По ту сторону пробуждения

Глава 5. Сумка.

Город дышал осенней сыростью. Туман цеплялся за крыши многоэтажек, а асфальт блестел от недавнего дождя, отражая тусклый свет уличных фонарей. Она зашла в автобус, тяжело вздохнув – день выдался изматывающим. Дверь автобуса захлопнулась будто отрезая один кусок жизни от другого. В салоне пахло пылью, разогретым пластиком и чужим беспокойством – обычная городская смесь, в которую Она привычно вплетала своё напряжение.

Прижимая к себе сумку, что висела на Её левом плече, заставляя сутулиться, Девушка протиснулась вперёд к свободному сидению. Она поставила сумку на сидение, её ткань чуть просела под собственной тяжестью, на секунду прижав сумку ладонью, будто боялась, что она уплывёт сама по себе, Девушка пошла в сторону водителя оплачивать проезд – короткая разлука, ничего страшного. Шаги по рифлёному полу отдавались в груди глухим эхом, а в голове привычно крутились мысли: «Надо успеть, надо не забыть.» Без сумки Она себя чувствовала, как без рук, на столько непривычно было её отсутствие на плече.

Когда Она вернулась, сидение было пустым. Не просто пустым – зияюще, оглушающе пустым, как провал там, где должна быть опора. Сердце рухнуло в низ В голове мелькнула мысль: «В этой чёртовой сумке вся моя жизнь!» И отчасти это было правдой: паспорт, банковские карты, ключи от квартиры, документы с работы, которые взяты на дом, чтобы поработать удалённо и ещё много всего крайне «важного».

Оглядевшись, Она увидела в окно парня на остановке, худой в тёмной куртке с капюшоном из-под которого торчали светлые пряди волос. Он сидел на краю скамейки согнувшись, и торопливо, почти судорожно, потрошил Её сумку. Молния была расстёгнута, и из неё, словно вырванные страницы из дневника, торчали какие-то бумаги, скомканный шарф, ключи. В тот момент мир сузился до одной нелепой, почти комичной сцены: чужой человек копается в Её вещах!

Что-то внутри щёлкнуло. Она вылетела из автобуса и метнулась к нему, не думая ни о страхе, ни о последствиях. Резко вырвав из рук парня сумку, Она сгребла рассыпавшиеся вещи, не разбирая, что берёт, и не сдержавшись отвесила ему пару хлёстких пощёчин – не столько из злости, сколько из дикого желания вернуть контроль над своим имуществом.

«Пошли в полицию!» - выкрикнула Она, схватив его за рукав, голос звучал твёрдо, почти чуждо даже для Её собственных ушей. Парень сжался, в его серых глазах мелькнул испуг, смешанный с чем-то ещё – может быть с облегчением, что его поймали. Он был совсем молодым, почти мальчишкой, в поношенной одежде и с тёмными кругами под глазами. Он стал таким маленьким и жалким, что Девушка вдруг увидела не врага, а просто человека, который тащит на себе какой-то невидимый груз.

В этот момент сумка на плече стала ещё тяжелее, буквально приковала Её к тротуару, будто взгляд этого парня заставлял вспомнить всю печаль, что Она прятала в глубине своей души. Что Она вообще делает? Работа – дом – сон и так по кругу пять дней в неделю. Она не видит друзей и близких, и не уверена, что они ещё есть. Так много обид, так много недосказанности, так много серого цвета каждый день, даже в разгар весны или лета. Сколько это продолжается? Она не помнила Когда она испытывала настоящую радость? Пора это прекращать.

Девушка с досадой вздохнула. Рука разжалась, пальцы отпустили его рукав. «Иди. И больше так не делай. Никогда.» - сказала Она тихо, почти шёпотом. Парень замер на мгновение, будто не веря в свою удачу, а потом сорвался с места и побежал прочь, растворяясь в потоке прохожих, как тень, которая исчезает с первыми лучами солнца.

Она смотрела ему в след, и гнев, который кипел пару минут назад, начал остывать, уступая место странной, тихой усталости. Сумка всё ещё была тяжёлой, но теперь Она знала, что может её нести, а может без страха поставить на сидение. И если её снова украдут – не станет гоняться за вором, а просто пойдёт дальше, налегке, свободная от того, что давно пора было отпустить.

Автобус загудел, готовясь тронуться, Девушка шагнула в его сторону, но потом решила, что лучше прогулки сейчас ничего не может быть. Впервые за долгое время Она почувствовала, что может идти – легко, свободно, без оглядки на прошлое. Она знала с чего нужно начать свой путь к изменениям. Мобильник уже был в руке и набран номер. Гудок, ещё гудок и вот он долгожданный родной голос:

- Алло.

- Привет, мам.

Глава 6. Клещ.

Лес пах гарью, сырой землёй и железом. Где-то за спиной, километрах в двух, еще тлели остовы сожженной техники, но здесь, в низине, было тихо и сыро. Они шли на юг уже шестые сутки, и заброшенный охотничий дом стал первой крышей над головой за это время.

Дом стоял на отшибе, покосившийся, с выбитыми окнами и проржавевшей водосточной трубой. Внутри пахло плесенью и мышами. Половиц не хватало, в углах чернела какая-то труха, но стены были толстыми, а снаружи — глухая ночь, которая казалась надёжнее любого бетона.

Группа распалась почти сразу, как только закрыли дверь. Рыжий, не снимая бронежилета, рухнул у стены и принялся методично жевать сухой паёк, хрустя сухарями так, что было слышно на всю комнату. Санинструктор и трое парней из прикрытия нашли в углу засаленную баклажку с мутной жидкостью — кто-то из прежних хозяев оставил. Горький самогон пошел по кругу, и вскоре в доме зазвучали хриплый смех и обрывки шуток. Кто-то курил, приоткрыв щель в ставне. Кто-то чистил оружие, не глядя на товарищей.

Она чувствовала себя выпотрошенной. Координация движений стала вязкой, будто идёшь по дну реки. Она не хотела есть. Не хотела пить. Не хотела говорить, как там, за поворотом, когда из кустов выскочили двое с гранатометами, и как Она стреляла в белую вспышку, а потом бежала, не оглядываясь.

Она нашла себе место в соседней комнатке, где не было окон и где на полу валялся рваный войлочный матрас. От него пахло пылью и старым псом, но это было лучше, чем смотреть на рыжего и его сухие губы. Она легла на бок, поджав колени к груди, и прикрыла глаза.

Тишина гудела в ушах.

Она проваливалась в какой-то туманный сон, без образов, только серый кисель усталости, когда машинально провела рукой по волосам. Это было рефлекторное движение — то, что делаешь сотни раз, не думая. Но пальцы наткнулись на что-то у затылка.

Что-то круглое. Твердое. И живое. Она дернулась, но ощущение не исчезло. Наоборот, оно стало острее — Она вдруг осознала, что это впилось. Прямо в кожу, у самого основания черепа, где волосы тоньше всего. Огромное, раздутое тельце, набухшее до предела, почти невесомое, но отвратительно чужое.

Холодная волна омерзения ударила в горло. Она замерла, не дыша, и только тогда поняла — клещ. Лесной клещ. Но таких размеров она не видела никогда. Он был с грецкий орех, серовато-бурый, и, кажется, ее волосы уже начинали спутываться вокруг него.

— ...нет, — выдохнула Она одними губами. — Нет-нет-нет.

Она села, резко, чувствуя, как в голове потемнело. Рука дернулась, чтобы сорвать это с себя, но разум закричал: «Нельзя! Отрывать нельзя, головка останется, инфекция, смерть». Паника накрыла с головой, липкая, соленая, почти удушающая.

— Максим! — заорала Она, и голос сорвался на визг. — Максим, сюда! Быстро!

Топот шагов, скрип половиц. В дверном проеме появилась его фигура — высокий, плечистый, с копной темных волос, лицо хмурое, но глаза — спокойные. Всегда спокойные, даже когда вокруг рвутся мины.

— Что? — он подошел, присел перед Ней на корточки.

— У меня на голове! — Она замотала головой, не в силах дотронуться до места сама. — Сзади! Клещ! Огромный! Сними его, Макс, пожалуйста! СНИМИ!

Её трясло. Она слышала, как в соседней комнате затихли голоса — там тоже услышали Её крик. Но Максим не обернулся. Он медленно поднял руки, положил их Ей на плечи. Теплые, тяжелые ладони сдавили ключицы, и Она дернулась, пытаясь вырваться.

— Тихо, — сказал он. Голос низкий, ровный. — Тихо-тихо.

— Ты его видишь?! — всхлипнула Она, вцепляясь в его руки. — Сними!

Он чуть склонил голову, заглядывая Ей за затылок. Она чувствовала его дыхание на виске. Прошла секунда. Другая. Потом он отстранился, и на его губах появилась странная, едва заметная усмешка.

— Всё хорошо, — сказал он, и в голосе прозвучала такая уверенность, что Она на мгновение замерла. — Посмотри на меня. Всё уже хорошо.

Она смотрела в его серые глаза и не могла понять: почему он так спокоен? Почему не бежит за пинцетом, за спиртом, почему не кричит, как это делают все нормальные люди?

— Макс... — выдохнула Она, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Он там...

— Нет, — он качнул головой. — Его там нет. Ты просто устала. Тебе показалось.

Она моргнула. И вдруг поняла, что шум в соседней комнате исчез. Совсем. Тишина стояла такая плотная, будто дом вымер.

— Где все? — шепотом спросила Она, пытаясь отстраниться от его рук.

— Все спят, — ответил Максим, и его пальцы скользнули по Её шее выше, к затылку, туда, где еще минуту назад пульсировало чужое тело. — И ты спи.

Она рванулась назад, выскальзывая из его хватки. Рука метнулась к затылку — пальцы нащупали только влажные, спутанные волосы. Клещ исчез. Она поднесла ладонь к глазам и увидела темную, железистую каплю — не кровь, не грязь, что-то другое, маслянистое и липкое.

— Видишь? — сказал он. — Ничего не было. Ты просто перегрелась.

Она смотрела на него и вдруг вспомнила. Не клеща. Не лес. Не перестрелку.

Она вспомнила их кухню — маленькую, с желтым светом над плитой. Он сидел за столом, разглядывал квитанции, и говорил, не повышая голоса: «Ты сама виновата. Если бы ты не ушла с той работы, мы бы не влезли в это дерьмо». Она тогда молчала, потому что он был прав — или так казалось, потому что он повторял это так часто, что Её собственная память начинала сбоить.

Она вспомнила, как он смеялся, когда Она плакала. «Опять ты раскисла. Я же пошутил. Ты слишком чувствительная».

Она вспомнила, как в день, когда он объявил, что они идут на войну — добровольцами, за «легкими деньгами», Она спросила: «А если мы не вернемся?» На что он ответил: «Ну и что? Дома нас ничего не ждет, кроме кредиторов. Ты хочешь, чтобы нас убили прямо в подъезде?»

Она не хотела. Она всегда хотела только одного — чтобы он перестал так смотреть. Сверху вниз. Как на ребенка, который не понимает очевидного.

И вдруг, в этой липкой, сырой тишине, Она поняла. Всё. До конца. До последней, самой гнилой частицы. Он не просто обесценивал Её — он питался Ею. Её страхами, Её сомнениями, Её слабостью. Как настоящий клещ питается кровью. И Она носила его на себе так долго, что уже не чувствовала веса. И сейчас он стоял перед Ней, улыбался, а во взгляде читалось: «Ты никуда не денешься. Ты — моя».

Она опустила руку. Сжала ладонь в кулак. Темная капля впиталась в кожу, оставив жирный, маслянистый след. Она посмотрела на Максима — на его спокойное лицо, на его руки, которые уже тянулись к Ней, чтобы снова погладить по голове, уложить спать, усыпить бдительность.

Внутри Неё что-то оборвалось. Не с треском. Без звука. Просто лопнула последняя ниточка, которая связывала Её с надеждой.

Она не стала ничего говорить. Ни про клеща. Ни про долги. Ни про войну. Ни про то, что поняла. Она просто кивнула.

— Ты прав, — сказала Она тихо, голосом, который не дрогнул. — Я перегрелась. Прости.

Максим чуть прищурился — на секунду, всего на секунду, — но потом улыбка вернулась, широкая и снисходительная.

— Ну вот, — сказал он, погладив Её по щеке. — Моя хорошая. Всегда слушай меня. Я же знаю лучше.

Он помог Ей лечь обратно на матрас, поправил под головой какой-то тряпье, укрыл своей курткой. Она позволила. Она всегда позволяла.

— Спи, — сказал он. — Завтра выступаем рано.

Он отошел в угол комнаты, туда, где было суше, и сел на корточки, привалившись спиной к стене. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким — он уснул. Всегда засыпал мгновенно. Как будто совесть никогда не мешала.

Она лежала с закрытыми глазами. Дышала медленно, размеренно, как спящая. Но внутри, в темноте под веками, мысли двигались с пугающей четкостью.

Она не уйдет от него. Не сможет. Он прав — без него Она пустое место. Он выпил Её всю, до дна. Но если Она останется, он выпьет и то немногое, что ещё теплится. Сделает это снова. И снова. Пока от Неё не останется только оболочка, которая кивает и улыбается.

Выход есть только один.

Она медленно, почти незаметно, приоткрыла глаза. В углу, в метре от матраса, лежал её рюкзак. На самом верху, в боковом кармане, — армейский нож. Большой. Острый. С чёрной рифлёной рукояткой. Она сама точила его перед выходом, и лезвие было как бритва — в темноте оно не блестело, но она знала, что оно там.

Она слушала его дыхание. Ровное. Безмятежное. Сынок мамочки, который никогда не просыпается ночью, потому что знает — рядом есть Она. Его живой щит. Его еда. Его тепло.

Она начала просчитывать. Три метра от матраса до его угла. Половицы скрипят — третья и шестая, если идти наискось. Надо перешагнуть. Нож вытащить бесшумно — лезвие в кожаных ножнах, достаточно потянуть за клапан, и оно выйдет без звука. Ударить снизу вверх, в шею, под челюсть. Там нет кости, артерия идет сразу, если перерезать её — он умрет без крика. Не проснется. Просто выдохнет в сон.

Она представила это. Как встает. Как перешагивает. Как он открывает глаза в последнюю секунду — и видит Её лицо. Лицо, которое он так любил контролировать. И как Она говорит ему, без шепота, без крика, одними глазами: «Теперь ты — моя еда».

Потом Она просто вернется в общую комнату. Сядет и скажет: «Максим не проснулся. Сердце. От переутомления». Ей поверят. На войне так бывает — люди просто не просыпаются. Закопают. Скажут пару слов. И всё.

Она снова закрыла глаза. Её дыхание оставалось спокойным. Руки лежали вдоль тела, расслабленные. Она ждала. Час. Два. Надо, чтобы он провалился в глубокую фазу. Когда сон становится непробиваемым.

Где-то за стеной храпел рыжий. Скрипнула половица — санинструктор вышла по нужде, потом вернулась. Снова тишина.

Она открыла глаза. Свет от щели в ставне падал на пол узкой серебряной полосой. Максим спал, откинув голову к стене, рот приоткрыт, руки сложены на коленях. Беззащитный. Уязвимый. Таким он никогда не бывал наяву.

Она села. Беззвучно. Сделала первый шаг — переступила третью половицу. Вторая нога — шестую. Нож лёг в ладонь, как влитой. Рукоятка была шершавой, привычной. Она вытянула лезвие — черный клинок блеснул только в самом конце, в том месте, где поймал отблеск луны.

Она стояла над ним. Он спал.

Она занесла руку. Дыхание остановилось. Сердце билось где-то в горле, но руки не дрожали.

— Кто теперь чья жертва? — прошептала Она одними губами и опустила нож.

— Милая? Милая, проснись.

Она открыла глаза. Над Ней стоял Максим. Живой. Целый. Без единой капли крови. Он улыбался той самой снисходительной улыбкой, от которой внутри всё сжималось.

— Ты так громко дышала, я испугался. Мучают кошмары?

Глава 7. Голос.

Утро ворвалось в комнату без спроса — белое, колючее, солнечное. Оно растеклось по выцветшему ковру, зацепилось за пыльные стёкла серванта и упало на Её лицо тёплым пятном. Она лежала на спине, укрытая старым бабушкиным одеялом с вышитыми незабудками, и смотрела в высокий потолок. Где-то на кухне звенела посуда, пахло оладьями и топлёным маслом. Бабушка напевала что-то из своего советского прошлого — тихо, почти беззвучно, но этот гул был самым родным звуком на свете.

Но внутри, под рёбрами, уже клубился холодок. Скоро возвращаться. В город. В школу. В ту самую реальность, где по узкому коридору между уроками Её всегда ждали двое. Она даже не знала их настоящих имён — только клички: Бугай и Тощий. Они не учились, они торчали у раздевалки, курили и скалились. Они выбирали момент, когда рядом никого нет. Поджидали у туалета, у чёрного выхода, у пожарной лестницы. Хватали за руку, зажимали спиной к шкафчикам, и их руки лезли под блузку — быстро, грубо, привычно. Она сжимала кулаки и молчала. Потому что, если закричать — будет хуже. Потому что учителя не видят. Потому что стыдно. Непонятно, почему стыдно, но стыдно. Очень.

Она лежала на диване, слушала бабушкино пение, и эти руки уже были здесь, в комнате, под одеялом. Она зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение.

А когда открыла глаза — в дверях стоял он. Мужчина лет пятидесяти. Крупный, упитанный, с мягким, но тяжёлым телом, которое заполняло дверной проём. Голова почти лысая — лишь редкие седые волоски на боках и затылке, блестящие от жирного блеска. Лицо землистое, щёки обвисли тяжёлыми складками. Густые неопрятные усы свисали вниз, пожелтевшие от табака. Глаза — маленькие, заплывшие, с маслянистой, сальной усмешкой, от которой всё внутри перевернулось. Она не знала его. Он не был соседом, не был бабушкиным знакомым. Он просто появился на пороге Её комнаты, как будто всегда там стоял.

Сердце пропустило удар. Кровь отхлынула от лица, пальцы рук похолодели. Она хотела спросить: «Кто вы? Что вам нужно?» — но язык прилип к нёбу, горло сжалось, и вместо слов вырвался лишь хриплый, прерывистый выдох. Она попыталась дёрнуться, отдёрнуть одеяло, вскочить — но тело было чужим, ватным, неподвластным. Ноги приросли к матрасу, руки налились свинцом, даже веки двигались с трудом.

— Ну что, красавица, — проскрипел он, и голос был липким, как варенье, густым и вязким. — Проснулась?

Он медленно пересёк комнату, смакуя каждый шаг. Половицы жалобно скрипели под его весом. Она слышала, как он дышит — тяжело, с присвистом, с хрипотцой в груди. Жирные пальцы с грязными ногтями, жёлтыми и слоящимися, теребили пуговицу на рубашке. От его одежды, засаленной на животе и под мышками, исходил тяжёлый, густой запах — пот, перегар, дешёвый табак, замешанные на чём-то прогорклом и сладковатом. К горлу подступила тошнота.

Он навалился на край одеяла. Диван прогнулся под его весом, пружины противно скрипнули. Он придавил одеяло руками вдоль Её плеч — широкими мясистыми ладонями, отрезая путь к бегству. Она дёрнулась — бесполезно. Только слабое дрожание пальцев под одеялом. Его левая ладонь легла Ей на грудь, сжала тонкую ткань ночнушки — и Она почувствовала, как жаркие, влажные пальцы впиваются в плечо. Ноготь — жёлтый, неровный — больно царапнул ключицу.

Он наклонился. Медленно. Сопя. Грузное тело нависло над Ней, отбрасывая тень на всё Её лицо. Тяжесть давила на грудную клетку, мешая дышать. Его лицо приблизилось настолько, что Она видела каждый волосок в усах, каждую пору, каждую морщину. Густые усы почти касались Её губ — жёсткие, колючие, влажные от слюны и пота. Кислый запах перегара и гнилых зубов ударил в ноздри, смешиваясь с запахом немытого тела. Капля пота с его лысины — тягучая, горячая, противная — упала на Её щёку и медленно стекла к подбородку, оставляя жирный след.

Она содрогнулась. Каждый нерв в Её теле кричал, вопил, выл, но тело молчало. Она чувствовала каждое прикосновение его пальцев сквозь одеяло — там, где они сжимали плечи, там, где он придавливал Её к дивану. Она чувствовала тяжесть его тела, запах его дыхания, влагу его пота. Ей хотелось вырвать себе кожу там, где он коснулся. Хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, стать невидимой. Хотелось закричать так, чтобы стёкла вылетели, чтобы соседи услышали, чтобы бабушка прибежала и оттащила его. Но горло было заперто на тысячу замков.

— Тихо-тихо, — шепнул он, и в этом шёпоте, в горячем зловонном дыхании, в том, как грузное тело нависало над Ней, было всё то же, что делали Бугай с Тощим. Та же безнаказанность. Те же руки, прижимающие к стенке. Но этот — хуже. Старше. Отвратительнее. Гораздо страшнее.

Он медленно тянулся к Её губам. Усы уже касались уголка Её рта — жёсткие, колючие, противные. Его глаза — маленькие, заплывшие — смотрели на Неё в упор, смакуя Её ужас. Она чувствовала, как его рука сползает с плеча вниз, по ключице, к шее, сжимает горло — не сильно, но достаточно, чтобы перекрыть воздух. Она не могла дышать. В груди жгло. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с его потом.

Она зажмурилась изо всех сил. Сжалась в комок — но тело оставалось неподвижным. Она собрала в груди всё, что осталось. Крик. Он родился где-то глубоко в животе, прошёл сквозь лёгкие, упёрся в сомкнутое горло, в ту точку, где лежали его липкие пальцы. Сначала не было звука. Только напряжение, разрывающее изнутри. Только немой вопль, раздирающий связки. Только кровь, стучащая в висках. А потом — вырвался.

— А-А-А-А-А!

Оглушительно. Хрипло. На разрыв связок. Она закричала так, как никогда не кричала в жизни. Как будто из Неё вытаскивали занозу, которая сидела годами. Как будто всё, что Она проглотила, всё, что Она промолчала, все те разы у шкафчиков и в тёмных углах — всё это выплеснулось наружу одним долгим, раздирающим, животным воплем.

Секунда. Другая. Третья. Четвёртая. Пятая. Она проснулась.

Настоящее утро было таким же светлым. Солнце заливало комнату. Пахло оладьями, с кухни доносился бабушкин голос. Птицы за окном щебетали. Сердце колотилось где-то в горле — оглушительно, гулко. Одеяло сбилось в комок, ночнушка взмокла от пота на спине и груди, волосы прилипли к вискам, на лбу выступила испарина. Она часто и прерывисто дышала, хватая ртом воздух. В дверях никого не было. Комната была пуста. Только тёплый свет и тишина.

Она просидела несколько минут, обхватив колени руками и прижимая их к груди. Дрожала. Мелко, нервно, неуспокаивающе. Слёзы катились по щекам, но Она даже не вытирала их — просто смотрела в пустой дверной проём и дышала. Дышала. Дышала.

Крик всё ещё звенел в ушах. Настоящий. Громкий. Живой. Она вспомнила, как он вырвался из Неё, прорвал плотину молчания. Как разорвал тишину, в которой Она пряталась месяцами. И Она поняла: Она может кричать. Крик — это оружие. Крик — это спасение.

Она представила, как этот же крик вылетает из Неё в школьном коридоре, когда Бугай снова полезет рукой под блузку. Как он отшатнётся, испугается, потому что жертвы не кричат. Как обернутся учителя, одноклассники, завуч. Как в следующий раз они не решатся подойти к Ней, потому что Она — та, что может закричать.

Она вдруг со всей ясностью увидела: молчание — это тот самый лысый, упитанный мужчина с сальными усами. Оно прижимает одеяло к плечам, не даёт встать, придавливает своим весом, затыкает рот. Оно держит в параличе, даже когда ты уже проснулся. Оно — главный враг.

Она встала. Ноги дрожали, колени подгибались, но Она пошла. В коридор. На кухню. Бабушка стояла у плиты, переворачивая оладьи лопаткой. Она обернулась, и её лицо озарилось улыбкой, которая тут же сменилась тревогой:

— Внученька, что с тобой? Бледная вся, мокрая... Что так раскричалась? Я аж подпрыгнула.

Она подошла к Ней. Молча. Обняла сзади, уткнулась носом в тёплое плечо, в мягкую ткань старого халата. Вдохнула запах бабушкиных духов — пудры, ванили, домашнего уюта. Зажмурилась. Постояла так с минуту. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были другими — не от ужаса, а от облегчения.

— Просто сон, бабуль, — сказала она. Голос всё ещё дрожал, но слова были твёрдыми. — Но я больше не буду молчать. Никогда.

Бабушка ничего не поняла. Она только погладила Её по голове и сказала:

— Ну-ну, иди умойся. Оладьи стынут.

На завтрак были оладьи со сметаной и клубничным вареньем. Она сидела за столом, смотрела в окно на просыпающийся город и медленно жевала. Вкус не чувствовался — только отдавало горечью в горле.

Она достала телефон. Пальцы всё ещё дрожали, но Она набрала сообщение подруге Ленке: «Поговорим в школе? Мне нужно тебе кое-что сказать. Важное». Отправила. Положила телефон на стол. И сделала глоток чая — горячего, с мятой, обжигающего горло. Хорошо.

Где-то далеко, в другом городе, совсем скоро начнётся школа. Но теперь внутри Неё было не молчание, а тот самый утренний крик. Он всё ещё звенел в ушах, отдавался пульсом в висках, и каждый удар сердца повторял: не молчи, не молчи, не молчи. Крик стал Её обещанием. Самым важным обещанием в жизни.

Глава 8. Тишина.

Ноги гудели от долгой ходьбы, а в груди разрасталось щемящее, почти детское чувство восторга. Она брела за светлячками уже больше часа. Они не роились, как обычно, а выстроились в причудливую, мерцающую цепочку, словно кто-то рассыпал по лесу осколки зеленоватого стекла. Тёплый весенний воздух был тяжелым от запаха прелой листвы и сырой земли, а где-то вдалеке ухал филин, отбивая ритм, созвучный биению Её сердца.

Девушка почти не смотрела под ноги, перепрыгивая через корни и овраги, заворожённая этим танцем огоньков. Ей казалось, что они ведут Её к чему-то важному, к какой-то тайне, которую может открыть только ночь. И когда деревья расступились, явив взору руины, Она замерла, переведя дух.

Это был не просто хаос камней. Это были руины храма, маленького, но совершенного. Колонны, хоть и покрытые мхом и временем, все еще хранили стройность линий, а пол был выложен огромными каменными плитами, которые за столетия покрылись паутиной трещин. Но самое поразительное было в центре. Плиты образовывали идеальный круг, и в этом круге не было ни одного дерева, ни одного куста. Только ровная каменная чаша под открытым небом. И в этой чаше, залитая лунным светом, стояла ОНА.