Сага Ушедших

Внешне он выглядел всегда слегка неопрятно: потерянная пуговица на куртке, затёртая кобура, перчатки вечно ссадины. Но он лучше всех стрелял – его двойные пистолеты всегда лежали на столе, словно продолжение рук. Ему безусловно доверяли на заданиях, но болтать о сокровенном не спешили.

Поначалу наши пути почти не пересекались – и это было облегчением. Но в качестве новичка мне полагалось учиться у самых сильных: так я оказалась в одной группе на тренировке по рукопашному бою напротив Фантома.

– Стой ровнее, мелкая, – лениво протянул он в самом начале, – здесь не будут жалеть ни косички, ни чужих синяков.

На первый взгляд его слова казались высокомерием. Я вспыхивала каждый раз, когда он отпускал колкость – «для твоей комплекции лучше стой на кухне», «девушки должны стрелять издалека, не лезь вперёд». Группа заливалась сдержанным смехом, а я, мало того, что получала синяки, скрипела зубами.

Однажды после особенно болезненного падения я не выдержала:

– Может, не всем с рождения доступны твои фокусы!

– У меня не фокусы, а опыт, – бросил он коротко. – Если хочешь его – докажи, что не зря тут торчишь.

– Может, ты сам попробуешь не валяться, когда кто-то сильнее рядом?

–Мелоч, в настоящем бою никто не станет ждать, пока ты дорастёшь до их ударов.

В этих словах была не только грубость. Я начинала ощущать: за этой резкостью – внимание, а за вниманием – скрытая забота. Он всегда следил, чтобы ни на одной тренировке меня не травмировали по-настоящему, не позволял другим публично унижать или добивать морально. Но как только появлялась возможность показать себя, становился ещё жёстче: проверял на прочность, вынуждал прыгать выше головы.

У меня выработалась странная смесь чувств к нему: раздражение, зависть, одновременно желание победить и… тайную благодарность за этот вызов. Всякий раз, поднимаясь после падения, я прижимала к носу ладонь и думала: «Когда-нибудь и ты будешь смотреть на меня всерьёз».

Фантом оставался холоден. За глаза меня называли то «мелкой», то “Теслой” – прозвище прилипло из-за того, что после очередной вспышки напряжения мне случайно удалось коротнуть электроплиту в столовой и два зарядных устройства, а часы у кого-то и вовсе пошли в обратную сторону. Он фыркал:

– Ну что, Тесла, будешь взрывать штаб, или на сегодня хватит?

Но в глазах в такие моменты у него проблескивало чтото ближе к уважению. Потом он, конечно, “исправлялся”, отпускал очередную шпильку и уходил по своим делам – чаще всего один.

Со временем я научилась не только стоять ровно при бое, но и отвечать, перехватывать инициативу. Однажды, после тренировки, он неожиданно предложил:

– Завтра с рассветом – стрельбище. Если хочешь отработать новую связку, будь вовремя.

Так начинался этот первый диалог вне огрызаний – и с этого же дня нам обоим стало чуть труднее скрывать: среди командной гонки за выживание возникло ощущение, что от взгляда и упрёка этого парня зависит куда больше, чем просто результат очередного задания.

Мне потребовалось многое – и терпение, и кровь на кулаках, и неделями не проходящие синяки, – чтобы остальные в группе увидели не просто ребёнка “по блату”, а бойца, пусть еще неопытного, но своего. Фантом позволял себе улыбнуться – очень редко, коротко, исключительно, когда считал, что я этого не замечу.

Теперь, перед первым настоящим боевым заданием, я уже знала: если вдруг меня не станет, именно он будет в авангарде тех, кто бросится спасать, но среди последних будет хвалить.

После первого спуска в штаб SL во мне началось другое взросление – не то, которое измеряют ростом и оценками, а то, которое оставляет внутри рубцы. Дома я оставалась «примерной»: академия, ровный голос, вежливые ответы отцу, привычка делать вид, что у нас всё ещё есть семья и порядок. Я улыбалась там, где хотелось кричать, и прятала руки, когда по пальцам пробегали искры – будто можно было спрятать саму себя.

Но чем старательнее я изображала нормальность, тем сильнее росло отвращение к этой роли. Отец говорил о законах и стабильности, а я видела только страх, прикрытый должностью. Он цеплялся за систему, которая уже сожгла наш дом, а мне хотелось вырвать из его рук эту иллюзию и швырнуть в стену. Я злилась на него – и одновременно отчаянно пыталась сохранить хоть что-то из прежнего: наши редкие ужины, его привычку поправлять очки, тишину между словами. Это раздваивало: днём я была дочерью, ночью – чужой.

Блэйк уходил всё глубже в подполье, пока однажды не ушёл совсем. Для отца он «пропадал у друзей» или «сорвался с учебой», для меня – стал воздухом, без которого нельзя. Я жила ожиданием коротких встреч: его шагов в коридоре, шепота у моей двери, двух-трёх фраз перед тем, как он снова исчезнет. С каждым разом я всё меньше принадлежала дому и всё больше – штабу, где не требовалось притворяться.

В SL меня перестали воспринимать как «сестрёнку Блэйка» довольно быстро: синяки, первые провалы, упрямые попытки повторять снова и снова сделали своё. Я училась стрелять, держать дистанцию, слушать команду, глотать страх, когда он подступает к горлу. Училась тому, что взрослость – это не отсутствие боли, а умение идти с ней. Электричество долго не слушалось: оно било вспышками, ломало проводку, срывало лампы, будто смеялось надо мной. Но именно оно и закалило характер – я привыкла, что сила опасна, если ты не держишь себя. И что слабость замечают сразу.

Бунт рос во всём: против власти, против правил, против отцовской веры в «можно договориться». Внешне это тоже проступило – однажды я просто перестала быть той тихой девочкой и перекрасила волосы в ярко-рыжий, как вызов и метка: я больше не растворюсь в чужих ожиданиях. Я стала резче говорить, смелее смотреть в глаза, перестала извиняться за то, что существую. И чем сильнее становилась, тем яснее понимала: я не бегу в SL к брату – я выбираю этот путь сама.

Мне было пятнадцать, когда к первому серьёзному заданию я подошла уже не ребёнком, который играет в революцию, а человеком, который знает цену ошибке. И всё равно внутри жило одно упрямое желание: доказать – не отцу, не Фантому, даже не брату. Доказать себе, что я больше не нуждаюсь в чьей-то тени, чтобы стоять прямо.

Ночь в промышленном районе пахла так, будто город здесь работал даже во сне: горячим металлом, угольной пылью, машинным маслом и старой ржавчиной. Фонари светили редкими жёлтыми пятнами – остальное пространство принадлежало теням и гулу, который шёл изнутри зданий, как дыхание чудовища.

Мы остановились в квартале от завода. Машину спрятали в проёме между складами, где на асфальте росла трава – упрямо, как мы. Блэйк проверил крепления на жилете, поправил ремень автомата и кинул быстрый взгляд на меня.

– Слушай внимательно, Тэсс. Это не тренировка. Внутри – производство ограничителей. Наручи для заключённых. Если повезёт – взорвём, уйдём тихо. Если нет… – он не договорил и посмотрел на Фантома.

Фантом ухмыльнулся краем губ, будто слово «если» его развлекало.

– Если нет – Тэсла снова устроит фейерверк, и я снова буду виноват, что стоял рядом, – бросил он, застёгивая кобуру. – Ты ведь так любишь делать всё… заметным.

Я сжала зубы.

– Я хотя бы что-то делаю, а не стою и не изображаю из себя ходячий факел с синдромом командира.

– Синдром командира у твоего брата. У меня – синдром выживания, – он наклонился ко мне ближе, понизив голос. – Держись за укрытия. И, ради всех богов, не высовывай свою знаменитую рыжую макушку.

– Моя макушка – стратегический ресурс, – прошипела я. – В отличие от твоих мозгов.

Блэйк коротко стукнул меня по затылку – ровно так, как делал с детства, когда я заводилась.

– Вы оба сейчас стратегический ресурс. И оба – слишком шумные, – он посмотрел на нас строго. – На объекте: без личных войн. Поняли?

– Поняли, капитан Лёд, – буркнул Фантом.

– Поняла, – сказала я и тут же добавила, не удержавшись: – А ему можно так называть командира?

– Можно, – мрачно ответил Блэйк. – Пока он стреляет лучше, чем болтает.

Фантом усмехнулся:

– Слышала? У тебя ещё есть шанс.

Мы двинулись.

Завод был огромным, приземистым, будто врос в землю и притворился складом. В некоторых окнах горел тусклый свет – там явно работали ночные смены. По периметру шёл забор, местами проржавевший, но сверху всё равно натянута колючая проволока. Камеры – старые, но живые. Где-то на углу стоял пост охраны: два бойца, сигареты, ленивое переминание с ноги на ногу.

Мы обошли здание по тёмной стороне, двигаясь вдоль труб и вентиляционных шахт. Под ногами хрустел шлак. Я старалась дышать тихо, но сердце стучало так, что казалось – его слышно на другой улице.

– Не дрожи, Тэсла, – прошептал Фантом, не оборачиваясь. – Иначе я решу, что ты наконец-то поняла, куда полезла.

– Я не дрожу. Я… – я стиснула пальцы. – Я накапливаю заряд.

– Лучше не накапливай. Мы же хотим уйти через дверь, а не через дыру в стене.

Мы дошли до сервисного входа. Блэйк присел, достал тонкий инструмент, и через минуту замок сдался бесшумно. Дверь приоткрылась – изнутри выдохнуло тепло, запах резины и смазки, и далёкий стук механизма.

– По одному. Без разговоров, – шепнул Блэйк.

Мы нырнули внутрь.

Цех встретил нас пустотой и звоном: где-то капала вода, где-то гудел трансформатор, по железным перекрытиям бежали дрожащие тени. Станки стояли рядами, как чёрные звери. На дальнем участке теплился свет – там, за перегородкой, работали люди или охрана. Мы скользили между колоннами, прячась за ящиками и стальными шкафами.

Задача была ясная: подняться на второй уровень, где находился узел сборки ограничивающих браслетов, заложить детонаторы у ключевых станков и уйти через внутренний двор – там нас ждала машина.

Первые минуты всё шло идеально. Настолько идеально, что меня начало подташнивать от ощущения: «слишком спокойно». Блэйк двигался уверенно, будто здесь уже был. Фантом – почти бесшумно, как тень, но в его пластике чувствовалась готовность рвануть в любую секунду. Я старалась держаться на своей позиции, следить за коридорами и не делать глупостей.

Почти получилось.

Когда мы вышли к лестнице на второй уровень, я на секунду приподнялась, чтобы проверить, чист ли пролёт. Просто на полшага. Просто на миг. И этого оказалось достаточно: чей-то фонарик полоснул по металлу, ударил отражением мне в лицо.

– Стой! – крикнул голос.

Где-то щёлкнул затвор.

– Тэсс… – прошипел Блэйк, и в этом «Тэсс» было всё: и злость, и страх, и обречённость.

Первый выстрел ударил в стену рядом со мной, выбил искры. Я отшатнулась, слишком поздно. Второй прошёл над головой.

Фантом резко дернул меня вниз за ворот:

– Я же сказал – макушку убери! Ты ей что, гордишься?! – Фантом мгновенно оказался рядом и быстрым движением одной руки едва не вписал мою голову в пол.

– Отпусти! – я вырвалась, вжимаясь за ящик. – И вообще, ты мог бы… не орать?!

– Я шепчу, – сухо ответил он. – Просто громко.

Началась перестрелка.

В цехе выстрелы звучали иначе, чем на тренировках: громче, злее, с эхом, которое возвращало звук обратно в грудь. Пули стучали по металлу так, будто кто-то бил молотком по нашим нервам. Блэйк мгновенно поднял ледяные пластины – они выросли из воздуха как стеклянные стены, покрылись инеем. Пули вязли в них, оставляя белые трещины.

– На второй! – крикнул он. – Фантом, детонаторы! Тэсс, прикрывай!

Я высунулась, выстрелила – один солдат упал, другой прижался к колонне. Руки дрожали, но прицел держался. В голове стучало одно: «не промахнись». Рядом Фантом уже полз к лестнице, вытаскивая из рюкзака заряды.

– Нормально стреляешь, – бросил он, даже не глядя. – Почти как человек.

– А ты нормально молчишь, – огрызнулась я. – Почти как труп.

– Тэсс, хватит! – рявкнул Блэйк. – Вы двое сейчас умрёте не от пули, а от собственного языка!

Мы прорвались на второй уровень. Там было теснее, шумнее: рядом работали генераторы, дрожал свет. Мы влетели в помещение узла сборки – столы, пресс-станки, коробки с металлическими полукольцами и ящики с кристаллами едва излучающими свет. На стене – схема производства. Я вдруг ясно увидела: это не «железки». Это то, чем ломают магов.

Фантом уже ставил детонаторы: чётко, быстро, профессионально. Я прикрывала проход, Блэйк замораживал двери, бросая тонкие ледяные «клины» в петли.

– Ты хоть понимаешь, что из-за тебя мы теперь тут как в консервной банке? – прошипел Фантом.

– А ты хоть понимаешь, что если бы ты бегал быстрее, то мы бы уже были в машине? – прошипела я в ответ.

– Я бегаю быстрее. Просто тебя всё время нужно тащить.

– Я не просила!

– Просила. Своим существованием.

– Ещё слово – и я тебя поджарю.

– Ещё одно слово – и я скажу «спасибо». Мне будет приятно.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но Блэйк ударил ладонью по металлическому столу – иней моментально расползся, как предупреждение.

– Хватит. Вы оба мне нужны живыми, – сказал он низко. – Слышите? Живыми.

Снизу донёсся гул – к заводу подкатило подкрепление. Теперь их было больше. И они уже не искали – они знали, где мы.

Дверь на втором уровне держалась на честном слове и на льду Блэйка. Лёд уже не был красивым – не кристаллическим, не «магическим», как на тренировках. Он был рабочим: мутным, с пузырями, с трещинами, похожим на замёрзшую грязную воду. По нему били с той стороны – прикладами, зарядом, чем угодно – и каждый удар отдавался в моих костях.

– Тэсс! Сейчас! – Блэйк вцепился мне в плечо и развернул к окну так резко, что у меня перед глазами поплыл свет.

– Ты со мной? – вырвалось у меня, жалко и отчаянно. – Ты же сказал…

Он не ответил сразу. На секунду задержал взгляд на моём лице – будто хотел запомнить. Потом очень быстро, почти грубо, подтолкнул к проёму.

– Вниз. Немедленно. Я буду через минуту

Я спрыгнула во двор и приземлилась тяжело, на бетон. Колени прострелило, ладони обожгло, но я поднялась мгновенно, вскидывая пистолет вверх, на окно. Фантом прыгнул следом – мягче, собраннее; приземлился на полусогнутые, будто в него встроена пружина. Он тут же метнул взгляд по периметру, оценивая, откуда придёт следующая угроза.

– Давай к забору! – коротко бросил он.

– Блэйк там! – я почти закричала, не узнавая свой голос.

Сверху снова грохнул удар – дверь почти сдалась. Лёд стонал, трескался, и я физически чувствовала, как это стоит брату сил: будто он тянет на руках целый этаж, не давая ему рухнуть на нас.

– Он выйдет, – сказал Фантом, но прозвучало это не как уверенность, а как попытка удержать меня от безумия. – Он должен.

Я шагнула назад, чтобы видеть окно. И в этот момент из пролома двери вылетел первый энергетический заряд – яркий, плотный, с белой сердцевиной. Он летел прямо в проём окна, туда, где Блэйк должен был появиться.

Я среагировала раньше мысли: подняла ладонь – и вода из лужи у стены взметнулась спиралью, как живая. Я вплела в неё электричество, и воздух щёлкнул озоном. Разряд выстрелил – тонкий, злой – и заряд противника отскочил в сторону, расплескав свет по кирпичам.

Отдача ударила мне в грудь. Ноги на секунду стали ватными.

– Ты что творишь?! – Фантом схватил меня за локоть, удерживая.

– Прикрываю! – рявкнула я, вырываясь. – Он сейчас… – я задыхалась пытаясь вырваться.

– Ты сейчас убьёшь нас обоих своей «помощью»! – парень отбил огненным щитом пару вражеских сфер, летящих в нас из проёма.

Я хотела ответить, но в небо над нами поднялся второй удар – огненный шар, огромный, тяжёлый, как ком из расплавленного металла. Он летел во двор по дуге, прямо на нас, и в этом полёте было что-то окончательное: не отпугнуть, не ранить – стереть.

Я не успела поднять щит. Моя вода была далеко, мои искры рассыпались в панике. Фантом отражал очередную вражескую атаку с фланга, он видел новую угрозу сверху и в его движениях четко читалась готовность к рывку, что бы вытолкнуть нас из под атаки. А я просто стояла и смотрела, как смерть становится светом.

Блэйк успел.

Он появился в окне не так, как должен был – не прыжком вниз, не бегом к нам. Он вылетел вперёд, на линию удара, будто сам стал щитом. Вокруг него мгновенно вырос лёд – толстый, многослойный, как панцирь. Он не сиял красотой – он был грубым, тяжёлым, с острыми кромками, созданным не для впечатления, а для того, чтобы выдержать секунду.

Огненный шар ударил в этот панцирь.

Мир взорвался белым и красным. Лёд застонал, треснул – и не просто раскололся, а разлетелся в воздухе сотнями осколков, как стекло покрывая землю и людей внизу градом из острых осколков. Взрывная волна ударила по двору, вдавила меня в землю, вывернула воздух из лёгких. Я услышала звон – будто в ушах разбили колокол.

Когда зрение вернулось, я увидела Блэйка.

Он стоял на одном колене, не падая только силой злости. Одна рука зажимала живот. Сквозь пальцы текла кровь – тёмная, слишком настоящая. По его плечам и груди бежали тонкие порезы от собственных осколков льда. Но он всё ещё держал вторую ладонь поднятой – и из воздуха тянулся новый лёд, уже не панцирь, а стена, которая закрывала нас от окна.

– Блэйк! – у меня сорвался крик. Я рванулась к нему.

Фантом перехватил меня за талию и дёрнул назад так резко, что я чуть не упала.

– Нет! – прорычал он. – НЕ СМЕЙ!

– Отпусти! Он…

– Он делает это, чтобы ты не полезла обратно! – Фантом почти тряс меня, и в его голосе впервые не было иронии – только голая, звериная необходимость. – Посмотри на него!

Я посмотрела.

Блэйк поднял голову. И на секунду всё вокруг – выстрелы, крики, грохот – как будто ушло. Его глаза были ясные, странно спокойные. Не «я сейчас спасу вас и выйду». А «я уже принял решение».

Он коротко вдохнул, и губы у него шевельнулись:

– Бегите.

– Нет… – я шагнула вперёд, но Фантом держал, как капкан.

Блэйк чуть улыбнулся – так, как улыбался мне в детстве, когда я плакала из-за разбитого колена: мол, ничего, выживешь. Потом его взгляд стал жёстким.

– Тэсс! – рявкнул он так, что я вздрогнула. – ДЕТОНАТОРЫ. И УХОДИ.

Это был приказ. Старший брат. Командир. Единственный человек, чьё «уходи» я всегда слушалась.

Я увидела в его руке гранату. Он выдернул чеку без пафоса, будто это обычный предмет, а не последняя точка.

– Тэсс… – сказал он уже тихо, почти одними губами. – Живи.

Он бросил гранату внутрь – в окно, туда, где уже показались бойцы. И одновременно поднял лёд последним рывком, наращивая барьер – не чтобы защитить себя, а чтобы принять на себя удар взрыва и не дать волне и осколкам ударить по двору.

Фантом потащил меня к выходу, к тёмному пролёту между зданиями. Я сопротивлялась, цеплялась ногами, царапала его руки, кричала, но крик тонул в грохоте.

– ОСТАНОВИСЬ! – я вырывалась. – БЛЭЙК!

– Если ты сейчас вернёшься – он умрёт зря! – Фантом рявкнул мне в лицо, и на секунду я увидела, как у него дрожат губы. – Ты хочешь, чтобы он умер зря?!

Я замерла. Это слово – зря – ударило в самое больное.

В этот момент взрыв рванул внутри цеха.

Свет вылетел наружу, как ударная волна. Окно вывернуло, стекло рассыпалось дождём. Лёд в проёме вспыхнул белым, как молния наоборот, и тут же исчез. Земля под ногами качнулась. Где-то заскрипел металл, будто завод стонал.

Я обернулась на бегу и увидела только одно: белый, короткий отблеск инея в чёрном проёме окна – как подпись на последней странице.

Потом нас накрыла пыль. Дым. Шум.

Фантом толкнул меня за угол, к машине, и только там я осознала, что в моих руках кровь. И что это не моя кровь.

Он открыл заднюю дверь, буквально втолкнул меня внутрь, сам прыгнул следом, закрывая собой – привычка, которую он отрицал, но которая сработала сама.

– Дыши, – сказал он резко. – Слышишь? Дыши.

Я вдохнула – и заплакала беззвучно, как будто слёзы тоже боялись быть услышанными.

А где-то позади, в чёрном нутре завода, остался Блэйк – удержавший для нас одну-единственную минуту, которая стоила ему жизни.

Машина рванула так, будто асфальт под ней был горячий. Фары выхватывали из темноты мокрые полосы дороги, и всё вокруг смазывалось в одно длинное, дрожащее пятно – как если бы мир стёрли ладонью, оставив только направление: прочь.

Я сидела на пассажирском и не понимала, куда девать руки. На рукаве темнела чужая кровь. Блэйка. Она уже подсыхала, стягивала ткань, и мне казалось, что если я пошевелюсь, она треснет – как тонкая корка льда – и тогда всё случившееся станет окончательно настоящим.

Фантом вёл молча. Его профиль в свете приборной панели выглядел резким, чужим. Он не курил – хотя обычно, когда нервничал, сигарета у него появлялась как часть тела. Сейчас он только сжимал руль так, что белели костяшки.

Я не плакала. Это было самое страшное: внутри всё кричало, а снаружи – тишина. Я слышала только как работает мотор, как где-то внизу под днищем шипит мокрая грязь, и как у меня самой сбивается дыхание.

– Не смотри назад, – сказал он наконец.

– Я и не смотрю, – ответила я слишком резко. Слова вылетели сами – привычка защищаться зубами, когда уже нечем.

Фантом коротко глянул на меня и снова на дорогу.

– Тебя трясёт.

– Не трясёт, – сказала я, и сразу поняла, что трясёт. Не от холода. От того, что мой мозг всё ещё на заводе, всё ещё видит, как Блэйк на колене держит стену льда и говорит мне «живи».

Фантом помолчал.

– На базу зайдём не с главного входа. Через старый. Если вдруг за нами кто-то… – он не договорил, но я и так знала.

Я кивнула. В горле стоял металлический вкус – смесь адреналина и того, что я слишком долго сжимала зубы.

Мы свернули в район, где фонари давно не работали нормально. Дорога сузилась, дома стали ниже, окна темнее. Фантом выключил фары, и на секунду мир исчез совсем. Я услышала собственное дыхание – громкое, рваное – и поняла, что держусь только потому, что ещё не позволила себе осознать.

Машина остановилась в проёме между складами. Фантом заглушил двигатель, и тишина ударила сильнее любого выстрела.

– Вылезай, – коротко сказал он.

– Ты издеваешься? – я попыталась повернуться, и плечо прострелило болью так, что меня затошнило. – кажется я ранена. – собственный голос казался чужим и сухим до невозможности, звучал как будто со стороны.

– Мы не подъезжаем прямо, – отрезал он. – Если хвост есть – они увидят только пустую машину. Давай. Идти можешь?

Я молча вылезла. Воздух был сырым, холодным. Под ногами хрустел гравий. Я шла, и каждый шаг отдавался в плече, но это было даже полезно – боль не давала провалиться в пустоту.

Фантом открыл багажник, достал два рюкзака. Один протянул мне.

– Не надо, – сказала я автоматически. – Я…

– Возьми, Тэсс, – голос у него стал низким. – Руки должны быть заняты.

Я поняла не сразу, потом дошло: если руки свободны, я начну хвататься за воздух, за стены, за прошлое. Или побегу обратно.

Ремень впился в плечо, я невольно зашипела.

– О, – Фантом бросил на меня быстрый взгляд. – Значит, ты всё-таки живая.

– Иди к чёрту, – прошептала я, но в этом уже не было злости. Только усталость.

Мы шли вдоль забора, где трава лезла сквозь бетон так же упрямо, как в том проёме, где мы оставили машину. Фантом остановился у ржавой калитки, постучал определённым ритмом. Щёлкнул замок. Потом второй. Голос изнутри, недоверчивый:

– Кто?

– Свои, – ответил Фантом.

– Код.

Он назвал цифры и слово. Калитка приоткрылась ровно настолько, чтобы мы протиснулись. Внутри пахло сыростью, дизелем и железом. Лампочка мигала, выхватывая стены и наши тени кусками, как рваный монтаж.

Я шла и думала: вот сейчас откроется дверь – и Блэйк будет там. Эта мысль была нелепой, но она держала меня, как костыль. Я держалась за неё, потому что если отпустить – я развалюсь прямо на этих ступенях.

Когда мы вошли в основной зал штаба, шум разговоров оборвался одним движением – как будто кто-то резко выдернул вилку из розетки. На меня посмотрели сразу все.

Я почувствовала это физически: взгляды ударили в рану, в кровь на рукаве, в мои рыжие волосы, которые теперь казались не дерзостью, а клеймом.

Первой заговорила Лисса, радистка. У неё дрогнул голос:

– Где Блэйк?

Я открыла рот – и не смогла сказать ничего. Ни звука. Я знала, что если произнесу хоть одно слово, то или закричу, или начну врать.

Фантом сделал шаг вперёд. Он говорил, как докладывают после боя: сухо, без лишнего воздуха.

– Цель выполнена. Узел уничтожен. Отход через окно. Потери… – он замолчал на долю секунды, и я увидела, как у него дёрнулась челюсть. – Блэйк не вышел.

Тишина стала ещё гуще. Кто-то резко выдохнул, кто-то ругнулся одними губами. У стены кто-то медленно сел на ящик, будто ноги перестали слушаться.

Рой поднялся со своего места и подошёл ближе, глядя на Фантома так, будто хотел вытащить из него подробности голыми руками.