По ту сторону пробуждения

— Нет, — сказала Она тогда. Твёрже, чем хотела. — Не сегодня.

Он не спорил. Он стоял, смотрел на Неё, и в его глазах было то, что Она ненавидела больше всего — растерянность. Будто он не понимал, почему Её мир сужается до стен этой квартиры. Будто он не видел того, что видела Она каждый день в зеркале.

— Хорошо, — сказал он. Тихо. Спокойно. Слишком спокойно.

И вышел. Один.

Он вернулся через час с пакетом продуктов и котом под мышкой. Кот был мокрый, грязный и смотрел на Неё так, будто знал Её всю жизнь.

— Нашёл у подъезда, — сказал парень, ставя пакет на пол. — Сидел и мяукал. Я решил, что ты обрадуешься.

Она тогда ничего не сказала. Просто взяла кота, отнесла в ванную, вытерла полотенцем. Кот дался в руки без сопротивления, будто знал, что здесь безопасно.

Сейчас, глядя на него на подоконнике, Она думала: «Зачем ты привёл его? Чтобы он смотрел на меня так же, как смотрят все?»

— Я не говорила, что ты не слышишь, — поправила Она, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое. — Я сказала, что ты не понимаешь.

Он усмехнулся. Не зло, скорее устало. Так смеются люди, которые уже сто раз доказывали обратное и устали доказывать снова. Он провёл рукой по волосам, и в этом жесте было отчаяние.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Это совсем разное.

Ей хотелось крикнуть: «Ты не знаешь, каково это – выходить из дома и чувствовать, как сотни глаз впиваются в твою кожу. Как на остановке люди перешёптываются. Как в кафе официантка смотрит на твой заказ с едва заметной усмешкой. Как в магазине продавщица окидывает тебя взглядом и видит только одно – лишнее. Всё, что в тебе есть лишнее!» Но слова не шли. Они застревали где-то между гневом и бессилием.

Она знала, что он не понимает. Он никогда не понимал, почему Она не хочет выходить. Он видел Её другой — той, которую никто не видел. Дома, без косметики, в старом свитере, с мокрыми после душа волосами. Он говорил Ей, что Она красивая…и Она верила ему. Здесь, в этой комнате. Но стоило открыть дверь, и мир говорил иначе.

Она окинула взглядом комнату: рыжие волосы парня, рыжий кот, рыжий свет — настольная лампа на подоконнике горела тёплым янтарём, слишком много рыжего, будто мир пытался согреть их заранее, наперёд. За окном дождь уже не стучал — он хлестал с такой силой, что стекло вибрировало. Ураганный ветер гнал тучи, и они неслись по небу, как стая испуганных зверей. Ветки тополя металлически скребли по стене — шипящий, нервозный звук. Капли били в стекло, и с каждым ударом казалось, что стекло может не выдержать.

— Я не понимаю, — сказал он тихо. Почти шёпотом. — Почему ты не хочешь выходить? Я люблю тебя. Мне не важно, где мы. В парке, в кафе, у реки. Просто быть с тобой. Или ты не хочешь быть со мной?

Она сжала кружку так, что побелели костяшки. Каждое его слово было ударом. Потому что он говорил о любви, а Она слышала: «Ты не хочешь быть со мной на людях. Ты стыдишься меня». И хотя он никогда такого не говорил, Она слышала это. Она всегда это слышала. В каждой его фразе, в каждом приглашении, в каждом взгляде, когда Она снова говорила "нет" и понимала, что когда-нибудь он просто перестанет пытаться.

Кот на подоконнике поднялся, сел, глядя на Неё в упор. В его взгляде — жёлтом, немигающем — не было осуждения. Только ожидание. Будто он ждал, когда Она скажет то, что должна была сказать давно.

— Дело не в тебе, — выдавила Она. — Дело во мне.

Он молчал и это молчание было тяжелее любых слов. Он смотрел на Неё, и Она видела, как в его глазах что-то меняется. Не злость. Не разочарование. Боль. Она видела боль, и это было хуже всего. Потому что Она причиняла ему боль своим молчанием, но не могла остановиться. Не могла сказать ему правду. Потому что правда была слишком болезненной.

— Ладно, — сказал он. И в этом "ладно" было согласие отступить. Снова. Как всегда.

За окном что-то изменилось. Сначала Она не поняла — просто заметила, что стук капель стал другим. Более твёрдым. Более тяжёлым. Она повернула голову и замерла.

Дождь не стекал по стеклу. Капли ударялись и застывали. Каждая следующая падала на предыдущую, и та превращалась в корку льда. Стекло покрывалось прозрачной плёнкой, и сквозь неё уже невозможно было разглядеть улицу. Она подошла ближе, прижала ладонь к стеклу — холод пронзил кожу, будто стекла не было вовсе.

Кот спрыгнул с подоконника, подошёл к Её ногам, но не потёрся. Сел, глядя вверх. На Неё. На леденеющее стекло.

— Что это? — спросила Она вслух, не надеясь на ответ.

Он подошёл сзади, встал рядом. Она чувствовала его тепло, но оно казалось далёким. Как будто между ними уже выросла непреодолимая стена.

— Господи... — выдохнул он.

За окном мир превращался в хрусталь. Капли, стекавшие по проводам, застывали на месте, превращаясь в сосульки, которые росли с каждой секундой, удлинялись, тяжелели. Они свисали с проводов, как стеклянные пальцы, тянущиеся к земле. Ветки тополя обледенели — ветер больше не мог их качнуть. Они застыли в неестественных позах. Лужи на асфальте превратились в ледяные зеркала, в которых отражалось только небо — серое, тяжёлое, нависающее. Тучи застыли. Дождь превратился в град — твёрдые белые шарики стучали по льду, отскакивали и застывали на месте.

— Мы заперты, — сказала Она.

Это был не вопрос. Она смотрела, как сосульки растут, закрывая окно. Как мир за стеклом становится неподвижным. В этом было что-то правильное. Будто мир снаружи наконец-то остановился. Перестал смотреть. Перестал шептаться.

— Надо позвонить кому-то, — сказал он, доставая телефон. — Диспетчеру. МЧС. Кому-нибудь.

Она молчала. Она смотрела на лёд и думала: «Хорошо. Пусть всё замёрзнет. Пусть никто не войдёт, и никто не выйдет».

Он попытался набрать номер, но трубка молчала. Он сбросил, набрал снова. Ничего. Только короткие гудки, обрывающиеся на первой секунде.

— Никто не отвечает, — сказал он, убирая телефон. — Связи нет. Это какой-то апокалипсис.

Она усмехнулась. Тихо, горько.

— Или просто погода, — сказала Она.

Он посмотрел на Неё. В его глазах была растерянность. Она знала, что он ждёт от Неё слов, объяснений, утешения, но продолжала молчать.

Капли на проводах застыли окончательно. Сосульки висели, как стеклянные слёзы, и в них отражался серый свет застывшего неба. В комнате было тихо. Только кот иногда переступал с лапы на лапу, разворачиваясь к окну.

Она сделала шаг вперёд. Прямо к заледеневшему стеклу. Дышать стало трудно — не от холода, а от того, что Она видела. Лёд покрывал окно неровным слоем, и сквозь него пробивался мутный, рассеянный свет. Но не это привлекло Её внимание.

Она увидела себя. Отражение в ледяном стекле было искажённым — лёд играл с поверхностью, создавая выпуклости и впадины, и лицо, которое Она увидела, не было Её лицом. Оно было шире. Полнее. Щёки расплывались в стороны, подбородок исчезал в тени, шея сливалась с плечами. Глаза — Её глаза — смотрели из чужого лица. Лица, которое Она носила каждый день. Лица, которое Она видела в каждом зеркале, в каждой витрине, в каждой отражённой поверхности. В этом отражении Она была уродливой.

Она смотрела и не могла отвести взгляд. Лёд превратил Её в карикатуру на саму себя, и в этом было что-то страшное. Но ещё страшнее было то, что отражение казалось правильным. Потому что именно так Она представляла себя всё время. Именно так Она видела себя, когда просыпалась утром и смотрела в зеркало. Когда проходила мимо витрин и отворачивалась. Когда люди смотрели на Неё и Она знала, что они видят именно это.

Она провела пальцем по стеклу, и наледь под пальцем на мгновение растаяла, оставив мутную дорожку. Отражение дрогнуло, расплылось и снова собралось в прежнюю форму. Уродливую. Чужую. Правильную.

— Что ты там видишь? — спросил он с дивана.

Она не обернулась. Не могла. Если Она обернётся, он увидит Её лицо, и оно будет точно таким же, как в отражении. И тогда он тоже увидит правду.

— Ничего, — сказала Она. — Просто лёд.

Она знала, что парень встал. Слышала, как скрипнул диван, как шаги приблизились. Он подошёл и встал рядом с Ней, почти касаясь плечом. Она почувствовала его тепло, но отражение в стекле оставалось холодным. Он смотрел на ледяной мир, и в его глазах было изумление. Он видел хаос, апокалипсис, что-то невероятное. Он не видел Её. Не видел того, что видела Она.

— Как же это красиво, — тихо сказал он. — Холодно, жутко, но красиво.

Она смотрела на своё искажённое лицо в стекле. На расплывшиеся щёки, на двойной подбородок, на глаза, которые казались маленькими и испуганными. На Её настоящую.

— Да, — сказала Она. — Красиво…

Он повернулся к Ней, и Она почувствовала его взгляд. Не на Её лицо — она знала это чувство, когда кто-то смотрит на Неё, на всё, что Она скрывала. Но он смотрел по-другому. Он смотрел в Её глаза, а не на отражение. Он видел Её, а не ту, что застыла в стекле.

— Ты дрожишь, — сказал он. — Иди сюда.

Он протянул руку, и Она посмотрела на неё. Пальцы были тёплыми. Она взяла их, и её ладонь утонула в его. Он потянул Её к себе, и Она позволила. Позволила себе быть рядом, хотя в стекле осталось Её искажённое лицо. Она не обернулась. Не хотела смотреть больше. Знала, что он не видит того, что видит Она. Но это не делало Её страх меньше.

Кот открыл глаза, посмотрел на них, зевнул и снова закрыл глаза. Тёплый, умиротворённый… И в этом было что-то важное. Будто кот знал, что лёд растает. Когда-нибудь. Может быть, не сейчас, но обязательно растает. Когда Она научится смотреть на себя по-другому. Не через отражение.

Она прижалась к любимому, закрыла глаза. Снаружи мороз набирал обороты. Она слышала, как сосульки тяжелели, как где-то треснула ветка под тяжестью льда. Где-то далеко, за стенами дома, мир замирал окончательно. Она думала о том, что, может быть, этот лёд не растает никогда. Может быть, он здесь навсегда. Как и её страх. Как и её молчание.

Она не сказала ему правду, не могла. Слова застревали в горле, превращаясь в ледяной ком, который Она глотала годами. Она хотела сказать: «Я боюсь выходить. Я боюсь, что люди смотрят на меня и смеются. Я боюсь, что ты увидишь меня такой, какой я вижу себя, и разлюбишь». Но вместо этого Она молчала.

Он обнял Её крепче, и Она чувствовала, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно. Он не знал. Он никогда не узнает, если Она не скажет. Но Она молчала, потому что слова были тяжелее льда.

— Давай просто посидим, — сказала Она наконец. — Ничего не делай. Просто посиди рядом.

Он кивнул, сел на диван, вытянув ноги. Она села рядом, но оставила между ними расстояние. Кот запрыгнул между ними, свернулся клубком и закрыл глаза.

Она смотрела на застывший мир за окном. На сосульки, которые висели на деревьях как стеклянные серьги. На провода, обвисшие под тяжестью льда. На ветки тополя, застывшие в неестественных позах. Мир снаружи остановился. Внутри — тоже.

Только кот дышал — ровно, спокойно, и в этом дыхании было что-то, чего не было ни у Неё, ни у него. Принятие.

Она повернула голову и посмотрела на парня. Он смотрел в окно, и в его глазах отражался ледяной мир. Рыжие волосы, тёплый свет лампы, профиль, который Она любила. Она любила его. И ненавидела себя за то, что не могла быть с ним на людях. За то, что её страх был сильнее любви.

Кот мурлыкал. Где-то за окном треснул лёд. Снаружи — тишина. Внутри — тоже.

Она знала, что это не конец. Что лёд растает. Что утро наступит. Что однажды Она скажет ему правду. Но не сегодня.

Глава 12. Грань.

Они шли по дороге, которая тонула в чернильной тьме. Ни фонарей, ни огней в окнах, ни луны. Только плотная, осязаемая темнота, которая обволакивала кожу, забиралась под одежду, оседала на языке горьковатым привкусом сырой земли и прелых листьев. Дорога была старой, разбитой — гравий хрустел под подошвами, мелкие камни впивались в подмётки, и каждый шаг отдавался в позвоночнике глухой вибрацией. Где-то вдалеке ухал филин, и тишина была такой густой, что каждый звук казался выстрелом.

Рядом шёл Кирилл. Она чувствовала тепло его ладони, сжимавшей Её пальцы, — единственный источник жизни в этом ледяном мире. Он был рядом. Всегда. Она знала это так же уверенно, как знала, что ночь не кончится, пока они не доберутся до дома.

— Скоро придём, — сказал он, и голос звучал глухо, будто из-под воды, но в нём было спокойствие, которым Она могла дышать.

Она кивнула, сжала его руку крепче. Пальцы его были холодными, сухими, и Она держалась за него, как за якорь. Где-то в груди зарождалось знакомое беспокойство — оно поднималось из живота, сжимало диафрагму, но присутствие Кирилла приглушало его, превращая в фоновый шум.

Вдалеке, на самом краю горизонта, замаячил свет. Сначала Ей показалось, что это просто игра воображения — галлюцинация, рождённая темнотой и усталостью. Но свет становился ярче. Он был не жёлтым, не белым — сине-голубым, холодным, пульсирующим, как сердцебиение.

— Что это? — прошептала Она, останавливаясь.

Кирилл тоже замер. Его рука напряглась, пальцы сжались сильнее, почти до боли.

— Не знаю, — ответил он тихо. — Но мне это не нравится. Бежим.

Свет приближался. Медленно, но неумолимо. Он плыл над дорогой, не касаясь земли, и оставлял за собой дрожащий след — как будто воздух плавился. Она различала его форму — шар. Идеально круглый, сияющий, живой.

Шаровая молния.

Она слышала о ней — читала, видела в документальных фильмах. Но это было совсем другое. Она чувствовала, как шар вибрирует, как он намагничивает воздух, как волосы на голове начинают подниматься от статического электричества. Во рту появился металлический привкус, как будто Она лизнула батарейку. Кожа покрылась мурашками, и Она вдруг остро осознала, что они совершенно одни в этой безлюдной тьме, и никто не придёт на помощь.

— Бежим! — крикнул Кирилл, и они рванули с места.

Гравий летел из-под ног, сердце колотилось в горле, лёгкие горели от холодного воздуха. Темнота вокруг сгустилась, превратилась в туннель, и они бежали по этому туннелю, а за спиной нарастал гул — низкий, гудящий, как трансформаторная будка перед взрывом. Она обернулась.

Шар догонял. Его сине-голубой свет освещал дорогу, выхватывая из тьмы придорожные кусты, сухие ветки, ржавые ограды. В этом свете всё казалось мёртвым, безжизненным, как будто шар высасывал цвет из мира. Он летел прямо на них, и Она видела, как в его глубине что-то переливалось, текло.

Кирилл споткнулся. Она увидела это краем глаза — как его нога подвернулась, как он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и рухнул на колени, выпустив Её руку. Шар настиг его мгновенно. Она закричала — беззвучно, потому что звук застрял в груди, превратился в судорогу. Она рванула назад, к нему, но было поздно. Шар коснулся его плеча.

Вспышка. Белая, ослепительная, на мгновение превратившая ночь в день. Она закрыла глаза, прикрыла лицо руками, упала на землю, вдавливаясь в холодный гравий. Ждала взрыва, боли, конца.

Ничего не произошло.

Она подняла голову. Кирилл сидел на дороге, потирая плечо, и смотрел на шар с недоумением. Он был цел. Не обожжён, не ранен. Только немного оглушён. Его глаза были широко раскрыты, дыхание сбивалось.

— Ты как? — выдохнула Она, подползая к нему.

— Нормально, — он помотал головой, пытаясь прийти в себя. — Он меня не задел.

Но шар изменился. Он больше не был сине-голубым. Теперь он стал больше и горел оранжево-красным, как расплавленное железо, как сердце вулкана. Он крутился быстрее и быстрее, и гул стал выше, пронзительнее, как будто он злился. Воздух вокруг завибрировал, запахло озоном и палёной резиной.

— Он идёт за тобой, — сказал Кирилл, поднимаясь на ноги и протягивая Ей руку.

Она схватила его ладонь, и они снова побежали — теперь уже вдвоём, плечом к плечу, сжимая пальцы так сильно, что кости хрустели. Шар с рёвом ринулся за ними, и жар стал невыносимым — он обжигал спину, плавил воздух, превращал ночь в огненное горнило.

— Дом! — крикнул Кирилл, указывая вперёд. — Вон он!

Она увидела дом родителей: двухэтажный, с тёмными окнами, с облупившимся крыльцом. Он стоял в конце дороги, и его силуэт вырисовывался на фоне чёрного неба, как вырезанный из бумаги. Знакомый, родной, но сейчас он выглядел чужим и пугающим.

Они добежали до калитки. Кирилл рванул её, железная ручка обожгла ладонь холодом металла, но он не отпустил. Они влетели во двор, не чувствуя под собой земли, не ощущая воздуха. Дверь дома была приоткрыта — узкая полоска света, тёплая, жёлтая. Кирилл толкнул дверь, впустил Её внутрь. Она перешагнула порог, и в тот же миг он обернулся, чтобы захлопнуть дверь. Но было поздно…

Оранжево-красный свет залил прихожую, ослепил, обжёг глаза. Сгусток влетел в проём вслед за ними — не касаясь косяков, не задевая стен, как будто он был не материальным, а сотканным из самого воздуха. Он пронёсся над головой Кирилла, над Её головой, и замер в центре комнаты, раскручиваясь с глухим, тягучим гулом.

Дверь осталась открытой. В проёме чернела ночь, и оттуда вползал холод, смешиваясь с жаром, исходящим от шара.

Она вжалась спиной в стену, чувствуя, как дрожат колени. Кирилл замер рядом. Шар висел в воздухе. Он дышал. Казалось, он смотрит.

Воздух стал плотным, вязким, как вода. Каждое движение давалось с трудом — плечи налились свинцом, горло сжала невидимая рука. Она хотела крикнуть, но звук застрял в груди.

— Только не двигайся, — прошептал Кирилл.

Шар качнулся. Медленно, плавно, как маятник, и замер.

— Ванная! — крикнула Она, и голос сорвался, превратился в хрип. — Нужно отвести её в ванную!

Она не знала, откуда пришла эта мысль. Просто вспыхнула в голове — как искра, подарившая единственный шанс. Кирилл не успел ответить — Она уже рванула вперёд, в тёмный коридор, и шар сорвался с места, ринулся за Ней, оставляя за собой дрожащий оранжевый шлейф.

Она бежала по коридору, не видя стен, не чувствуя пола, только этот жар за спиной, который становился всё невыносимее. Где-то справа мелькнула дверь — Она толкнула её плечом, влетела в ванную, и в ту же секунду поняла, что заманила тьму в ловушку.

Маленькая комнатка с кафельными стенами, старый умывальник, зеркало над ним, ванна на ножках. Света здесь не было, но оранжевое свечение заливало всё, окрашивая плитку в кроваво-красный, а белые стены — в розовый, словно внутренности живого существа.

Шар влетел следом и замер у порога. Он вибрировал быстрее, чаще, и Она чувствовала, как воздух раскаляется, как кафель начинает дрожать, как вода в кране бурлит сама по себе.

Она отступала назад, пока не упёрлась спиной в ванну. Холодный чугун впился в поясницу. Она смотрела на шар и не могла дышать.

— Тебе нужна Я? — прошептала Она. — Я здесь.

Шар рванул вперёд. Время растянулось, превратилось в резиновую ленту. Она видела, как он приближается, видела, как его оранжевая поверхность становится огненным кольцом с тьмой внутри, похожей на чёрную дыру в космосе. Она зажмурилась, когда шар коснулся Её — сначала руки, потом плеча, потом груди.

Боль была не физической. Она была внутри. Как будто кто-то вырвал из Её души тёмный комок и сжал его. Она закричала — и в этом крике было всё: страх, ярость, отчаяние, тоска. В ушах зазвенело, перед глазами вспыхнули белые круги.

Собрав остатки сознания, Она рухнула на колени, метнулась вбок, выскользнула из- под шара, проползла по скользкому кафелю мимо его пульсирующей массы и вылетела за дверь. Кирилл уже ждал — он схватил Её за руку, рывком поднял на ноги, захлопнул дверь ванной и привалился к ней спиной.

— Жива? — выдохнул Он.

Она не могла ответить. Всё тело горело, там, где шар коснулся Её, осталось чужое тепло, оно было под кожей, как второе сердце. Она кивнула, сжимая зубы.

В этот момент за дверью ванной произошёл взрыв. Беззвучный. Из проёма вырвался жар и запах гари, а за ним — абсолютная тишина.

Они стояли, глядя в открывшуюся дверь. Внутри больше не было оранжевого света. Внутри было темно, и только тусклый жёлтый свет из коридора падал на обгоревший кафель. Ванная комната была уничтожена: стены покрылись копотью, кафель оплавился, раковина треснула, а зеркало покрылось паутиной чёрных прожилок. Везде был пепел.

Кирилл шагнул вперёд. Она пошла за ним. Они стояли посреди ванной, и Она смотрела на разрушение, которое оставил шар. Но её взгляд упал на угол у ванны. Там, в углу, на полу, сидела девочка. Маленькая, лет пяти. В белом платье, которое было чистым, несмотря на сажу вокруг. Волосы — светлые, короткие, как будто их только что обстригли. Девочка смотрела на Неё снизу вверх, и глаза у неё были большие, серые, бездонные.

— Кто это? — прошептала Она.

Кирилл обернулся. Его взгляд скользнул по углу, но не остановился. Он смотрел прямо сквозь девочку.

— Кто? — переспросил он. — Я никого не вижу.

Она снова посмотрела на угол. Девочка всё ещё сидела там, но её лицо менялось — оно становилось старше, потом моложе, потом снова пятилетним. Она улыбнулась, и улыбка была чужой, недетской.

— Ты видишь меня, — сказала девочка. Голос был тонким, как звон стекла.

Она моргнула. Девочка исчезла. На её месте остался только обгоревший кафель. Она моргнула снова — и комната качнулась. Стены озарились бордовым свечением, будто вдохнув и выдохнув, плитка покрылась рябью, как вода в пруду. Тени поползли по потолку, собираясь в формы, которые Она не могла разобрать. На стене, прямо над ванной, Она увидела что-то, что не поддавалось объяснению.

Существо. Оно было как будто соткано из копоти и пустоты — бесформенное, но с очертаниями тела, с длинными конечностями, с головой, которая поворачивалась не по-человечески. Оно льнуло к стене, вдавливалось в неё, будто пыталось пройти сквозь плитку. Она смотрела на него, и он смотрел на неё. Без глаз. Без лица. Но Она знала — он видит.

Кирилл что-то говорил Ей, тряс за плечи, но его голос доносился издалека, как сквозь толщу воды.

Она чётко слышала только другой голос. Тонкий, детский, он шёл из ниоткуда и отовсюду сразу.

— Не бойся, — сказала девочка. — Они тебя не тронут.

Она резко обернулась на голос. В дверном проёме стояла девочка — та же, в белом платье, с обстриженными волосами. Она смотрела на Неё, и глаза её были полны тьмы. Она моргнула. Девочка исчезла. В проёме стоял только Кирилл, бледный, растерянный, держащийся за косяк.

— Ты слышал? — прошептала Она.

— Что? — Его голос дрожал. — Я ничего не слышал. Ты как вообще? Ты смотрела в стену и не реагировала.

Она снова посмотрела в ванную. Стены перестали пульсировать. Существо исчезло. Всё было обычным — обгоревшим, разрушенным, но обычным. Только пепел и треснутое зеркало, в котором Она видела своё отражение. Но что-то было не так. Она моргнула — и в отражении её глаза закрылись с запозданием на долю секунды. Она проверила ещё раз – и снова задержка. Будто отражение жило своей собственной жизнью. Когда Она моргнула снова, за спиной, в отражении, стояла та самая девочка. Она улыбалась и подносила палец к губам — жест тишины.

Она не стала оборачиваться, просто стояла, глядя в зеркало, понимая, что теперь этот мир не разделится по щелчку века. Он просто стал другим.

Кирилл смотрел на Неё с испугом и непониманием.

— Нам нужно уходить, — сказал он. — Сейчас.

Она кивнула, но в голове всё ещё звучал голос девочки: «Не бойся. Они тебя не тронут.»