Искра души

Я знала только одно, если ещё раз почувствую, как кто-то уходит так быстро, обрываясь, я…

Я снова сорвусь.

Даже если потом будет вот так, кровь из носа, голова, будто её забили гвоздями, и крепкие руки офицеров, которые держат тебя, чтобы ты не упала лицом в чужую смерть.

Меня тащили не элегантно «вели под руки», как пишут в хрониках, а именно тащили, аккуратно, но упрямо. Камень под ногами всё ещё качался, кровь в подоле холодела липкой коркой, веер где-то потерялся по дороге, и это почему-то обидело почти так же, как собственный нос.

— Дыши, Леон, — принцесса говорила тихо, почти ровно, но пальцы у неё на моём плече были железные. — Вдох. Выдох. Не вздумай падать до комнаты, я не потащу тебя сама.

— Я… и не планирую, — прохрипела я, хотя тело имело на это своё мнение.

Перед глазами всё время вспыхивала голубая клякса. Она то исчезала, то снова появлялась над грудью капитана, над ладонью, над моим собственным лицом, если закрывала глаза. Каждый шаг отдавался в черепе глухим ударом, будто в голове поселился кузнец и проверяет наковальню.

Мы свернули в боковой коридор, потом ещё один. Шум плаца остался позади тяжелой стеной крики, команды, скрежет носилок. Там, снаружи, сейчас занимались телом капитана Фареля. Здесь мной, живой, и от этого было… гадко.

Он умер, а у тебя голова болит.

Отлично, Леона. Просто прекрасно.

В маленькой комнате с низким потолком и узким, высоко посаженным окном пахло тем, чем всегда пахнут комнаты лекарей, травами, спиртом и ночами без сна. Меня усадили на край койки, и я с неожиданным облегчением вцепилась пальцами в край матраса наконец можно было держаться за что-то стабильное.

— Уберите с неё это, — коротко сказала королева, едва войдя. Я даже не заметила, когда она к нам присоединилась. — И платье сменить. Всё в кровь.

«Платье сменить».

Да, конечно, главное сейчас ведь платье.

Лекарь тот самый, которого приволок Эйден, уже был рядом. Узкое лицо, острый взгляд, сухие пальцы, на которых всегда чуть пахнет настойкой чего-то страшного.

— Сядьте ровно, миледи, — сказал он без особой нежности. — Посмотрим.

Взяв меня за подбородок, он повернул лицо к свету. Я почувствовала, как прохладный большой палец касается кожи у переносицы, где уже подсыхала дорожка крови, потом ещё у виска.

— Зрачки… реагируют нормально, — пробормотал он. — Пульс частый, но это и неудивительно. Давление… падает.

Он чуть прижал пальцы к запястью, и я поморщилась не от боли, а от того, что всё внимание снова вернулось в тело, а не к тому голубому, что так недавно было важнее всего.

— Что с ней? — голос королевы был ровным, но я слышала сталь под слоем вежливости.

— Сильное нервное перенапряжение, — ответил лекарь. — Шок. Вид крови, смерть на глазах. Для юной леди, даже шинарийской, тяжело.

— Я не из-за вида крови, — выдавила я, сжав зубы. — Я…

А из-за бабочки, хотела сказать, из-за того, что душа уходит слишком быстро, как сорвавшийся с петли плащ, и кто-то в глубине меня не выдерживает и лезет её придержать.

Но вслух это звучало как хороший повод отправить меня не к лекарю, а к придворному жрецу, или к отцу а это, возможно, ещё хуже.

— Разумеется, не из-за вида крови, — мягко перебила королева. — Из-за потрясения.

Так быстрее закрывают тему.

Никола застыл у двери. Сначала я думала, что он просто стоит «по уставу», но потом заметила, как у него побелели костяшки пальцев на скрещённых руках. Эйден маячил за его плечом, изредка кидая на меня испуганные, растерянные взгляды, на нас с ним никогда не лилось столько крови сразу.

— Она побежала первая, — глухо сказал Никола. — В центр. — В этом «побежала» было столько же гордости, сколько ярости.

— Она побежала туда, куда не побежал никто из тех, кто должен, — сухо заметила Арианна, в упор глядя на брата. — Ты стоял, Ник.

Он дернулся, как от пощёчины, и опустил глаза. Королеву это, похоже, тоже удовлетворило, по крайней мере, она больше не подливала масла в огонь.

Лекарь достал платок, приложил к моему носу, навязчиво прижав к переносицы.

— Держите, — скомандовал. — И не задирайте голову, иначе хуже будет.

Я послушно зажала платок, чувствуя, как бумага быстро намокает. Голова гудела, как колокол после удара. Бабочка всё ещё мерцала на краю зрения, то там, на плацу, то над моими пальцами.

Ты же… держала его, — шепнул внутренний голос, который я не узнаю. — На самом краю. Ты могла ещё…

Что?

Что я могла?

Сказать ему правду, что я не знаю, живы ли его дети? Заставить его ещё пару минут мучиться между «хочу остаться» и «уже не могу»? Развлечь драконов тем, что задержу умирающего на сцене подольше?

Нет уж.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала Арианна, и её голос вдруг стал не принцессой, а… подругой. Той самой, с которой мы ночами едим сладости и обсуждаем, как бы удушить придворного учителя танцев подушкой. — Лекарь даст травы. Поспишь — и всё пройдёт.

А капитан?

Ему тоже дали травы?

Поспит и всё пройдёт?

Я поймала на себе её взгляд и увидела в нём вопрос, который она не собиралась задавать при всех: «что ты там делала, Леон?»

— Да, — коротко сказала я, отведя взгляд. — Посплю.

Никто не заметил, как сильно дрожат у меня руки, когда я убрала платок. Кровь почти остановилась, только неприятная солёная дорожка стекала к губам. Лекарь уже возился с травами, наполняя воздух запахом валерианы и чего-то горького.

— Она была в крови по колено, — тихо прохрипел Эйден, будто не веря. — Леона.

Спасибо, брат. Прекрасная иллюстрация того, как сильно я разрушила образ приличной фрейлины.

— Леона Брайтскил, — королева наконец перевела взгляд с лекаря на меня, — вы понимаете, что сделали?

Хотелось ответить«нет». Но это было бы не до конца правдой.

— Я… — язык вдруг стал толстым. — Я не могла просто… стоять.

Больше ничего объяснять я не обязана.

Королева какое-то время смотрела на меня пристально, цепко, словно перебирая в голове, «героизм или глупость? Дерзость или опасность?»

— На плацу, — медленно произнесла она, — Вы дочь генерала. Брайтскилы всегда идут вперёд, да?

Я кивнула на это чуть-чуть, внутри все сжалось от голоса королевы.

— Во дворце вы фрейлина моей дочери, — продолжила она. — И Вы не имеете права падать лицом в кровь при всей армии. Даже если бежите спасать капитана.

В этом было всё, и благодарность, и упрёк, и приговор.

— Да, Ваше Величество, — выдавила я.

Арианна при этом очень выразительно закатила глаза, но промолчала. Она потом скажет отдельно, я её знаю.

— Эйден, ты останешься, — бросил Никола, разворачиваясь к двери. — Проведёшь её до покоев, когда лекарь закончит.

— Так точно, — автоматически ответил младший.

Королева с Арианной вышли первыми, за ними Никола. Коридор их проглотил, дверь мягко захлопнулась, и комната вдруг стала тише только шуршание трав, лёгкий скрип перьев в гнезде за окном и стук моего собственного сердца, который всё никак не хотел успокаиваться.

— Выпейте, миледи, — лекарь протянул мне кружку с чем-то мутным и пахнущим так, как пахнет тоска по дому.

Я поднесла её к губам, задержалась на миг.

А вдруг там что-то от этого… голубого?

Глупость конечно, но мысль всё равно вспыхнула.

Я глотнула горькое и теплое, оно тяжело потекло вниз, расползаясь по грудной клетке ленивым огнём. На секунду стало даже легче не голове, внутри.

Эйден сел на табурет у стены, где обычно сидят солдаты, ожидая, когда лекарь закончит вышивать их заново.

— Ты… правда не помнишь, как побежала? — спросил он тихо, когда лекарь ушёл в соседнюю комнату.

Закрывая глаза, я тут же уловила бабочку под веками.

— Помню только, что он… уходил, — прошептала я. — И что нельзя… вот так. Без…

Без чего… не знала.

Без слов?

Без прощания?

Без ощущения, что ты был не просто очередной строкой в списке потерь?

— Ты его… видела? — осторожно спросил брат, поежившись.

— Капитана? — я заставила себя открыть глаза. — Да. Весь плац видел.

— Не капитана, — он замялся, покосился на дверь, словно боялся, что Никола может вернуться и услышать. — То, что над ним.

— Что ты…? — Я резко подняла взгляд, он пожал плечами.

— Мне тоже… иногда кажется, — пробормотал он, потерев шею. — На границе, когда… ну… последний бой, помнишь?

Конечно, помню. Мы тогда неделю ждали вести, и когда они вернулись, половина возвращалась молча.

— У меня такое чувство, будто… кто-то проходит мимо, — продолжил Эйден, подбирая слова. — Холодно становится. А ты сейчас… ты на него смотрела.

Я сжала пальцы на кружке так, что костяшки побелели. Он тоже что-то чувствует, не как я, не бабочку, но… сквозняк.

— Мне просто… показалось, — сказала я слишком быстро.

Ложь прозвучала так плоско, что я сама едва не поморщилась.

Эйден вздохнул, но больше не спрашивал. Мы оба умели делать вид, что ни у кого в этой семье нет лишних… особенностей.

Травы начали действовать, но голова всё ещё болела, но уже не раскалывалась. Мысли при этом стали… вязкими, тяжёлыми, как будто их окунули в мёд и забыли достать.

Я закрыла глаза ещё раз и снова увидела: Плац. Капитан. Голубая бабочка, тянущаяся вверх. И свою руку ладонь, которая вдруг стала для неё стеной.

— Зачем ты пошла? — спросила я саму себя.

Ответ пришёл не словами, ощущением в тот момент это было так же неизбежно, как вдох. Не побежать было бы всё равно что не дышать.

И всё же вместе с этой неизбежностью поднималось другое: маленькое, острое чувство вины. Я его задержала, пусть и на пару мгновений, но я вмешалась в то, что должно было случиться быстро. Ради чего?

Ради двух фраз?

Ради того, чтобы мне потом ещё сильнее било голову?

«Ради того, чтобы он ушёл не в пустоту,» — подумалось вдруг. — «А с ощущением, что его слышали.»

Сдавленно выдохнув, я поморщилась и провела мокрыми ладошками по платью, по очереди, кружка все еще была в моих руках,

— Леон, — Эйден осторожно тронул меня за руку. — Если тебе ещё хуже… я позову…

— Не надо, — прошептала я. — Только… дай мне чуть посидеть.

Посидеть, привыкнуть к мысли, что где-то там, в форпосте, сейчас кто-то получит весточку «капитан Ронн Фарель пал в честном бою». И что когда-нибудь мне придётся смотреть в глаза его жене, если она приедет и сказать: «Он просил передать, что не проиграл». И не сказать ни слова о бабочке.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые, размеренные, не Никола, не лекаря. Чужие. Я машинально выпрямилась, хотя каждая мышца протестовала.

Дверь приоткрылась с легким скрипом и на пороге стоял дракон.

Не в плаще, не в парадном, просто в чистой тёмной рубашке, со слегка беспорядочными волосами, которые казались ещё чёрнее на фоне белой каменной стены. Глаза по-прежнему слишком тёмные, слишком спокойные.

Давиан Таррок.

Я поймала его взгляд и на секунду мне стало так холодно, будто кто-то распахнул окно в зимнюю ночь.

Он зашёл слишком тихо для человека такого размера. Никакого пафоса, никакого громкого шага, просто дверь приоткрылась, и в комнате стало меньше воздуха. Я вдруг очень остро почувствовала, насколько она узкая, эта лазаретная каморка, койка, стол, два стула, полка с банками, Эйден у стены… и дракон, который, казалось, занимает всё остальное.

— Леди Брайтскил, — повторил он, чуть наклонив голову. — Я пришёл… извиниться за своего человека.

За своего человека.

Прекрасно. Потому-что мой человек лежит сейчас внизу под плащом, его стоит передо мной, живой, целый, с глазами, как колодцы ночью, и извиняется.

— Извинения приняты, Ваше Темнейшество. Это был поединок. Капитан знал, на что шёл. — Я сдержанно кивнула.

Голос звучал почти прилично, только слово «капитан» чуть дрогнуло, но я сделала вид, что не заметила. Давиан чуть сузил глаза, будто примерял мои слова к своему видению мира.

— Поединок да, — сказал он. — Но смерть… не всегда входит в планы.

«Зато всегда в статистику,» — подумала я, но вслух только пожала плечами.

— На плацу такое случается, — произнесла я максимально шинарийским тоном. — Нас с детства учат быть к этому готовыми.

Его это, кажется, не впечатлило. Он сделал пару шагов вглубь комнаты медленно, почти лениво. Тени от него потянулись по стенам, и я опять ощутила странный холод, такой, как бывает, когда открываешь окно зимой и не успеваешь укрыться.

— Я… пожалуй, постою снаружи. — Эйден кашлянул

Да, конечно, оставь меня одну с тёмным драконом в маленькой комнате, великолепная идея, братец.

Но я не успела ничего сказать, он уже выскользнул за дверь, аккуратно прикрыв её за собой. Лекарь вообще пропал куда-то в свои травы, оставив нас без присмотра. Очень вовремя все вдруг вспомнили, что у них дела.

В итоге мы остались вдвоём. Великолепно.

Я, сидящая на койке с кружкой в руках, в платье, пропитанном чужой кровью, с засохшей полоской собственной под носом. И он, чужак с Разлома, в чьих глазах, казалось, всегда слишком много ночи.

— Ваше Темнейшество, — попыталась я вернуться к приличиям, — если Вы уже передали свою мысль, я бы хотела…

— Нет, — спокойно перебил он. — Я ещё не передал.

Он отодвинул стул и сел. Движение было простое, человеческое, но у меня внутри всё равно что-то сжалось. Как будто большой хищник не лег, а просто присел низко рядом с норой, ожидая, когда мышь сама высунется.

— Я не только извиниться пришёл, — продолжил он. — Я хочу задать Вам несколько вопросов.

— О, конечно. Почему я побежала, а не стояла тихо на возвышении? Почему испачкала платье? Почему не упала в обморок на безопасной дистанции, чтобы не травмировать нежную психику шинарийских офицеров? — Фыркнула я, откинув прядь за ухо.

Горечь вырвалась сама. Удержать её было так же трудно, как слёзы, но слёзы я, слава богам, пока хотя бы удерживала. Он чуть склонил голову, и уголок его губ дёрнулся, не совсем в усмешке, не совсем в одобрении. Скорее, как будто кто-то внутри отметил: живая.

— Это тоже любопытно, но мне важно другое. — Он посмотрел на меня так, как некоторые смотрят на карту, не на красивую рамку, а на линии, по которым можно дойти до цели. — Почему Вы побежали, леди Леона? Не общими словами. Не “нас так воспитывали”. Что Вы чувствовали в тот момент?

Я уставилась на него.

Что я чувствовала?

Море вариантов: страх, ярость, боль, паника, привычка, гордость. Можно выбрать любое и торжественно всунуть ему в руки, как букет.

Пожав плечами, я старалась выглядеть равнодушной:

— Капитан умирал. На моих глазах. Я не… очень люблю смотреть, как кто-то умирает, ничего при этом не делая.

Он не отвёл взгляда и это раздражало.

— Вы видели кровь. Слышали крики. Всё, как у всех. Но вы побежали первой. И когда вы к нему прикоснулись, — его пальцы чуть шевельнулись, словно вспоминая, как это выглядело, — произошло… необычное.

Внутри у меня что-то дёрнулось не приятно.

— Необычное? — переспросила я с нервным смешком. — Ваше Темнейшество, уверяю, для придворной дамы самое необычное, это оказаться в луже крови среди солдат. Можете считать, я перевыполнила норму впечатлений на один день.

— Не это, — отрицательно качнул он головой. — Я говорю не о том, что увидели люди. Я говорю о том, что почувствовали мы.

Мы.

Слово прозвучало так, будто за его плечами стоял ещё кто-то. Не Рейвен, не Айза. Что-то… другое.

— Мы это Вы, Рейвен и ваша сестра? — уточнила я, приподняв бровь. — Драконы?

— Мы — это те, кто умеют… — он чуть помедлил, подбирая слово, — различать моменты, когда душа уходит.

Я застыла, на секунду задержав дыхание. Бабочка вспыхнула под веками так резко, что мне захотелось снова зажать виски руками. Я заставила себя просто сделать вид, что поправляю выбившуюся прядь.

— Душа, — повторила я максимально насмешливо. — Вы сейчас серьёзно?

— Более чем, — ровно ответил Давиан. — Я жил достаточно долго, чтобы знать запах смерти. Он… знакомый. Привычный.

Приятный, — эхом изнутри шепнуло. Я вздрогнула, не понимая, был ли это мой шёпот или его.

— Когда умирает человек, — продолжил он, — что-то в нём… отрывается. Это невозможно не заметить, если у тебя есть хоть немного чувствительности к таким вещам. — Он чуть наклонился вперёд. — Когда умер тот слуга в тронном зале, — добавил тихо, — я тоже это почувствовал.

— Вы… были там? —Я резко подняла глаза.

— Я не мог зайти в ваш тронный зал, когда это случилось, — пояснил Давиан. — Но Разлом… — он на мгновение запнулся, — оставил во мне то, что реагирует на каждую смерть.

Я не любила слово «Разлом». Оно пахло легендами и кошмарами. Сейчас оно пахнло ещё и чем-то личным, чужим.

— В тот момент, когда умер старик, — продолжал он, — я почувствовал, как это… отдаётся. Не так, как обычно. С задержкой. С… вмешательством. — Он перевёл взгляд на меня. — И сейчас произошло то же самое.

У меня пересохло во рту.

— Вам кажется, — попыталась отмахнуться я. — Вы просто… впечатлительны.

В его глазах мелькнуло что-то опасно похожее на улыбку, но очень холодную.

— За четыреста лет, — сказал он негромко, — я успел разобраться, где “кажется”, а где нет.

Четыреста. Я сглотнула, старательно сделала вид, что слышу такие цифры ежедневно.

— Душа капитана Фареля уже уходила, — произнёс он. — Она… выскакивала, как пробка из бутылки. Это ощущается мгновенно. Я был готов к тому, что Пожира… — Он замолчал, словно поймал себя за язык. — …что то, что у меня внутри, — поправился он, — потянется к этому.

Хорошо, прекрасно. В нём ещё и «что-то внутри». Конечно.

— И потянулось, — продолжил Давиан. — Но в тот момент, когда вы коснулись его груди, — его голос стал ещё тише, — вас… что-то дернуло, да? Как будто вас бросило в холодную воду.

Я сжала руки на кружке ещё сильнее, вспоминая этот момент. Живот сжал, будто меня действительно окунули в ледяной ручей. Но это могло быть и просто… нервами, шоком, чем угодно.

— Потом боль, — перечислял он дальше, глядя будто сквозь меня. — В голове. В висках. Давление. Кровь из носа. Прежде чем это, — он внимательнее всмотрелся мне в глаза, — вы видели… что-нибудь, леди Леона?

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Удивительно, как может быть одновременно жарко и холодно.

— Вижу, у вас богатое воображение, Ваша светлость, — выдавила я. — Я видела умирающего человека. Его кровь. Вашего спутника в шоке. Собственного брата, который чуть не сам упал в обморок.

— И ничего больше? — мягко, почти ласково уточнил он.

Бабочка. Голубая. С узорами, как письмена. Дёргается, тянется вверх, а моя рука как невидимая решётка.

Я закусила губу.

— Что вы хотите услышать? — спросила я. — Что я, как любая впечатлительная дурочка, увидела свет в конце коридора? Или слышала голоса предков, зовущих к себе?

— Я хочу услышать правду, — спокойно сказал Давиан, чуть качнув головой. — Потому что если Вы скажете мне правду, я смогу назвать это.

— Назвать? — я хмыкнула. — Что, по-вашему, тут можно назвать?

Он откинулся на спинку стула и какое-то время молчал. Я уже почти решила, что он передумал, как вдруг он произнёс:

— Пастырь душ.

Я уставилась на него как на умалишенного. Секунда. Вторая.

А потом… рассмеялась.

Не красиво, не музыкально, как учат на уроках этикета. Хрипло, сорвано, с ноткой истерики, от которой у меня самой по спине пробежал холодок.

— Простите, — выдохнула я, утирая глаза тыльной стороной ладони. — Простите… правда…

Я никак не могла перестать смеяться. И от того, что он сказал, и от того, что смех и боль в голове плохо уживались. В висках колотило, в груди что-то дёргалось, но остановиться было невозможно.

— Пастырь душ, — повторила я, уже почти сквозь всхлипы. — Ваше Темнейшество, кто-нибудь вообще проверяет, чем вас там кормят в вашем Идире?

Он не обиделся, не взорвался, просто смотрел и это только подлило масла в мой собственный огонь.

— Вы серьёзно пришли ко мне, девочке, которая ещё вчера спорила с преподавателем танцев о количестве реверансов в минуту, — тараторила я, потому что молчать было страшнее, — и заявляете, что я… Пастырь душ?

Я почти сплюнула слова, настолько дикими они казались в моём собственном рту.

— Легенды, сказки нянечек, да? — продолжала я сама себя разгонять. — Дети любят такие страшилки: “не будешь спать придёт Пастырь душ и унесёт тебя на ту сторону”. Вы их на ночь в детстве слушали и решили, что теперь будете искать таких по континентам?

Смех снова сорвался, нервный, истеричный.

— Леди Леона, — негромко сказал Давиан.

— Что? — я резко вскинула голову. — Я нормальная, Ваше Темнейшество. Обычная. Я не вижу духов, не разговариваю с мёртвыми, не дою облака по пятницам. Я просто… — голос дрогнул, но я проглотила это, — просто не люблю, когда кто-то умирает, как… вещь.

— Пастыри душ не те, кто разговаривают с мёртвыми, — Он чуть наклонился вперёд. — Это те, кто задерживают живых на пороге. На миг. На два. Чтобы дать им возможность закончить.

В комнате стало странно тихо, даже травы, казалось, перестали пахнуть.

— Таких людей рождается очень мало, — продолжал он. — Они не лечат тело. Они… удерживают душу, когда она уже пошла. Не навсегда — никто не может вернуть. Но на пару ударов сердца — да.

— Прекрасно. То есть, по-вашему, я не спасла капитана, а просто… подержала его пару мгновений для красоты? — Я истерично усмехнулась, а он не отвёл взгляда.

— Вы дали ему возможность уйти не в панике, — сказал Давиан. — А в понимании.

Меня передёрнуло от его спокойствия, от того, что в этом было… какое-то чудовищное спокойствие.

— Вы сумасшедший, — выдохнула я.

Слова сорвались прежде, чем я успела их отредактировать для приличия.

— Ваш человек убивает нашего капитана, — продолжила я уже горячо, чувствуя, как к горлу подступает что-то очень похожее на слёзы, — Вы, вместо того чтобы думать о том, как это объяснить моему отцу и моему брату, приходите ко мне с рассказами про… про бабочек и души!

— Я не говорил про бабочек, — Он чуть дёрнул бровью

Я запнулась.

Чёрт.

— Это… — замахала рукой, будто отгоняя муху, — не важно.

Он всмотрелся в меня ещё внимательнее.

— Вы видели её, — тихо сказал он, не спрашивая, к онстатируя.

Я почувствовала, как под кожей поднимается жар, не от стыда, от ярости и страха пополам.

— Я видела умирающего, — упрямо повторила я. — И мне… нехорошо. Всё.

— Вам стало плохо после того, как вы удерживали его душу, — спокойно поправил он. — Ваше тело не привыкло пропускать через себя то, что не должно было через него идти.

— Удерживали, — передразнила я. — Вы так говорите, будто я держала его за шиворот над пропастью.

Он на секунду задумался.

— В каком-то смысле да, — признал он. — Для нас, драконов, душа это… свет. Для древних жрецов звук. Для вас, возможно, бабочка.

Я застыла. Он не мог знать. Не мог видеть. Не мог ведь?

— Вы бредите, — произнесла я медленно. — Или очень любите красивые легенды.

— Легенды не появляются из пустоты, — пожал плечами Давиан. — Пастырей душ не выбирают по крови, не учат этому. Они просто… есть. Пока один жив следующий не проявляется. Когда самый старый уходит, искра переходит к следующему. Не по фамилии, не по заслугам. Просто так. — Его взгляд снова скользнул к моему запачканному подолу, к моим дрожащим рукам, к платку с засохшей полоской крови. — И иногда, эта искра просыпается в придворной фрейлине, которая бьёт людей по лицу из-за насекомых.

Я уставилась на него и в горле защипало.