Омут

Джонатан нахмурился, пытаясь удержать самообладание. Эта молодая студентка была настойчивой до неприятности, и её показное обаяние не производило на него никакого впечатления. Наоборот, каждое её слово казалось ему лишённым искренности, словно она разыгрывала давно отрепетированный, никому не нужный спектакль. Эти разговоры, эта притворная дружелюбность – всё это оборачивалось для него не чем иным, как испытанием на терпение. И он прекрасно знал, что в этот раз ему будет ещё труднее скрыть свою нервозность.

«Как же предсказуемо», – устало подумал Джонатан. «Каждая из них, кажется, считает, что её “философские” вопросы обладают неким особенным шармом, который сможет его зацепить. Глупое заблуждение.»

Его взгляд на миг остановился на губах, блестящих от перламутровой помады, и внутри всё сжалось от недоумения: «Наигранная элегантность, фальшивая невинность… Они правда думают, что это выглядит привлекательно?»

Каждая фраза молодой особы тянулось, как затянувшаяся мелодия старой пластинки, натягивая и без того обострённые нервы. В этом заигрывании и поверхностных попытках казаться интересной было что-то до обидного банальное. Он чувствовал, как его терпение тает с каждым моментом, как эта пустая сцена давит на него, заставляя едва сдерживаться от того, чтобы не закатить глаза.

«Амаль никогда бы не позволила себе опуститься до такого дешёвого фарса!» – эта мысль пронзила его с горечью и, одновременно, с неприкрытой гордостью. Она была другой, абсолютно другой. Её внутреннее достоинство не позволяло ей использовать кокетство как оружие или пытаться манипулировать чужими слабостями.

«Извиваться перед преподавателем, играя на поверхностных чувствах? Это просто унизительно!»

Джонатан сжал челюсти, ощущая прилив негодования, горячий и резкий, словно удар плети. В его сознании вспыхнул образ Амаль. Он вспоминал её не сломленной, не податливой чужим взглядам, а стойкой, непреклонной, словно высеченной из мрамора своей собственной волей. Даже в самые тёмные моменты своей жизни она сохраняла удивительное самоуважение и внутреннюю силу, будто знала: никакая маска не способна заменить истинную суть человека.

Да, её жизнь была полна трудностей, но она никогда не прибегала к фальши. Её характер и ум сияли ярче любой дешёвой уловки, а взгляды, которыми она одаривала окружающих, были прямыми и честными. В этом было её величие – в способности оставаться собой даже тогда, когда мир давил на неё со всех сторон, требуя подчинения.

Сравнение внезапно обострило его раздражение, словно огонь, который разгорается при соприкосновении с кислородом. Джонатан стиснул челюсти, глядя на собеседницу, и поймал себя на желании, чтобы перед ним сейчас стояла не эта поверхностная девчонка с фальшивой улыбкой и пустыми амбициями, а его Амаль – независимая, прямолинейная, искренняя до боли и непримиримая к любому намёку на притворство.

Её ясные, честные глаза никогда не позволяли лгать – даже если правда была болезненной, Амаль предпочитала оставаться верной себе. Но вместо того, чтобы слышать прямые слова дочери и видеть ту силу, которая жила в её характере, он был вынужден раз за разом сталкиваться с этими примитивными, дешевыми попытками привлечь его внимание от очередной студентки. Каждая из них казалась ему фальшивой маской, которая не вызывала ничего, кроме глубокой усталости и презрения.

Всё внутри него сопротивлялось этой сцене. Ему хотелось бы просто развернуться и уйти, оставить позади этот бессмысленный фарс. Но, как всегда, от него ждали вежливости, терпения, учтивости – всех тех масок, которые он носил уже слишком давно.

Для Джонатана подобные ситуации стали обыденностью, почти инстинктивно вызывая внутренний скрежет негодования. С каждым новым учебным годом студентки, очарованные его харизмой и академическим статусом, неизменно пытались начать «охоту» на него, словно на самый желанный трофей. Джонатан знал, что его внешность – сочетание интеллекта, утончённости и мужского обаяния – делала его идеальной целью для подобных манёвров. Но он давно научился распознавать такие намерения на расстоянии.

С годами у него выработался своеобразный «иммунитет» к флирту и кокетству, к которым прибегали молодые особы в стенах университета. Этот иммунитет был его защитным барьером, позволяющим ему с лёгкостью обходить любые «ловушки», которые ему расставляли. Подобные соблазны больше не вызывали у него интереса или возбуждения – лишь усталость и раздражение.

Он всегда придерживался строгих рамок профессионализма, твёрдо следуя своим принципам. Джонатан знал, что, если бы позволил себе хоть малейшее отступление от дистанции, которую выстроил между собой и студентами, это разрушило бы ту целостность, которую он с таким трудом создавал всю свою карьеру.

Каждая похожая ситуация теперь вызывала лишь вялую нервозность и разочарование. Его сердце давно было занято мыслями о совсем других, гораздо более сложных взаимоотношениях – о тех, что связывали его с дочерью.

Где-то в глубине души Джонатан не мог отрицать: ему льстило, что молодые студентки старались поймать его взгляд. Это было мимолётное, почти инстинктивное удовольствие – щекочущее эго, разжигающее мужскую самоуверенность, пусть и на мгновение. Но это чувство всегда вспыхивало лишь на мгновение, чтобы тут же погаснуть, утонув под тяжестью самоконтроля и ответственности. Он знал: репутация – хрупкий сосуд, который достаточно лишь однажды уронить, чтобы навсегда покрыть сетью уродливых трещин. В современном мире, где каждый неверный шаг превращается в громкий заголовок, а слухи разносятся быстрее ветра, места для ошибок просто не существовало.

«Романтика?» Он горько усмехнулся. «Это не киношная сказка, где профессор и студентка внезапно открывают друг в друге нечто чистое и возвышенное. В реальности всё куда сложнее… и куда опаснее.» Эта мысль жгла его разум ледяной правдой. Джонатан прекрасно понимал, что один неверный жест, одно неосторожное слово могли привести к краху. Рухнет не только карьера, но и сама жизнь, выстроенная годами – как карточный дом, сметённый ураганом, что безжалостно стирает всё на своём пути.

Внутри Джонатана росла тревога, наполняясь ледяной расчётливостью. Он больше не мог позволить себе действовать на эмоциях или поддаваться импульсам, каким бы сильным ни был соблазн. Каждый его шаг был как на тонком льду, где одно неверное движение могло привести к катастрофе.

«В наше время отношения – это минное поле, где одно прикосновение или случайный взгляд могут стать спусковым крючком громкого скандала. Ставки слишком высоки, чтобы позволить себе даже мимолётную слабость. Один неверный шаг – и твоя репутация рассыпается в пыль, превращаясь в добычу для тех, кто жаждет сенсаций. Лучше сто раз взвесить каждый поступок, чем оказаться в эпицентре разрушительного скандала, где никто не станет слушать оправданий.»

Он знал, что в таком мире любой намёк на близость мог быть истолкован неправильно, и цена этой ошибки могла оказаться непомерно высокой. Натянув дружелюбную, но совершенно пустую улыбку, он сделал шаг назад, как бы увеличивая безопасную дистанцию между собой и настойчивой студенткой. Этот жест был скорее инстинктивным, словно он отгораживался от невидимой угрозы, которая могла поглотить его, если он потеряет бдительность хоть на мгновение.

«Пусть все видят, что я держу дистанцию. Ни малейшего повода для слухов, ни намёка на двусмысленность,» – вспыхнуло в голове Джонатана, как мантра, оберегающая его от любой ошибки. Его взгляд на секунду скользнул по лицам студентов, и он проверял: никто ли не обратил на них внимания? Казалось, каждый мимолётный взгляд или откровенная улыбка могли стать искрой для пересудов, превратив этот момент в повод для слухов.

Джонатан медленно вдохнул, подавляя раздражение, которое, как яд, просачивалось сквозь трещины его самообладания. Внутри его разрывала смесь усталости и неприязни – быть мишенью для подобных попыток было утомительно, словно старый спектакль, который он уже видел много раз. Ему претило это чувство – ощущать себя объектом для лёгкого флирта, да ещё и с опасными последствиями. Каждый разговор, каждая улыбка теперь требовали контроля, словно он находился на минном поле.

«Почему я должен тратить свои силы на то, чтобы балансировать между учтивостью и отстранённостью, когда у меня и без того достаточно забот?» – ещё одна тягучая мысль пронеслась в голове мужчины с резким оттенком раздражения. Но он заставил себя профессионально улыбнуться, подстраиваясь под привычную роль обаятельного и учтивого профессора.

– Мисс Картер, вы совершенно правы, – сказал он, легонько вздохнув, как будто в духе шутливого раскаяния. – Кажется, я действительно слишком увлёкся ролью древнегреческого философа. Погружение в экзистенциальные вопросы человеческого бытия занесло меня далеко в Элладу. Но, пожалуй, пора вернуться в реальный мир – в «здесь и сейчас», – добавил он с лёгкой иронией, пытаясь ненавязчиво завершить разговор.

Он взглянул на свои швейцарские часы, придав жесту подчеркнутую серьёзность.

– Лекция начнётся ровно через… пятнадцать минут. Жду вас на занятии! – закончил Джонатан с вежливым, но несколько наигранным энтузиазмом и сделал шаг в сторону, надеясь, что это поможет ему наконец избавиться от навязчивого внимания.

Но Мелисса оказалась проворнее, чем он рассчитывал. Её движение было настолько ловким, и изворотливым что напомнило изящный шаг достойным гибкой танцовщицы. Она сместилась чуть вбок, снова преграждая ему путь, и, словно хищница, уловила момент слабости, настойчиво не позволяя своей жертве вырваться из своих цепких когтей.

– Профессор, мне кажется, вы не против небольшого перерыва перед лекцией? Ведь философия учит нас не спешить, а наслаждаться моментом, не так ли? – её голос прозвучал с нежной насмешкой, но Джонатан слышал в нём то, что его напрягало больше всего – фальшивую лёгкость, за которой всегда стояли неблагородные скрытые мотивы.

«Отчаянная…», – подумал Джонатан, ощущая, как привычное напряжение перерастает в почти физический дискомфорт. Ему стало нестерпимо жарко, словно что-то в его груди вспыхивало и разрасталось, угрожая прорваться наружу. Он прищурился, и в его взгляде мелькнула тень утомлённого недовольства. Уголки губ дрогнули, едва удерживаясь от того, чтобы сложиться в выражение раздражения, которое он пытался подавить.

– Мисс Картер, – Джонатан слегка приподнял бровь, бросив на студентку изучающий взгляд поверх очков. В его голосе проскользнул едва уловимый оттенок усталости, словно он уже предвидел продолжение этого разговора.

Он стоял перед ней, скрестив руки на груди.

– Сегодня мне предстоит прочитать одну из самых значимых лекций перед студентами не только нашего университета, но и Лиги Плюща. Как вам, возможно, известно, такие моменты требуют предельной концентрации.

Он слегка наклонил голову, взгляд стал холоднее.

– После лекций мой график расписан по минутам, и это время действительно ценно.

Его слова прозвучали с идеальной ровностью, без намёка на раздражение, но в глубине тона слышалась едва уловимая твёрдость. Это был не просто отказ – это было сообщение о границах, которые он установил и не собирался нарушать ни под каким предлогом. Он словно оставил ей невидимый знак: разговор окончен, дальнейшие попытки будут безрезультатны.

Глаза студентки сверкнули дерзостью, словно в них читалась немая клятва: «Я не отступлюсь».

«Господи, как же это изнурительно… Когда она, наконец, остановится?»

Он натянул на лицо вежливую, но едва заметно вымученную гримасу, словно пытался создать между собой и происходящим невидимый барьер – тонкую грань между холодной учтивостью и усталостью, которую не следовало выдавать.

«Ещё одна бесконечная пытка… Как будто этот день специально создан, чтобы проверить пределы моего терпения!»

Профессор держал лицо спокойным и уверенным, но каждая мышца внутри была натянута, как тугая струна, готовая лопнуть от малейшего давления. Его взгляд скользнул по собеседнице – медленно, отстранённо, словно невидимый щит, который не позволял ей подступиться ближе. В этом взгляде было не что иное, как тщательно сохранённая дистанция, вымученная, но необходимая.

На протяжении всей своей карьеры, Джонатан привык держать себя в руках, особенно в тех случаях, когда внутреннее напряжение поднималось, как приливная волна. Он никогда не позволял себе выплёскивать своё раздражение или вымещает плохое настроение на окружающих, особенно на студентах. Этот навык пришёл с годами преподавания: он понимал, что важно сохранить лицо и не позволять эмоциям затмевать профессионализм. Быть наставником для сотен молодых умов требовало не только знаний, но и тонкой самоорганизации.

Терпение стало для него не просто добродетелью, а необходимым инструментом, чтобы выдерживать навязчивое внимание студенток, мечтающих о невозможном. Он умел распознавать грань между дружеской симпатией и попытками перейти границы, не давая никому шанса нарушить установленные правила. Привычка держаться с достоинством и невозмутимостью стала второй натурой Джонатана. Он действовал, как опытный стражник своих принципов, невидимо выставляя барьеры перед теми, кто пытался вторгнуться на его территорию. Эти внутренние стены были для него чем-то вроде крепости, защищая от неловких ситуаций и ошибок. Даже если перед ним стояла студентка с откровенно настойчивыми намерениями, он сохранял спокойствие, как будто это было естественной частью его личности.

Но теперь… теперь всё изменилось. Смерть Анны, растущая пропасть между ним и Амаль, накопленный стресс – всё это, словно невидимая коррозия, разъедало некогда непробиваемую броню самообладания. Он стал замечать, что терпение уже не казалось ему таким естественным. Что гнев пробивает трещины там, где раньше была абсолютная выдержка. Когда Карен позволила себе нелестные высказывания в сторону Амаль, он не смог удержаться. В тот момент, когда профессор потерял остатки самообладания в кабинете декана, то понял: он больше не тот человек, что был прежде. Теперь же, Джонатан сам ходил по краю, с трудом удерживая контроль над тем, что так долго оставалось под замком.

«Но как же это всё утомляет…» – пронеслось в его голове, словно невысказанный вздох, тяжёлый и глухой.

Он чувствовал, как с каждой подобной сценой внутри него накапливалось напряжение – словно воздух в перегретом котле. Нервы натянуты до предела, и казалось, ещё одно слово – и хрупкое равновесие рухнет, разлетевшись на осколки.

Истинное напряжение рождалось из-за участия в этой вынужденной игре, в необходимости бесконечно балансировать между учтивостью и жёсткостью, между холодной отстранённостью и демонстративным спокойствием. Каждое кокетливое движение мисс Картер, было пропитано фальшью, а его роль в этом фарсе – с казалась изнурительной.

Джонатан воспринимал эту ситуацию, словно банальный спектакль с заученными репликами, который повторялся вновь и вновь. Он видел, как Мелисса изображает наивное обаяние, но это не пробуждало в нём ни интереса, ни сочувствия – только усталость и недовольство. Каждый раз он старался выйти из подобной ситуации с достоинством и сохранить дистанцию. Но чем дольше продолжалась эта сцена, тем сильнее его тошнило от её искусственности.

Всё выглядело настолько предсказуемо, что он внутренне вздыхал от мысли, как скоро придётся подбирать слова для отказа. Ирония ситуации не ускользала от него: он был для неё не живым человеком, а неким идеалом, олицетворением её юношеских грёз. От осознания этого Джонатан чувствовал нечто похожее на лёгкое презрение, смешанное с глубокой усталостью.

«Разве это достойно? Разве таким должен быть её университетский опыт?» – размышлял он, задумчиво глядя на молодую женщину перед собой.

В такие моменты мысли неизбежно возвращались к Амаль. Она никогда бы не опустилась до подобной показной игры, никогда не стала бы искушать или привлекать внимание столь дешёвыми уловками.

«Моя дочь слишком горда для этого. В её характере всегда была неподдельная сила – та внутренняя стойкость, которой так не хватает многим,» – промелькнула мысль, оставляя после себя горький осадок.

Контраст между тем, какой он видел свою дочь, и тем, что происходило сейчас, обжёг его негодованием. Это было не просто раздражение – это был почти физический протест, внутренний бунт против пошлости и фальши, от которых он так устал.

«Сможет ли она уловить мой намёк?» – думал Джонатан, лихорадочно выстраивая в голове план, как бы закончить этот разговор мягко, но окончательно. В подобных ситуациях он всегда стремился сохранить видимость лёгкости, но сегодня ему это давалось с трудом.

В его жизни сейчас было слишком много всего – слишком много тревог, слишком много тягот, слишком много раздражающих мелочей, которые, словно мелкие камни в ботинке, мешали двигаться вперёд. И эта сцена – бессмысленная, утомительная – лишь добавляла ещё один слой к его нарастающему раздражению, как назойливый комар, жужжащий у самого уха в момент, когда и без того нет сил.

Джонатан едва заметно напрягся, ощущая, как внутри поднимается что-то сродни негодованию. Он чуть подался в сторону, подчёркивая своё нежелание продолжать этот разговор, свою готовность уйти. Но Мелисса, похоже, жила в каком-то своём мире, где её энтузиазм перекрывал любую возможность здравого смысла.

Её уверенность была почти комична в своей навязчивости, но от этого профессору не становилось легче. В такие моменты он вспоминал совет старого коллеги:

«Лучшее оружие в таких ситуациях – доброжелательная отстранённость. Будь вежлив, но не оставляй ни малейшего повода для продолжения.»

Может быть, стоило последовать этому совету. Джонатан знал, что этот метод работает, поэтому ещё раз сделал шаг назад, увеличивая расстояние между ними. Он надеялся, что ей хватит такта и ума, чтобы понять намёк.

– Профессор, мне гораздо больше нравится, когда вы называете меня по имени. С ваших уст оно звучит особенно… приятно, – мурлыкнула Мелисса, её голос скользнул в воздухе, напоминая мягкий шёлк с явной примесью намеренного кокетства.

Её губы изогнулись в едва заметной, но рассчитанной улыбке, а пальцы небрежно пробежались вдоль линии декольте, словно ненароком подчёркивая очевидный подтекст своих слов. Взгляд вспыхнул игривым вызовом – таким, будто она была уверена: ещё немного, и он попадёт в расставленные сети.

Джонатан чувствовал, как внутри всё сжимается от неловкости. Сцена выглядела настолько нелепо, что он на мгновение представил её со стороны: молодая студентка, с нарочитой грацией подчёркивающая свои, несомненно, эффектные физические данные перед зрелым, сорокатрехлетним профессором.

«Как низко она себя ставит, отчаянно пытаясь завоевать моё внимание такими примитивными уловками? Разве она не видит, что превращает себя в жалкую карикатуру?» – раздражение медленно, но неумолимо нарастало в нём.

Её поведение казалось ему не просто неуместным – оно было унизительным, прежде всего, для неё самой.

«К чему этот фарс? Что она пытается доказать? Что я могу быть настолько наивным и податливым? Я далеко не слюнявый юнец в периоде своего полового созревания.»

В его мыслях звучала холодная, непоколебимая твёрдость. Он ощущал себя чужаком в этом театре нелепых соблазнов, человеком, выросшим в мире строгих норм и чётких границ. И его принципы – непоколебимые, как каменные стены, – не позволяли ему даже на мгновение поддаться на подобные провокации.

Джонатан всегда относился к таким вещам с осторожной строгостью. Для него отношения между преподавателем и студентом были почти священными: это была территория чистоты, где не должно было быть места манипуляциям или флирту. Он считал, что такие взаимодействия должны строиться исключительно на взаимоуважении и профессиональной дистанции.

С годами он научился оставаться выше подобных сцен. Соблазн никогда не управлял его поступками – наоборот, он всегда держал себя в руках, не позволяя эмоциям диктовать решения. В своём понимании нравственности Джонатан был человеком старой школы, для которого честь и самоуважение значили больше, чем мимолётные увлечения.

«Неужели она всерьёз думает, что это сработает?» – мысленно выдохнул он, ощущая, как усталость и досада сплетаются в тугой узел.

Каждый раз подобные ситуации напоминали ему дешёвый перформанс с плохо сыгранными ролями. И каждый раз это лишь укрепляло его убеждённость, что такие «актрисы», умеющие лишь разыгрывать подобные фарсы, вряд ли способны предложить что-то настоящее, стоящее внимания.

Он на мгновение отвёл взгляд, не желая дать даже тени намёка на то, что хоть на секунду задержался на её декольте. Это ощущение – не отвращение к ней, а к самой ситуации – сдавило грудь, как туго скрученная пружина. Ему было неприятно оказаться в этом бесконечном круге бессмысленного флирта, который раз за разом повторялся по одному и тому же избитому сценарию.

– Мисс Картер, – произнёс Джонатан, намеренно выделяя её фамилию так, словно подчеркивал невидимую границу между ними, – Приму это к сведению. Я ценю ваше рвение, но, полагаю, нам лучше сосредоточиться на подготовке к занятию. Ведь в конце концов вы здесь ради знаний, не так ли?

Его голос оставался вежливым, но в нём звучала тихая, уверенная твёрдость. Словно каждое слово было призвано напомнить ей об их ролях: профессор и студентка – две параллельные линии, которые не должны пересекаться. Профессиональная вежливость Джонатана всегда служила барьером, его щитом от подобных ситуаций, но в этот раз он уловил в глазах Мелиссы тот самый блеск – новый вызов, как будто его отказ только разжёг её азарт.

Джонатан ощутил знакомую волну разочарования – тягучую, вязкую, словно старый яд, к которому привык, но который не переставал оставлять горький привкус.

Он всегда следовал простому, но непоколебимому принципу: никакие мимолётные соблазны не стоят разрушения того, что создавалось годами. И сейчас, даже несмотря на предельную корректность, в его словах не было ни малейшего намёка на приглашение к диалогу – лишь мягкое, но недвусмысленное предупреждение: между ними существует чёткая, нерушимая граница. Академическая.

Но Мелисса, похоже, считала иначе. В её взгляде мелькнула искорка – дерзкая, настойчивая, обещающая, что она так просто не отступит.

«О, только не это…» – мысленно вздохнул он, едва удержавшись от желания закатить глаза.

Как легко некоторые готовы пренебречь своей гордостью ради минутного внимания, ради поверхностного, ни к чему не ведущего флирта. И в этом не было ни шарма, ни загадки, ни даже искреннего желания – только пустая игра, предсказуемая до скуки.

Ему хотелось поскорее закончить этот бессмысленный цирк и вернуться к тому, что действительно имело для него значение – к лекции, исследованиям и научной деятельности. Но он прекрасно знал, что такие сцены никогда не заканчиваются так быстро, как ему бы хотелось.

– А теперь, если вы позволите, мне нужно в аудиторию, – сказал он, придав голосу едва уловимую резкость. В его словах звучала скрытая настойчивость, граничащая с холодным безразличием, давая понять, что его терпение истощилось.

Он сделал шаг вперёд, надеясь, что девушка поймёт его намёк. В её глазах на мгновение промелькнуло разочарование от того, что её наивные попытки завоевать его внимание не достигли цели. Но оно быстро сменилось решимостью – она не собиралась отступать. Её улыбка стала ещё более обворожительной, словно она приняла это как вызов.

Внутренне Джонатан только сильнее стиснул зубы. Ему пришлось собрать все остатки самообладания, чтобы не выплеснуть всю нервозность наружу.

– Конечно, дорогой профессор, я готова исполнить любую вашу просьбу, – её голос прозвучал мягко, словно шёлковая нить, вплетённая в ловушку. Она чуть наклонила голову, и свет играл на её волосах, заставляя их блестеть, как бы случайно подчёркивая её притягательность. Улыбка на её губах стала ещё более манящей – приглашение, в котором угадывалась едва уловимая насмешка над его самообладанием.

Мелисса уверенно продолжала своё представление, её движения были выверены, как у актрисы, репетировавшей каждую деталь до совершенства.

– Кстати, профессор, когда мне записаться к вам на частные уроки? – её голос обрел сладковатый оттенок, словно в нём звучала не только интрига, но и скрытый вызов. – У меня есть несколько тем, которые я бы хотела обсудить с вами наедине, – добавила она, сделав почти незаметный шаг вперёд. Её взгляд сверкнул, полон намерений, в которых не было ни стыда, ни сомнений.

Всё в её поведении кричало о том, что она не отступит. Её настойчивость была подобна воде, медленно, но неумолимо размывающей камень – текучей, терпеливой, уверенной в своей неизбежности.

Целеустремлённость этой студентки могла соперничать с решимостью самого Магомета, который, если гора не идёт к нему, сам направляется к горе. Но в её исполнении этот упорный напор превращал сцену в нечто большее – в тонко рассчитанный танец на грани дозволенного. И Мелисса явно верила: её кокетство рано или поздно пробьёт броню его хладнокровия.