Сага Ушедших

Фоло. Ему было двадцать восемь, но в его глазах иногда мелькало столько усталости, что можно было дать все сорок. Высокий, широкоплечий, брюнет с волнистыми волосами до плеч, которые он вечно заправлял то за уши, то под воротник плаща. Двухдневная щетина как часть образа – не потому, что нечем бриться, а потому что «слишком гладко» ему никогда не шло.

Он всегда носил один и тот же потёртый кожаный плащ до колена – с потертостями на плечах и залоснившимися рукавами – и высокие кожаные сапоги с отворотами. Ктото шептался, что он хочет казаться пиратом с дешёвых картинок. Но стоило ему встать в центр зала, положить ладони на стол и поднять взгляд – шутки отваливались сами. Воздух вокруг него словно чуть плотнел.

– Ну что, дети революции, – сказал он в тот вечер, когда совет официально объявил его новым лидером SL. – Поздравляю. Теперь, если мы все дружно сдохнем, виноват буду я. Удобно, да?

– Удобно будет, если ты хотя бы будешь красиво орать, когда нас поведут на площадь, – лениво отозвался Фантом, подпирая колонну. Его тёмные волосы падали на глаза, руки были спрятаны в карманы, вид – хищник, который делает вид, что спит.

– Я ору всегда красиво, – серьёзно кивнул Фоло. – Это один из критериев отбора.

Все засмеялись. Смех прозвучал хрипло, но в нём впервые за дни было чтото живое.

Фоло был капитаном отряда моего брата. Они с Блэйком прошли через множество операций. Он редко говорил о том времени, но я пару раз ловила, как он задерживает взгляд на ледяном амулете в уголке своей доски – таком же, как носил мой брат.

– Ты готов? – спросила я его както ночью, когда мы остались вдвоём в зале. Карта города на стене, шнуры, фишки. В кружке у него – чёрный кофе, уже остывший.

– Зависит, к чему, – он опёрся бедром о стол.

– К тому, что теперь все будут смотреть на тебя так же, как смотрели на старого предводителя. И спрашивать: а он бы так сделал?

Он помолчал, глядя на карту.

– Я не он, Тэсс, – сказал спокойно. – И хорошая новость в том, что не собираюсь притворяться. Плохая – мне придётся жить с тем, что часть людей до конца так и будет ждать назад «старые добрые»

– Я пойду только за тобой, – честно ответила я. – Ты для меня стал как Блэйк.

Он посмотрел, на мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Потом он усмехнулся:

– Отлично. Значит, будем работать так, чтобы ему там, где он сейчас, не было за нас стыдно. Сойдёт такая мотивация?

Я кивнула. И с того вечера мы с Фоло стали ещё ближе. Он не пытался заменить мне брата, но он всегда был рядом как старший.

Мы с Фантомом к тому моменту уже давно перестали быть одиночками. Окружили себя такими же, как мы: теми, кто умеет шутить на похоронах и работать под пулями. Наш отряд быстро получил неофициальное прозвище: «Шумные». Иногда добавляли «поехавшие», но это уже нюансы.

Фоло доверял нам самые неприятные задания.

– Если надо сделать тихо и аккуратно – пошлю других, – говорил он, вешая на доску очередной план. – Если надо, чтобы гремело, летело и в итоге почемуто работало – пошлю вас.

– Ты нас сейчас похвалил или оскорбил? – спрашивала я.

– Это был комплимент вселенной, – отвечал он. – Она любит хаос, который заканчивается результатом.

Пробивную силу нашего отряда составляли Фантом и Буч.

Фантом был не столько «танк», сколько хирургический инструмент: узкий, сухой, быстрый. Тёмные волосы, коротко острижены, высокий, широкоплечий. Тонкие, но жилистые руки, привычка постоянно чтото крутить в пальцах – гильзу, зажигалку, кнопку. Куртка чёрной кожи, штаны, в которых можно было и бегать, и падать, и лезть в вентиляцию. Он двигался так, будто в любую секунду готов исчезнуть в тени. И появиться – с мечом у горла противника.

– Если ты хоть раз войдёшь в дверь, а не через окно или крышу, – сказал ему както Кей, – мир рухнет.

– Если мир держится на таких мелочах, – ответил Фан, – он давно того.

Рядом с ним Буч выглядел как ходячая крепость. Два метра роста, плечи, на которых можно было разложить карту и кружки, мышцы, как у статуи войны. Кожа загорелая, испещрённая шрамами. На обоих руках и по грудной клетке – белесые полосы, кружки, линии. Он обожал о них рассказывать.

– Вот этот, – говорил он, показывая на толстый шрам поперёк живота, – от того раза, когда я решил, что могу перепрыгнуть через четыре Ищейки сразу.

– И? – поддакивали мы.

– Могу, – серьёзно кивал Буч. – Но штаны жалко.

Самый его любимый – тонкий, чистый порез через правый глаз. Линия шла от брови к скуле, не затрагивая сам глаз.

– Это когда я один положил два отряда Ищеек, – любил начинать он.

– Ага, – Рин закатывала глаза. – Так мы тебе и поверили.

– И правильно делаете, – ухмылялся он. – Верить надо не словам, а результатам. А результат – то, что я всё ещё красив.

Он был стихийником земли. В бою превращал улицу в свой личный аттракцион. Любимая игра – «лабиринт»: вырастить стены из асфальта и бетона, загнать врага, не давая выбраться, а потом опустить сверху увесистый слой породы.

– Ты опять сделал из квартала песочницу, – ворчал после него Фоло, глядя на разрушенный двор на карте.

– Зато никто не ушёл, – разводил руками Буч. – Ты хотел чисто – надо было Тэсс главной делать.

Я обычно шла за их спинами – ближе к центру. Контроль стихии, работа с электрикой, усиление полей, плюс то, что я называла «главное оружие» – умение быстро принимать решения, когда всё летит к чертям. За моей спиной почти всегда были двое:

Кей и Рин.

Кей был полной противоположностью Буча. Неприметный, сухощавый, вечно в тёмной куртке с капюшоном, который он не снимал даже в помещении. Лицо – обыкновенное, рядовое, но глаза… глаза всегда были гдето «там». Чуть прищуренные, внимательные, будто он постоянно слушает ещё один, невидимый нам канал.

– С кем ты сейчас разговариваешь? – спрашивала я иногда, замечая, как он замирает, глядя в окно.

– С синицей на крыше, – спокойно отвечал он. – Она только что видела двоих в плащах на углу.

– И как у вас, с синицей, отношения?

– Лучше, чем с людьми. Эти хотя бы не врут.

Его способностями в ментале можно было бы управлять людьми. Ему намекали на это много раз.

– Из тебя вышел бы отличный допросчик, – говорил один из старших.

Кей усмехался и мотал головой:

– Люди – слишком громкие. Птицы тише. И добрее. Я останусь с ними.

В бою он менялся. Тот же тихий парень становился чемто вроде паука. Его оружие – струны. Тонкие металлические нити, почти невидимые, пока не поздно. Он натягивал их между стенами, столбами, кусками арматуры, создавал невидимую сеть. Буч загонял туда жертву, а дальше всё было делом физики и плохих решений врага.

– Лучше бы Фоло поэта нанял, – смеялась Рин. – Столько паутины на квадратный метр, и ни одной любовной записки.

Рин была тем контрастом, на который ловились почти все. Невысокая, с мягкими линиями, всегда слегка улыбающаяся. Длинные золотистые волосы в высоком хвосте, который рассыпался после первого же прыжка, и она потом на ходу затягивала его обратно. Глаза – светлые, смеющиеся, но когда она концентрировалась, в них появлялось холодное лезвие.

Она была врачом. Настоящим. Не просто перевязки и бинты – лечила стихией. Могла ускорять регенерацию так, что открытая рана зарастала на глазах, оставляя лишь тонкий шрам.

– Ты опять закрыла мне отличный боевой шрам, – ворчал Буч, когда очередной порез превращался в красивую бледную линию.

– Я берегу твою красоту, – невинно отвечала она. – Представляешь, сколько женщин будут плакать, если ты состаришься раньше времени?

– Да мне бы до старости дожить, – бурчал он, но подставлялся под её руки послушно.

В отличие от других лекарей, она могла лечить и себя. Это делало её почти неубиваемой на коротких дистанциях. А она, надо сказать, любила короткие дистанции. Гибкая, как пружина, с парой незаметных на первый взгляд клинков, спрятанных то в сапоге, то за поясом, Рин врывалась в ближний бой, как будто это не смертельная схватка, а танец.

– Ты же врач, – напоминала я ей, когда она снова возвращалась с порезами и синяками.

– Вот поэтому и полезно иногда видеть всё изнутри, – отвечала она. – Профессиональная деформация.

Ещё один её талант – добыча информации. Рин знала, как улыбнуться, как наклонить голову, как сделать так, чтобы мужчина напротив забыл о существовании секретов.

– И не стыдно тебе? – спрашивал Кей, когда она в очередной раз приносила засекреченные записи в папке или код от двери.

– А им не стыдно было думать, что я пришла туда ради их потрясающего юмора? – пожимала она плечами. – Считаю, я просто корректирую баланс ожиданий.

Все эти люди – Фантом, Буч, Кей, Рин – стали для меня тем, чем когдато была моя семья. Даже больше. С ними не надо было притворяться «правильной дочерью» или «хорошей студенткой». С ними я была собой: рыжей, колкой, иногда взрывной, иногда усталой, но всегда – нужной.

Мы ссорились, матерились друг на друга, спорили до хрипоты.

– Если ты ещё раз полезешь впереди меня, – рычал Фантом, когда я в третий раз за ночь оказывалась там, где должны были быть они, – я тебя лично привяжу к батарее.

– Ага, попробуй, – фыркала я. – Мне твоя задница перед глазами не нужна, чтобы выжить.

– Романтика у вас, – вставляла Рин, закатывая глаза. – Хоть на открытки печатай.

– Главное, что мы живы, – подводил итог Буч. – Остальное приложится.

Но стоило одному из нас исчезнуть из поля зрения дольше, чем на положенный срок, как весь этот сарказм слетал. Внутри поднималась тяжёлая, липкая тревога. Мы не были просто командой. Мы были теми, кого выбрали, когда кровь родни перестала быть гарантией.

После той площади с Алеком, после ночных планёрок с Фоло и первых проваленных заданий, в которых мы теряли людей, я сидела на нашем старом диване, смотрела на этих троих – Буч, Кей, Рин – и думала:

Если хотя бы одного из них не станет, мир для меня снова расколется. И склеить его будет некому.

Именно поэтому, когда Фоло вешал на наш угол очередное задание, он всегда добавлял:

– Вы же понимаете, что я вас кошмарно берегу, да?

– Ага, – отвечала я. – Поэтому отправляешь туда, куда Нортон сам не рискнул бы заглянуть.

– Ну, кто-то же должен, – усмехался он. – А кто справится лучше моей любимой семейки сумасшедших?

И, чёрт побери, в этом слове – «семейка» – впервые за долгие годы не было ничего больного. Только тёплая, острая, живая правда.

4.

Осень в этом городе всегда приходил резко. Ещё вчера асфальт был сухим, воздух – терпким, а сегодня утро встретило меня холодным порывистым ветром и мелким, въедливым дождём, который не лил, а будто бесконечно шептал: «Спрячься. Сядь где-нибудь в тепле. Пережди».

В такую погоду хотелось сидеть в штабе, в нашем прокуренном зале, на раздолбанном диване между Бучем и Рин, слушать, как Фантом спорит с Кеем о деталях новой машины, и болтать ни о чем, пока за стенами кто-то где-то делает вид, что мир стабилен. Но я сидела в другой реальности – в аудитории академии, где запах дорогого мыла, духов и полировки столов смешивался в удушливую смесь благополучия.

Утром отец устроил мне очередной маленький спектакль.

– Кожаная куртка, Тэсс, серьёзно? – он стоял в дверях моей комнаты в идеально сидящем костюме, галстук оттенял серые глаза. За годы они стали светлее – или просто холоднее. – Это… броско. Слишком.

– Броско – это когда строят дворец на фоне трущоб, – лениво ответила я, застёгивая ремень. – внешность – так, мелочь.

– Ты не можешь быть «мелочью», – резко сказал он, затем взял себя в руки. – Ты – Тотти. И к тебе приковано внимание.

– К сожалению, не тех, чьё внимание мне интересно, – я застегнула куртку. – Я опаздываю.

Он лично отвёз меня в академию. Точнее – сдал, как посылку. Чёрный служебный автомобиль мягко остановился у парадного крыльца. Студентки с идеально уложенными волосами, в плащах оттенков сливок и карамели, невольно оборачивались: машина от Управления безопасности редко приезжает сюда просто так.

Я вышла, поправила ремень сумки, бросила взгляд вверх на мрачное небо и хмыкнула: день обещал быть «весёлым».

Аудитория встретила меня привычным гулом. Высокие окна, по которым стекал дождь, тёплый свет от кристаллических ламп под потолком, ряды парт в два ровных строя. На стене – портрет Ливиона с мягкой, но властной улыбкой. Под ним – герб академии. В центре – кафедра, как сценическая точка сборки всего этого спектакля.

Я прошла по проходу между рядами, чувствуя на себе взгляды. Шёпот проследовал по аудитории, как лёгкая волна.

– Смотри, рыжая опять явилась…

– Это же та, которая половину семестра пропадала…

– Говорят, её отец теперь чуть ли не при самом короле… а дочь вот…

Я села на своё место у окна, отодвинула стул чуть дальше, чем положено, закинула ногу на ногу. На мне были тёмные джинсы, грубые ботинки, белая рубашка с расстёгнутыми пуговицами сверху и старая кожаная куртка. Я не пыталась вписаться – наоборот, позволяла себе быть пятном на их идеально выкрашенном фоне.

Одногруппницы были как из одной мастерской. Дороти – их несомненная королева. Высокая, стройная, с длинными золотистыми волосами, падающими волной по спине. Лицо фарфоровое, гладкое, почти без эмоций, только голубые глаза слишком часто вспыхивали чемто острым и холодным. Пальцы тонкие, с безупречным маникюром жемчужного оттенка. Она сидела на первой парте, чуть повернувшись боком, так, чтобы её профиль было видно всем.

Рядом – Мелани, ниже ростом, с аккуратным каре цвета мокрого песка, с пухлыми губами, всегда поджатыми от недовольства. Она обожала играть роль старосты так, будто командует целой державой. Лара – ещё одна из свиты, с кучей браслетов на запястьях и вечным стремлением быть в курсе всех чужих дел.

Я разглядывала дождевые дорожки на стекле, когда над аудиторией раздался голос, похожий на скрип несмазанной двери:

– Эстэсс Тотти!

Я не сразу отозвалась. Имя прозвучало так, будто меня выдернули из мира, в котором происходят важные вещи, и швырнули обратно в мир, где обсуждают банты. Я вздохнула и медленно повернулась к источнику.

Миссис Клене стояла у кафедры, вытянувшись, как натянутая струна. Высокая, чрезмерно худощавая женщина, казалась собранной из углов. Пепельные волосы были убраны в сложную причёску, напоминающую куст, из которого торчат невидимые шпильки – произведение ландшафтного искусства, а не парикмахера. Очки половинки сидели на длинном крючковатом носу. Каждое движение было сухим, дозированным, как у учителя, который верит, что только он удерживает мир от распада дисциплины.

– Мало того, что ты не появлялась практически весь семестр, – голос её поднимался по тональности, – так ты ещё и сидишь, уставившись в окно! Ты вообще слушаешь, о чём мы говорим или продолжаешь в облаках витать?

Я чуть скривила губы.

– Или, – буркнула я. – Смотря, что вы считаете разговором.

Она покраснела, сначала до бледно-розового, затем до насыщенного пурпура. Металлическая указка в её руке врезалась в мою парту с оглушительным звоном. Я невольно дёрнулась.

– Эстэсс! – протянула она уже громче. – Ты, хочешь ты того или нет, всё ещё учишься в нашем замечательном учреждении. И, кстати, до сих пор совершенно непонятно, почему. Так что будь любезна хотя бы делать вид, что тебе интересно то, о чём мы здесь говорим!

Я улыбнулась широко, демонстративно.

– Хорошо, – кивнула. – Я сделаю вид.

И снова повернулась к окну. За стеклом мир был мокрым и честным: серые облака, тёмная зелень газона, тонкие лужи вдоль дорожек. Никаких лент. Никаких баллад.

Тема текущего урока была проста: предстоящее празднование дня рождения Юрия – сына Ливиона и наследного принца. Через пару дней должен был состояться грандиозный приём, на который половина моего курса уже мысленно упаковала свои наряды, причёски, реплики и мечты об удачном кадре рядом с наследником.

Я слушала через силу. «Прекрасный Юрий», «мудрый Ливион», «светлая династия» – слова сливались в один бесконечный сироп. Девчонки в аудитории светились как гирлянды: в воображении они уже кружились в бальных платьях, смеялись, строили глаза, жили в этом сахарном мире, который так бережно рисовали им взрослые.

Что я здесь забыла? – в который раз подумала я. Я должна быть под землёй, над картой, с Фоло и Фантомом, планировать, как вытащить ещё одного человека из лап Ищеек. А я… сижу здесь и слушаю о том, какой у наследного принца профиль идеальный.

Миссис Клене заливалась соловьём о важности нашего «участия».

– Девочки, – голос её стал особенно сладким, – у меня появилась великолепная идея! – у меня внутри всё напряглось. – Поскольку мы все в числе приглашённых, я предлагаю подготовить особый подарок для Его Высочества.

Я незаметно сползла чуть ниже на стуле, будто это могло меня укрыть от надвигающегося кошмара.

– Мы исполним оду о Великом Юрии, – торжественно произнесла она, – написанную нашей талантливой Дороти.

Из-за первой парты поднялась сама «талантливая». Дороти медленно встала, позволяя всем рассмотреть её профиль – подчеркнуто изящный поворот шеи, идеальная линия подбородка. Светлые волосы, уложенные в мягкие локоны, переливались в свете ламп. На губах лёгкая улыбка. Она повернула голову в мою сторону, и в голубых глазищах блеснуло то, что я знала и без слов: на это шоу я тебя тоже притащу, хочешь ты или нет.

Дороти с первого дня моего появления в академии отметила меня как чужой элемент. Её раздражал мой внешний вид, мой смех не в нужные моменты, моя привычка не вставать при слове «корона». И да, о том, что мой отец поднялся по службе, она знала – и презирала это ещё сильнее: по её логике, плохую «дочь» никакой статус отца не исправит.

– Дороти очень постаралась, – продолжила миссис Клене, вкладывая в голос столько гордости, будто ода уже вошла в архивы дворца. – И я считаю, что лучшие голоса нашего коллектива должны исполнить это произведение искусства.

Она элегантно взмахнула рукой. По партам перед каждой из нас возникли листы изумрудного пергамента с алыми буквами. Меня слегка скривило уже от одного вида этого набора. Я взяла лист кончиками пальцев, как чтото липкое, и лениво пробежалась по строкам.

«О, Юрий, солнце во тьме…» – дальше можно было не читать.

Пою я только в душе. И в душе. Точно не здесь.

– Итак, – продолжила Клене, – думаю, вы успели ознакомиться с текстом. Теперь нам нужно выбрать двух солисток. Одной, разумеется, будет наша Дороти. – Та чуть склонила голову, принимая дань. – А на роль второй мы устроим небольшой конкурс.

Беруши… где бы взять беруши… Я медленно сползла на стуле ниже.

– Так как я обладаю безупречным слухом, – подчеркнула миссис Клене – и половина класса кивнула с благоговением, – я уже присмотрела несколько кандидаток. Моника, Лидия и…

Она на секунду замялась. Я слегка выглянула изза края стола, проверить реакцию остальных – и встретилась с её взглядом.

– И, конечно, наша колючка, Эстэсс, – в голосе прозвучало чтото вроде мстительного удовлетворения. – Давай, милая, поторопись.

Фатальная ошибка, – отметила я про себя и, тяжело вздохнув, поднялась.

Путь к доске казался длиннее, чем был на самом деле. В груди росло странное ощущение, будто меня ведут на какойто маленький эшафот. Не смертельный, но мерзкий, после которого я буду отмываться еще долго. Я встала рядом с доской, лицом к классу. Дороти сидела чуть в стороне, сложив руки на столе, губы её тронула лёгкая, едва заметная улыбка. Взгляд – внимательный, ледяной, как у человека, который присутствует не на репетиции, а на казни.

– Моника, приступай, – сказала миссис Клене.

Перед ней, чуть в стороне, в воздухе левитировал небольшой инструмент – ряд пухлых подушечек, похожих на кусочки облаков. При прикосновении они издавали мягкие, переливчатые звуки. Клене провела по ним пальцами, и аудиторию наполнила простая, но звучная мелодия.

Моника вышла вперёд. Девушка с аккуратно заплетённой косой, круглым лицом и слишком старательной улыбкой. Она глубоко вдохнула и запела.

Я думала, что самые отвратительные звуки издаёт море во время шторма, когда металлические обломки бьются о берег. Оказалось – нет. То, чему подверглись мои уши, не поддавалось описанию. Голос Моники был мощным, но диким, как взведённая без контроля сирена. В каждой ноте – избыток, в каждом переходе – удар по барабанным перепонкам. В классе зазвенело стекло, лампы выдали нервный треск. Где-то позади посыпалась мелкая крошка стекла – явно не выдержала маленькая ваза на подоконнике.

– Ой… – пискнула Моника, сбиваясь.

– Концентрируйся, – спокойно сказала Клене, словно только что не было мини катастрофы.

Она деликатно кончиком костлявого пальца поправила треснувшие очки. В следующую секунду мельчайшие осколки стекла всплыли, послушно вернулись на прежние места, швы затянулись. В классе вновь воцарилась идеальная картинка.

– Спасибо, Моника, – кивнула она. – Ты всё ещё не до конца управляешь своими звуковыми волнами, но потенциал очевиден.

Я поёжилась: если это «очевиден», то я – наследная принцесса.

– Лидия, твоя очередь.

Лидия – девчонка хрупкая, с большими печальными глазами и чёлкой, которая всё время падала на лицо. Она вышла тихо, как извинение за то, что занимает место в пространстве. Клене снова коснулась подушечек. Мелодия зазвучала мягче. Лидия запела – голос у неё оказался чистый, чуть тягучий, почти колыбельный. И я поняла, почему миссис Клене так внимательно на неё смотрит: в каждой ноте было что-то манящее. Очень лёгкое, но ощутимое притяжение.

Моё внимание на секунду поплыло, как если бы я вдруг задумалась о чём-то приятном… и тут же оборвалось.

– Достаточно, Лидия, – резко сказала Клене, прерывая её. – Ты всё ещё не контролируешь гипнотический эффект. Прибереги для более… уместных ситуаций.

Лидия вспыхнула и поспешила на место.

Миссис Клене вздохнула. Вздох был долгий, уставший. Затем она повернулась ко мне. Взгляд – тяжёлый, изучающий.

– Эстэсс, теперь ты.

В руках у меня вдруг оказался тот самый изумрудный пергамент. Я уставилась на алые буквы, будто видела их впервые.

«Лучезарный наш Юрий, ты свет над простым людом…»

Я почувствовала, как что-то внутри меня вскипает. Не громко. Но сильно.

– Я не пою, – спокойно сказала я, не отрывая взгляда от текста.

– Я слышала, как ты напевала себе под нос, – голос Клене стал почти мягким. – У тебя неплохой голос. Тебе стоит попробовать. Всё получится.

Это она сейчас пыталась меня приободрить? Внутри на секунду стало смешно и мерзко одновременно.

Я медленно подняла глаза.

– Проблема не в голосе, – сказала я тихо. – Проблема в тексте.

Класс замер. Дороти чуть приподняла подбородок. В голубых глазах появился интерес.

– Что с ним не так, по твоему мнению? – в голосе миссис Клене скользнул лёд.

Я взглянула на пергамент, скомкала его в руке. Хруст тонкой бумаги прозвучал комментарием к тому, что я собиралась сделать.

– Кроме того, что тут сплошной сахар? – я бросила ком в сторону урны. Не попала – но достаточно близко, чтобы это выглядело демонстративно. – Я не собираюсь читать молитву человеку, который не знает, как выглядит наша жизнь за территорией его дворца.

Глаза Клене округлились. На мгновение она даже лишилась способности говорить.

Дороти вскочила. Её лицо побелело, а глаза, напротив, налились цветом.

– Как ты смеешь?! – голос у неё стал резким, высоким. – Это ода принцу! Наследнику! Ты выплёвываешь то, что для нас честь!

– Ты сама то веришь, что говоришь? – я смотрела ей прямо в глаза. – Или просто повторяешь, потому что так красивее звучит?

На секунду в её взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность. Затем оно сменилось злостью.

– Да кто ты вообще такая, чтобы рассуждать о короне? – прошипела Дороти. На кончиках её пальцев вспыхнул розоватый свет. – Тебя терпят здесь только потому, что твой отец теперь при дворе. Ты – позор. И для нас. И для него.

Слова ударили не в уши – в солнечное сплетение. На мгновение я даже неуверенно вдохнула. Потом усмехнулась.

– Смешно, когда человек, у которого все мысли крутятся вокруг чьей-то фамилии, говорит о позоре, – тихо бросила я. – Сама то ты кто? Пустая кукла, запрограммированная глупыми идеалами, без собственного мнения и умения мыслить. Сними с тебя эту форму и умой твоё лицо, всё что от тебя останется серая, тусклая, потерянная амёба, не способная даже понять в каком направлении двигаться что бы эволюционировать до человека разумного.

Её словно подменили. Лицо исказилось, мышцы напряглись. Розовый свет в ладони сгустился в плотный шар. Она даже не крикнула предупреждение. Просто запустила в меня сгусток чего-то. Шар пролетел через полкласса, оставляя за собой светящийся след. Инстинкт сработал раньше мысли: я шагнула в сторону. Сердце ухнуло. Розовая масса ударилась в доску. Дерево зашипело. Начало пузыриться и плавиться, как восковая свеча, поднесённая к пламени. По аудитории прокатился хор визгов.