По ту сторону пробуждения

В голове зазвучали два голоса. Один, материнский, испуганный и живой: «Ты не делала этого. Ты не могла.» Другой, чужой, холодный, как та розетка: «Ты сама. Это твоих рук дело.»

— Нет, — сказала Она вслух, и слёзы наконец потекли — горячие, солёные, бесконечные, сжигающие кожу. Они текли по щекам, падали на куклу, на её обстриженные синие волосы, на вторую голову с кривой улыбкой, стекали по хвосту, смешиваясь с выцветшей краской. — Нет. Я не делала этого.

Девушка опустила взгляд на куклу. На эту искалеченную русалочку, которую кто-то превратил в нечто с двумя лицами. Волосы торчали неровными пеньками — колючими, острыми, как осколки стекла. Вторая голова смотрела в пустоту, и Ей казалось, что эта голова смеётся. Беззвучно, криво, надтреснуто.

— Это просто подарок, — прошептала Она, и голос дрожал, ломался, превращался в шёпот. — Просто кукла. Папа просто приехал ночью, в снег, к прабабушке, и подарил её. Всё. Никаких обещаний. Никакой магии. Я сама держалась за неё, потому что больше не за что было держаться. А потом Я сама убрала её. Потому что решила, что Я уже взрослая. И теперь у неё две головы, и она не знает, куда смотреть. Как Я. Я тоже не знаю, куда смотреть.

Она подняла глаза на мать. Взгляд был мокрым, размытым, но Она смотрела прямо — впервые за много лет. В глаза, в самую глубину, туда, где мать прятала своё бессилие.

— Кто я? — спросила Она. — Я та, кем ты меня сделала? Или та, кем я себя придумала? Или та, кого обкорнали и прикрутили лишнюю голову, чтобы она была удобной для всех?

Мама молчала. Она не знала ответа. В её глазах блеснуло что-то влажное — слёзы? Испуг? Боль? Девушка не знала. Она ничего не знала.

Она снова посмотрела на куклу. Провела пальцем по обстриженным волосам — колючим, неровным, ранящим. Затем по второй голове — по её холодной, чужой, гладкой щеке, которая не чувствовала ничего. Она стояла, прижимая к груди куклу, и слёзы всё текли и текли — по щекам, по шее, по рубашке, оставляя влажные пятна. Пальцы судорожно гладили синие волосы, пытаясь вернуть им длину. Но они оставались короткими. Навсегда.

Девушка медленно сползла по дверце холодильника на пол. Холодная плитка встретила Её ноги, бёдра, спину. Она села, подтянула колени к груди, обхватила их свободной рукой. В одной руке — русалочка с двумя головами. В другой — пустота. Холод. И тишина, которая сгущалась вокруг, становилась плотной, осязаемой, как бетон.

— Я не знаю, кто я, — прошептала Она в тишину. — Я не знаю, кто это сделал. Я не знаю, как жить дальше.

Девушка закрыла глаза. Печь трещала — резко, глухо, как будто внутри неё ещё тлели угли, которые никто не затушил. Холодильник молчал. Но Она слышала, как внутри него что-то капает. Медленно, ритмично, как обратный отсчёт. Кукла смотрела на Неё двумя парами одинаковых глаз. Одна голова — прямо. Другая — в пустоту. Обе — улыбались.

В голове звучало только одно — вопрос, на который не было ответа: Кто из них — я?

Глава 10. Буря.

Маргарита Николаевна стояла над плечом, глядя в монитор. Весь отдел притих — никто не щёлкал мышкой, не перешёптывался, даже дышать старались тише.

— Вот здесь. Опять. Ты вообще смотришь, что печатаешь? Или думаешь, что кто-то другой будет перепроверять твои «мелкие» оплошности?

Голос у неё был ровный, даже мягкий, но от этой мягкости хотелось провалиться сквозь пол. В нём сквозило такое разочарование, будто Она не ошибку в отчёте сделала, а предала Родину.

Каждое слово вонзалось, как игла. Она чувствовала, как краснеют щёки, как предательски теплеет кожа на шее. Ей хотелось провалиться, исчезнуть, стать невидимой. Но Она сидела, вжавшись в стул, и смотрела в одну точку на экране, боясь поднять взгляд.

Она чувствовала спиной взгляды коллег. Кто-то отвёл глаза, кто-то с интересом наблюдал, кто-то делал вид, что увлечён своей работой, но уши наверняка были насторожены. Она знала, что сейчас о Ней думают. «Вечно она ошибается», «неужели так трудно быть внимательнее?», «вот кого взяли, а мы расхлёбывай». И это было хуже любой словесной пощёчины. Она старалась, правда старалась. Но новая работа оказалась сложнее, чем Она предполагала, и уследить за всеми деталями, не допуская ни одной ошибки, было почти невозможно.

— Простите, Маргарита Николаевна, Я исправлю, — услышала Она свой голос, который звучал глухо и виновато. Внутри всё сжалось от собственной беспомощности. Она ненавидела этот момент — когда Её выставляли глупой при всех.

— Исправишь, конечно, — начальница выпрямилась и посмотрела на Неё сверху вниз, хотя они были почти одного роста. — Только вот когда Ты уже начнёшь думать, а не просто исправлять? Это база. База. Для таких вещей даже не надо заканчивать университет.

По кабинету пробежал едва слышный смешок — кто-то не сдержался. От этого звука у Неё внутри всё оборвалось. Она сжала пальцы под столом в кулак, чтобы не дрогнули. Глаза защипало так сильно, что изображение на мониторе поплыло. Она знала: если сейчас откроет рот, чтобы ответить, — сорвётся на комок в горле. А если заплачет при всех, это будет окончательным поражением. Маргарита Николаевна ждала этого. Она видела в её взгляде холодное любопытство: заплачет или нет? Хотела увидеть слёзы. Хотела победить.

— Я поняла, — сказала Она, глядя в клавиатуру, чтобы скрыть заблестевшие глаза. — Всё исправлю.

— Вот и умница, — кивнула начальница и уплыла к своему рабочему месту, оставив после себя шлейф дорогих духов — приторных, как её голос.

Кабинет медленно оживал. Зашелестели бумаги, застучали клавиши. Никто не посмотрел на Неё. Никто не сказал ни слова. Она сидела неподвижно, боясь моргнуть, чтобы слеза не скатилась по щеке. Она не даст им этого. Ни за что.

Она взяла исправленный отчёт и направилась к кабинету начальницы службы. В коридоре Она выдохнула — подальше от чужих глаз, подальше от приторного запаха духов, который до сих пор стоял в носу. Тряхнула головой, пытаясь стряхнуть остатки унижения.

Валентина Георгиевна сидела за большим столом, изучая какие-то бумаги. У неё были мягкие черты лица и внимательные, тёплые глаза. Она подняла взгляд, когда вошла девушка.

— Отчёт, Валентина Георгиевна, — сказала Она, протягивая папку.

Начальница службы приняла документ, бегло пролистала.

— Хорошо, спасибо.

Она уже развернулась, чтобы уйти, когда услышала за спиной тихий голос:

— Подожди. Ты чего такая расстроенная? — Валентина Георгиевна смотрела на Неё с искренней заботой. Глаза у неё были добрые, и от этого вдруг стало ещё труднее сдерживаться. — Что случилось?

Она открыла рот, и голос предательски дрогнул. Она быстро заморгала, чтобы не дать слезам вырваться наружу, но сказала, глядя в пол:

— Я постоянно ошибаюсь. Маргарита Николаевна только что при всех меня отчитала. И... я думаю, что, возможно, не подхожу для этой работы.

Тишина. Валентина Георгиевна внимательно смотрела на Неё.

— Глупости, — сказала она мягко. — Ты работаешь всего ничего. Никто не ожидает, что ты будешь идеальной с первого дня.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, которые Она изо всех сил пыталась удержать.

— Валентина Георгиевна, я... я стараюсь, но всё равно что-то упускаю. Мне кажется, я подвожу всех.

Женщина покачала головой и улыбнулась.

— Послушай меня. Ты вполне справляешься. Для такого короткого срока — более чем. А Маргарита Николаевна... — она чуть заметно вздохнула, — да, она строгая. Но отходчивая. Это у неё характер такой — резкая, но быстро остывает. Не принимай близко к сердцу.

Она хотела что-то возразить, но Валентина Георгиевна мягко перебила:

— Всё будет хорошо. Ты справишься. Просто дай себе время.

Она посмотрела на начальницу службы — и впервые за весь день почувствовала, что её не считают никчемной. Что Её видят.

На прощание Валентина Георгиевна тепло улыбнулась Ей и ободряюще погладила по плечу.

— Иди, работай. Всё наладится.

Она вышла из кабинета с комком в горле, но теперь это был другой комок — не горький, а какой-то светлый. Слёзы всё ещё стояли в глазах, но Она больше не пыталась их прятать. Просто постояла в коридоре, выдохнула, промокнула уголки глаз и направилась к выходу. Ей нужно было на воздух.

Она спустилась вниз, миновала турникеты и толкнула тяжёлую стеклянную дверь офисного здания. И сразу — словно вынырнула из одного мира в другой.

Летний вечер встречал Её тёплым, почти ласковым воздухом. Солнце уже не пекло, а золотисто-медовым светом разливалось по крышам, деревьям и лицам прохожих. Небо было чистым, только у самого горизонта виднелась тонкая дымка — то ли лёгкая облачность, то ли испарения от нагретого за день асфальта. Запахи лета кружили голову: прогретая трава, чуть горьковатая пыль, где-то далеко — сладковатый аромат цветущего жасмина.

Рабочий день закончился, и улица жила своей безмятежной вечерней жизнью. Мимо проходили люди — кто с сумками из продуктового, кто с собаками на поводках, кто просто гулял, наслаждаясь долгожданной прохладой после душного офиса. Пробежал мальчишка с мячом, обогнув Её по широкой дуге.

Пожилая пара медленно брела под руку, о чём-то негромко переговариваясь, и мужчина бережно придерживал спутницу за локоть. Девушка в наушниках шла, полуприкрыв глаза, и улыбалась чему-то своему, внутреннему. Все они были такими спокойными, такими далёкими от Её тревог, и это почему-то успокаивало.

Она остановилась на секунду, подставив лицо тёплому ветру. Вдохнула глубоко. Выдохнула.

Идти домой не хотелось. Дома было тихо и пусто, а там мысли начинали крутиться в бесконечном хороводе. Ей нужно было побыть здесь, среди этого золотого вечера, среди незнакомых безмятежных лиц.

Она свернула в сторону набережной. Ноги сами понесли Её к морю — туда, где воздух становился влажнее и свежее, где горизонт раздвигал границы, а ветер уносил мысли прочь.

Деревья вдоль аллеи отбрасывали длинные, причудливо изогнутые тени. Ветви лёгко покачивались, и листья шелестели так успокаивающе, что Она замедлила шаг. Где-то заливалась птица, вторя другой, и их перекличка вплеталась в общий гул города, приглушённый и далёкий. В воздухе витал едва уловимый запах соли и йода — море было уже близко.

Она вышла на широкую набережную и замерла.

Вода в этот час казалась не синей, а перламутровой — в ней отражались золотые и розовые полосы заката. Волны лениво накатывали на песок, оставляя тонкую пену, и с тихим шелестом отступали обратно. Вдалеке на горизонте, там, где небо смыкалось с морем, свет переливался всеми оттенками оранжевого и лилового, словно какой-то невидимый художник смешал краски на гигантской палитре.

Она постояла, глядя на эту красоту, и в груди стало чуть легче. Мысли перестали быть такими острыми. Она сделала шаг, второй — и пошла вдоль набережной, туда, где в море врезался массивный городской пирс. Он поднимался над водой высоко и гордо — широкий, надёжный, из серого камня и бетона, с чугунными перилами, отполированными временем и тысячами ладоней. Днём там всегда было многолюдно: туристы щёлкали затворами камер, влюблённые назначали встречи, дети бегали между взрослыми, размахивая воздушными шарами. Но сейчас, к вечеру, народу почти не осталось. Только несколько человек у самого края, где обзор открывался на весь залив. Кто-то наводил телефон на горизонт, кто-то просто стоял, облокотившись на перила, глядя вдаль.

Она ступила на широкую площадку пирса. Под ногами был чуть шершавый бетон, ещё хранящий дневное тепло. Отсюда, с высоты, море открывалось по-настоящему — бескрайнее, дышащее, живое. Ветер здесь был сильнее, свободнее, он взбивал пряди волос и трепал края лёгкого платья.

Она подошла к перилам, взялась руками за тёплый, нагретый за день чугун и посмотрела на горизонт. Где-то там, на линии, где небо встречалось с водой, медленно угасал закат, переливаясь от густого оранжевого к нежному сиреневому.

— Ну что же ты, — прошептала Она себе под нос, — справишься ведь. Справишься.

Мимо прошла пара — парень обнимал девушку за плечи, она смеялась чему-то, откинув голову назад. Две подруги фотографировались на фоне моря, поправляя волосы и строя смешные гримасы. Кто-то с ребёнком за руку неторопливо направлялся к выходу с пирса. Всё было так мирно, так обычно, так по-летнему безмятежно.

В этот момент лёгкий бриз переменился. Ветер дёрнулся, будто встревоженный, и по воде побежали короткие, нервные волны. Небо на горизонте, только что такое золотистое и спокойное, начало темнеть — слишком быстро, слишком резко для обычного заката. Где-то вдалеке мелькнула бледная вспышка, и через секунду донёсся глухой, едва слышный гром.

Она нахмурилась, вглядываясь вдаль, где море и небо вдруг перестали быть разделёнными линией горизонта. Там, в нескольких километрах от берега, что-то творилось. Тёмный столб поднимался из воды, закручиваясь в спираль, и тянулся вверх, к стремительно темнеющим тучам. Водоворот. Смерч. Он рос на глазах, становясь плотнее, темнее, страшнее. Вода у основания вздымалась, как живая, и с ревом уходила в небо. Сердце пропустило удар. Она вцепилась в перила, не веря своим глазам.

Первый крик сорвался с чьих-то губ — резкий, испуганный, как удар хлыста. Его подхватил другой, потом третий, и через мгновение безмятежный вечерний пирс превратился в поле паники.

Смерч рос на глазах. То, что секунду назад казалось далёким водяным столбом, теперь разрасталось, наливаясь чёрной, свинцовой мощью. Он двигался к берегу — неумолимо, стремительно, как живой хищник, почуявший добычу. Вода у его основания бешено вращалась, вскипала, взлетала вверх тугими жгутами, переплетаясь с песком, камнями, обломками. Нижняя часть смерча была тёмно-серой, почти чёрной, а выше, где он соединялся с тучами, переливалась жутковатым фиолетовым оттенком, будто небо и море вступили в смертельную схватку, породив это чудовище.

Ветер, ещё минуту назад ласковый и тёплый, вдруг взбесился. Он завыл, ударил в лицо, сбивая дыхание, хлестая по щекам песчинками, которые теперь превратились в мелкую дробь. Пирс содрогнулся. Чугунные перила завибрировали под пальцами, и Она отшатнулась, чувствуя, как дрожь передаётся всему телу.

Люди бросились бежать. Кто-то отчаянно кричал, кто-то плакал, кто-то просто бежал, не разбирая дороги, хватая за руки тех, кто застыл в оцепенении. Мать с ребёнком на руках метнулась мимо Неё, едва не сбив с ног. Две девушки, только что беззаботно фотографировавшиеся, теперь с визгом мчались к выходу с пирса, оставив на бетоне забытую сумку. Пожилая пара пыталась двигаться быстро, но старчески медленно, и женщина то и дело оглядывалась на приближающуюся стену ветра.

И тогда смерч достал первых. Мужчина в синей рубашке споткнулся о собственные ноги, упал — и в следующее мгновение на него обрушилась бетонная глыба, отколотая от пирса. Тяжело, глухо, безвозвратно. Больше он не шевелился. Только алая струйка, тонкая и неровная, поползла по серому бетону, смешиваясь с водой, которую швыряло на пирс. Его жена, стоявшая рядом, закричала — дико, нечеловечески, протяжно — и ветер подхватил её крик, разорвал на части и унёс в чёрную воронку вместе с её телом, которое исчезло через секунду. Только её руки мелькнули в воздухе, безжизненные, бессильные, и всё.

Смерч приближался. Он уже не был чёрной точкой на горизонте — он занял половину неба, неся с собой грохот, который заглушал крики. Море под ним ходило ходуном, волны вздымались и падали, разбиваясь о пирс с такой силой, что брызги долетали до самого верха, холодные, солёные и обжигающие.

Удар стихии обрушился на набережную. Она краем глаза увидела, как огромный рекламный щит у входа на пирс взлетел в воздух, перекрутился и исчез в чёрной воронке. Следом полетели лёгкие торговые палатки, урны, обломки деревянных скамеек. Воздух наполнился свистом, грохотом, треском — звуками, которые невозможно было описать, которые врезались в уши и оставались там, навсегда.

— Помогите! Кто-нибудь! — кричала девушка, которую ветер тащил к краю. Она цеплялась за остатки перил, но пальцы соскальзывали, ногти скребли по чугуну, оставляя кровавые полосы. Она видела, как её подругу, стоявшую рядом секунду назад, вырвало из рук. Та взлетела в воздух и врезалась в бетонный столб — раздался глухой удар. Девушка перестала кричать. Просто замолчала, повиснув на перилах безжизненной тряпкой.

Пирс содрогнулся. Сначала мелко, едва заметно, а потом — сильно, по-настоящему. Под ногами заходил бетон, и Она услышала низкий, протяжный гул — словно каменное чудовище издало последний предсмертный стон. По поверхности пирса побежала трещина. Тонкая, но стремительно расширяющаяся, она рассекала бетон, как нож масло. В следующий миг кусок перил с грохотом отлетел в сторону и рухнул в бушующее море, увлекая за собой осколки чугунных столбов. С ним исчезли и двое парней, которые стояли слишком близко. Они даже не успели закричать — просто провалились в пустоту, и волны сомкнулись над ними.

Она вскрикнула и отступила назад, но сразу поняла: бежать к берегу поздно. Путь отрезали обломки, которые сносил ветер, и толпа, превратившаяся в беспорядочную, обезумевшую массу. Она увидела, как мужчину сбило с ног летящей доской, и он исчез под ногами бегущих. Кто-то пытался ему помочь, но их уносило волной паники.

Воздух был полон смерти. Запах крови смешивался с солью и страхом. Кто-то лежал неподвижно, раскинув руки, кто-то продолжал шевелиться, пытаясь встать, но сил уже не было. Крики становились всё тише — и это было страшнее всего, потому что тишина означала конец.

И в этот момент среди этого хаоса Она заметила девочку. Совсем маленькую, лет пяти-шести, в ярко-жёлтом платьице. Она стояла у самого края пирса, там, где перил уже не было — их снесло вместе с куском бетона. Девочка смотрела на вздыбившееся море широко раскрытыми глазами, беззвучно открывая и закрывая рот. Она не плакала, не звала — просто застыла в ужасе, и её тонкие ручки, такие беззащитные на фоне бушующей стихии, были беспомощно разведены в стороны. Рядом никого не было. Родители исчезли — унесённые ветром или раздавленные обломками, Она не знала, но жёлтое платьице стояло на краю одно, и время вокруг Неё замедлилось.

Смерч уже почти достиг берега. Его край задел пирс, и тот содрогнулся с новой силой. Бетон крошился, как сухое печенье, куски откалывались и падали в воду, поднимая фонтаны брызг. Ещё мгновение — и весь пирс рухнет.

Но Она видела только жёлтое пятно у самого обрыва. Девочка стояла на краю. Ещё шаг — или падающий кусок бетона — и её смоет волной.

— Стой! — закричала Она, но голос утонул в реве ветра.

Она бросилась вперёд, не думая, не понимая, как это возможно. Ветер толкал в спину, сбивал с ног, но Она бежала. Бежала к жёлтому платьицу, которое качалось на краю, как маленький флаг, брошенный судьбой.

Она бежала, не слыша собственного дыхания. Ветер хлестал по лицу, но Она пробивалась вперёд, перепрыгивая через трещины, огибая обломки, падая и поднимаясь снова. Мир сузился до одного-единственного жёлтого пятна на краю чёрного неба.

— Детка! — закричала Она, подбегая. — Отойди от края!

Но было поздно. Пирс содрогнулся с новой силой — и кусок бетона, на котором стояла девочка, с треском откололся и рухнул вниз, увлекая за собой маленькое жёлтое платьице.

— Нет! — вырвалось из Её груди.

Она рванулась вперёд, падая на живот, скользя по крошащемуся краю, и в последнее мгновение Её пальцы сомкнулись на тонком запястье. Девочка повисла над бушующим морем, болтая ногами в воздухе. Её другая рука судорожно цеплялась за пальцы спасительницы, но хватка была слабой — детские ладошки скользили.

— Держись! — крикнула Она, чувствуя, как тяжесть ребёнка тянет Её вниз. — Держись, слышишь?!

Ветер выл, хлестал по лицу, пытался оторвать Её от края. Пирс дрожал, крошился, и под грудью, там, где Она лежала, бетон трескался, расходясь тонкими змеиными линиями. Ещё немного — и край обрушится вместе с Ней.

Она вцепилась в запястье девочки обеими руками. Мышцы горели огнём, плечи выли от напряжения, но Она не отпускала. Девочка смотрела на Неё снизу вверх — огромные карие глаза, полные ужаса, слёзы, смешанные с солёными брызгами, стекали по щекам.

— Я боюсь! — всхлипнула девочка.

— Я тебя не брошу, — прохрипела Она. — Слышишь? Я тебя не брошу.

Она подтянулась, почти не чувствуя рук, только жжение в суставах и отчаяние, которое придавало сил. Медленно, сантиметр за сантиметром, Она тащила девочку вверх. Камни осыпались под локтями, края бетона царапали кожу, но Она тянула. Тянула, пока не почувствовала, что девочка ухватилась свободной рукой за край пирса, потом подтянулась сама — маленькие ножки застучали по бетону.

Она выдохнула, на мгновение позволив себе закрыть глаза. Девочка была на пирсе. Живая. Спасённая.

Но пирс снова содрогнулся — сильнее, чем прежде.

— Беги! — закричала Она, поднимаясь на ноги и подталкивая девочку к берегу. — Беги, не оглядывайся!

Девочка побежала. Маленькое жёлтое платьице мелькало среди обломков, среди трещин, разбегающихся по бетону, как паутина. Она бежала, спотыкаясь, падая, поднималась снова — но бежала. К берегу. К жизни.

Она смотрела Ей вслед, и в груди росло что-то лёгкое, почти теплое. Она сделала это. Она успела.

В этот момент Она услышала звук — низкий, тягучий, утробный. Звук, с которым ломается камень. Земля под ногами ушла.

Она не побежала. У Неё не было сил. Или, может быть, Она просто знала, что не успеет.

Пирс рухнул.

Она почувствовала, как бетон уходит из-под ног, как тело проваливается в пустоту. Её руки взметнулись вверх, пытаясь ухватиться за край, но пальцы соскользнули по мокрому, крошащемуся бетону. Над головой, на самом краю, Она успела увидеть силуэт девочки, которая обернулась. Маленькое жёлтое платьице, лицо, искажённое криком. Девочка тянула к Ней руки, но было поздно.

Она летела вниз, в чёрную, кипящую воду.

Море рванулось навстречу, холодное, тяжёлое, беспощадное. Оно ударило Её, выбивая дыхание, заполняя лёгкие солёной мглой. И наступила тишина. Ни криков, ни ветра, ни треска. Только вода, давящая на грудь, и медленное, бесконечное падение в темноту.

Она попыталась вырваться. Руки, ноги — всё двигалось, как в замедленной съёмке. Лёгкие горели, требовали воздуха, но вокруг была только вода. Сознание меркло, расплывалось, ускользало. Над головой, где-то далеко, всё ещё ревел смерч. Но Она Его больше не слышала.

Она смотрела вверх, туда, где сквозь толщу воды пробивался мутный, серый свет — последнее, что Она видела. И в этом свете, на самом краю пирса, мелькнуло маленькое жёлтое пятно. Девочка стояла на коленях, глядя вниз, и Её руки всё ещё были протянуты в пустоту.

— Беги... — прошептала Она одними губами, и вода заполнила рот.

Свет угасал. Она закрыла глаза.