на меня глаза – и в них что-то сломалось.

– Нет, – сказал он тихо. – Не окончен.

А потом он вскочил.

– Прекрати мне перечить! – взревел он. – Ты думаешь, я не могу тебя заставить? Думаешь, ты победила только потому, что умеешь… искрить?

Он шагнул ко мне.

– Если ты не пойдёшь, – произнёс он медленно, отчётливо, – я вычислю твоего дружка по номеру машины. Я узнаю, кто он. Где живёт. С кем связан. И тогда уже он будет плясать. Понимаешь меня? Не ты – он.

У меня внутри всё оборвалось.

– Ты… – я прошептала, – ты не посмеешь.

– Посмею, – отрезал отец, и голос его стал страшно спокойным. – Потому что ты не оставляешь мне выбора. Ты думаешь, я угрожаю? Тэсс, я предупреждаю.

Он резко поднял руку – и бокал полетел в стену рядом со мной.

Взрыв стекла. Осколки. Один из них полоснул мне щёку – горячо, тонко. Я даже не сразу поняла, что это кровь, пока не почувствовала влажную дорожку.

Я замерла, глядя на отца.

– Ты совсем из ума выжил?! – выдохнула я. – Если бы ты кинул на пару сантиметров правее… ты бы меня убил!

Отец побледнел. На секунду – на одну единственную секунду – он выглядел так, будто сам не верит в то, что сделал.

– Тэсс… – он шагнул ко мне.

– Тебе лечиться надо, – сказала я глухо. – Тебе надо лечиться, а не меня контролировать.

Я рванула наверх. Влетела в комнату, захлопнула дверь и повернула ключ. Сердце билось бешено, так, что в ушах шумело.

Снизу – шаги, стук, голос.

– Тэсс! Открой! – он бил по двери ладонью, потом кулаком. – Пожалуйста… я… я сорвался. Я не хотел. Ты меня довела, да, но… – голос дрогнул, – но я не должен был. Открой. Дай мне сказать нормально.

Я стояла, прижавшись спиной к двери, и молчала. Потому что если бы открыла – я бы либо ударила его словами так, что он никогда бы не встал, либо сама сломалась.

– Доченька… – выдавил он вдруг, и это слово прозвучало так непривычно, что у меня свело горло. – Я… я боюсь за тебя. Понимаешь? Я просто боюсь. Открой, пожалуйста.

Потом всё стихло. Шаги ушли. Дом снова стал идеальным – настолько идеальным, что от этого хотелось выть.

Я достала сигареты из заначки. Села на подоконник, подтянув колени. Закурила, чувствуя, как дым обжигает горло и хоть как-то сбивает дрожь.

За окном дождь продолжал идти, а элитный квартал сиял теплыми окнами, будто там никто никогда не бросает бокалы в стены и не угрожает чужой жизнью.

Я выкурила несколько сигарет, переоделась и легла в постель. Щека всё ещё щипала, подушку хотелось сжать до хруста.

И уже в темноте, когда дыхание наконец стало ровнее, я поняла: хуже угрозы «пойдёшь на приём» была только одна вещь.

То, что отец произнёс «вычислю» – и не шутил.

Проснулась я не от будильника – от наглой человеческой массы, которая решила, что моя кровать – общественный транспорт.

Матрас просел, пружины жалобно пискнули, а потом меня начали трясти так, будто я – банка с краской и меня срочно надо перемешать.

– Тэсс! Вставай, ну! – шипел голос у самого уха. – Времени нет!

Я попыталась открыть глаза, но веки были тяжелые, как свинец. Комната утопала в полумраке: за шторами еще даже не начинал светлеть предрассветный город, дождь тонко постукивал по стеклу, откуда-то снизу тянуло холодком – дом, конечно, «элитный», но сквозняки у него были демократичные.

Надо мной маячила Рин.

Золотистые волосы она собрала в высокий хвост, но он уже расползся: несколько прядей липли к щекам, глаза сияли тревогой, а подбородок был упрямо выставлен вперёд – так она выглядела, когда собиралась спасать мир и чью-то задницу одновременно. На ней – тёмная короткая куртка, легинсы и кеды. Слишком собранная для «случайно заглянула».

Я приподнялась на локтях, моргнула, пытаясь понять, не мерещится ли это после вчерашнего скандала.

– Какого черта ты… – хрипло выдавила я. – Что ты делаешь у меня в комнате? И сколько времени вообще?

Рин закатила глаза.

– Времени мало, Тэсс. Мало – это когда у меня даже нет сил пошутить, – она схватила меня за запястье и потянула вверх. – Вставай. Быстро. Там тебя твой мужик ждёт. Ещё минут десять – и его могут засечь. И тогда мы все дружно начнём сушить сухари, только не в переносном, а в буквальном смысле.

– Мой… кто? – я тупо уставилась на неё. Голова ещё плавала в вязкой сонной жиже. – Рин, я спала. Я вообще не… я дома. Какого хрена Фан…

– Потому что Фоло поднимает всех, – отрезала она. – А Фан сейчас на таком месте, что если мимо проедет любой патруль – будет весело. Но не нам.

Слово «патруль» отрезвило лучше холодной воды. Внутри всё неприятно сжалось: Фоло не собирал людей «просто так». Фоло собирал только когда пахло либо большим делом, либо большой бедой. А чаще – и тем, и другим.

– Ладно, – я резко села, скидывая одеяло. – Я… я сейчас.

Рин, не дожидаясь, уже рылась в моей куче одежды, как в боевом рюкзаке перед вылазкой.

– Надевай хоть что-нибудь, – буркнула она. – кроме каблуков и платьев, разумеется.

– Иди к чёрту, – пробормотала я, нащупывая в темноте первую попавшуюся кофту. Пальцы не слушались – то ли от сна, то ли от вчерашнего адреналина, который так и не вышел.

Я натянула одежду, кое-как зашнуровала ботинки. Рин уже стояла у окна, готовая открыть его, как будто мы не из дома выходим, а из тюрьмы сбегаем.

– Ты серьёзно? – я бросила взгляд на двор внизу. – Через окно?

– Ты хочешь через парадную дверь? – она подняла бровь. – Чтобы тебя увидели охранники и доложили «господину Тотти», что его дочь опять «чудит»? Давай, гений, выбирай. Либо окно, либо семейная трагедия сезона.

Я стиснула зубы. Отец ещё вчера доказывал, что способен на поступки с посудой и угрозами. Сегодня мне не хотелось проверять, на что он способен среди ночи.

Мы вылезли наружу. Холод сразу схватил лицо, будто город ударил ладонью: «Проснулась? Отлично. Страдай».

По стене дома тянулась моя живая «лестница» – густая изгородь, которая покрывала всю фасадную стену. Листья мокрые, скользкие, пахнут зеленью и дождём. Отец гордился этим «вертикальным садом». Я гордилась тем, что он идеально подходит для побега.

Рин спустилась первой – легко, будто у неё вместо костей пружины. Я полезла следом, цепляясь пальцами за мокрые ветки. Листья холодили ладони, вода стекала по рукавам. Сердце стучало быстрее с каждым метром вниз.

Оказавшись на земле, мы побежали. Не «быстро пошли» – именно побежали. По мокрой дорожке, мимо аккуратных клумб, мимо домов, где за шторами, наверняка, спали те, кто считал, что в городе «всё под контролем». Это всегда смешило: они так любят слово «контроль», будто оно спасает от пули.

Через несколько десятков метров мы добрались до ограждения периметра – высокий забор, гладкий, естественно оборудованный камерами по периметру.

– Давай, – шепнула Рин. – Быстрее.

Мы перебрались через забор в привычной слепой зона. Я спрыгнула на другую сторону и в ту же секунду замерла.

На месте, где обычно стояла машина Фантома, стояла какая-то другая. Большая. Тяжёлая. Не «незаметная», а «военная». Силуэт хищный, брутальный и какой-то отчаянный. Словно она не для обычной езды, а для тарана предназначена.

Я обернулась на Рин.

– Это что за хрень? Он что, решил приехать на танке?

Рин толкнула меня в спину, раздражённо:

– Потом будешь философствовать. Давай в машину. Фан ждёт.

Я открыла дверь и плюхнулась на пассажирское. Внутри пахло металлом, машинным маслом и чем-то знакомым: кожей и табаком. Запахом подполья.

За рулём был Фантом.

В полутьме салона его лицо казалось резче: скулы, тёмные глаза, чуть сжатые губы. Волосы взъерошены, куртка чёрная, привычная. Он сидел, как всегда: расслабленно внешне, но собранно внутри – как пистолет на предохранителе. Я знала этот его режим. Рин влезла сзади, хлопнула дверью.

– Ну наконец-то, – буркнул он, даже не посмотрев на меня, и машина тронулась сразу, будто стоять на месте было опаснее, чем ехать.

– Вы чего так долго? – раздражённо бросил Фан, не отрывая глаз от дороги.

– Извини, – не растерялась Рин. – Пока я её будила, у меня чуть глаз дергаться не начал! Твоя девушка спит так, будто ей за это платят.

– Я вообще-то поздно легла! – огрызнулась я. – И не ждала среди ночи десант в виде Рин. Нормальные люди…

Я перевела взгляд на часы.

03:30.

– …спят, – договорила я и уставилась на них обоих. – Вы спятили? Половина четвёртого утра!

Фантом резко повернул, уходя на более пустую улицу.

– Да, – спокойно сказал он. – Мы спятили. Добро пожаловать в клуб. Фоло поднял всех.

– Что значит «поднял»? – у меня внутри неприятно кольнуло. – Что-то случилось?

– Он сказал «срочно, всем быть в штабе», – отозвалась Рин. – И таким тоном, что даже Буч, думаю, не спросил «а можно после завтрака?».

Я нервно усмехнулась.

– Это уже звучит как апокалипсис. Так в чем дело?

– Пока не знаем, – отрезал Фантом. – Знаем только, что это полный сбор. Такого столпотворения мы в стенах штаба ещё не наблюдали.

Рин заметно оживилась.

– Говорят, даже отряд Призраков приехал.

– Кто такие? – спросила я для галочки.

Фантом пожал плечами, не глядя.

– Типа лучший отряд. Только их никто толком не видел. Потому и «Призраки».

– Точнее, тех, кто видел, можно по пальцам пересчитать, – мрачно добавила Рин. – Иногда по чужим.

Я закатила глаза.

– Отлично. Люблю людей, у которых репутация строится на том, что свидетели не выживают.

Я снова осмотрела салон и теперь начала видеть детали. Машина была явно не гражданской: кузов укреплён, металл толще, крепления грубые. Сзади – просторный отсек, но сейчас он был затянут брезентом, так что ветер почти не залезал внутрь. И главное…

Я наклонилась, чтобы лучше рассмотреть, и у меня челюсть сама собой чуть не отвалилась.

– Это… пулемёт? – медленно сказала я.

Фантом, наконец, позволил себе короткую ухмылку.

– Угу.

– Настоящий?

– Нет, игрушечный. Плюшевый. Будем им щекотать Ищеек, – сухо ответил он.

Рин прыснула, а я продолжала таращиться на крепление и ленту подачи.

– Так вы реально приделали пушку… – выдохнула я. – Вы не шутили.

– Для «тактического удаления от противника», – Рин снова передразнила голос Кея. – И ещё дымовые. Чтобы уходить красиво. С пафосом, как любит наш автопарк.

– Я надеюсь, эта кастрюля на колёсах не развалится, – буркнула я, – когда вы решите «удаляться тактически» на максималках.

– Не развалится, если ты не будешь по салону скакать, – бросил Фантом. – А если Рин похудеет килограмм на двадцать – мы вообще взлетим.

– Ах ты… – Рин потянулась вперёд, явно целясь ему в волосы.

Фантом резко крутанул руль. Рин с визгом улетела в бок и приложилась о дверь.

– Твою жжешь! – зашипела она, потирая голову. – Ты псих, Фан!

– Кончай кудахтать, – даже не повернулся он. – Мы почти приехали. И ты не так уж сильно ударилась.

– Ага, – злобно пробормотала Рин. – Это я не ударилась. Это мое желание в очередной раз вытаскивать тебя из под пуль встретилась со стеной.

Я повернулась к ней.

– Больно?

– Жить буду, – махнула она рукой, и остаток пути тихо комментировала каждое движение Фантома, словно судья на гонках: «Сейчас опять повернёт, потому что он ненормальный», «А вот здесь он специально ускорится, чтобы мне было хуже».

Фан только хмыкал, а у меня в голове кипели вопросы.

Гараж штаба принял нас гулом и запахом – резина, бензин, металл. Фан заглушил двигатель.

– Ты ещё долго сидеть собираешься? – он протянул руку.

– Я просто задумалась.

– Опасная привычка, – буркнула Рин, выбираясь следом. – Когда Тэсс думает, у нас потом свет мигает и стены плавятся.

Мы вошли в главный зал – и нас накрыло шумом, как волной.

Людей было столько, что воздух стал плотным. Кто-то спорил у карты, кто-то проверял оружие, кто-то стоял с кружкой кофе, будто это единственная причина не убить всех вокруг. Лица – разные: юные, опытные с явными отметинами боевых стычек, усталые, злые. Я даже заметила пару стариков, которые, казалось, дышат уже на ладан.

Галдёж стоял такой, что казалось – ещё чуть-чуть, и потолок отвалится.

Я начала искать своих.

– Пошли, – Фантом взял меня за локоть и потянул ближе к столу.

Мы протиснулись сквозь толпу и оказались рядом с центральным столом. Там уже были Кей и Буч Кей – в капюшоне, как всегда, неразличимый. В руках – банка пива, как будто это обычный вечер, а не сбор всего подполья. Его взгляд был спокойный, но цепкий: он видел детали.

Буч – огромный, как скала. Шрамы на руках и шее. Сегодня он выглядел бодрым, а бодрый Буч – это всегда тревожный знак. Он распивал пиво с Кеем «на двоих».

– Ну как оно? – Фантом забрал банку и сделал глоток.

– Пока ничего, – хмыкнул Буч. – Но я уже хочу кого-нибудь приложить. Для баланса вселенной.

– Но уже кое-что интересное есть, – Кей забрал банку обратно и кивнул куда-то в сторону толпы. – Призраки приехали.

– Где? – я начала озираться.

Людей было больше, чем я когда-либо видела в штабе. Я вдруг остро почувствовала: SL – это не «наша команда». Это целая армия, прячущаяся под землёй.

– Это они? – я указала на тех самых стариков возле угла Фоло.

– Нет, – Фантом покачал головой. – Это разведчики. Они должны быть такими, чтобы патруль посмотрел – и забыл.

Он вдруг повернулся ко мне и нахмурился.

– А это ещё что?

Его пальцы легко взяли меня за подбородок и развернули щекой к свету. Я почувствовала, как напряглась.

– Житейские мелочи, – буркнула я. – С отцом поговорили.

Фантом замер. В его взгляде мелькнула злость – быстрая, острая.

– У меня всё больше желания познакомиться с твоим отцом, – тихо сказал он.

– Только цветы и тортик прихвати, зятёк, – хохотнул Кей.

– И нас с Фоло в качестве сватов, – добавил Буч. – Представляешь: «Здравствуйте, мы пришли обсудить вашу манеру воспитания дочери».

Рин подошла к нам с другой стороны, прищурилась.

– Тэсс, ты кошку завела? Откуда царапина?

– Стакан, – коротко сказала я. – Осколки.

Рин не стала говорить. Просто приложила ладонь. Золотое сияние – мягкое, тёплое – пошло по коже, и через секунду боль исчезла.

– Спасибо.

– Не за что, – отрезала она. – Но, постарайся хотя бы дома не находится между жизнью и смертью – она не договорила, только сжала пальцы в кулак шуточно угрожая мне, – доиграешься и пришибёт тебя папаша, а меня нет.

Буч и Кей переглянулись как заговорщики.

– Кстати, – Буч протянул, – надо у Фоло форму новую спросить…

– Тебе подойдет этот оттенок, – Кей сделал очень серьёзное лицо. – И побольше рюш. Подчеркнёт волевой подбородок.

Они косились на меня и улыбались. Фантом тоже ухмылялся. Рин закатила глаза и ткнула в меня пальцем.

– Посмотри вниз.

Я опустила глаза.

– ТВОЮ МАТЬ…