Омут

Анаэль Де Клэр

Омут

Предисловие. Дочь Кроноса.

Но разве это противное природе порождение, именуемое совестью, не уступает с легкостью любому капризу нашему? Податливая, она, словно воск, позволяет придавать ей любую сообразную нашим желаниям форму. Если бы законы ее были столь неизменны, как вы пытаетесь меня убедить, то разве не была бы человеческая природа всюду одинакова? И разве не были бы деяния людские безмерно схожими во всех уголках земли обетованной? Нет, сударь, нет, в этом мире нет ничего незыблемого, ничего, что заслуживало бы порицания или похвалы, ничего, что стоило бы вознаграждать или карать, ничего, что, будучи законным на севере, не стало бы преступным на юге – словом, то, что именуем мы добром или злом, есть лишь плод воображения нашего.

– «Эжени де Франваль», Маркиз де Сад.

Время. Что мы знаем об этой непостижимой и таинственной величине? В самых отдалённых уголках необъятной Вселенной оно имеет совсем иные структуры. И человеческий мозг, в силу своего примитивного восприятия и вечной жаждой потребления, ещё не способен уловить пульсации высших космических плоскостей. Оно пугает нас своим бескрайним величием, мы трепещем перед его безграничной властью над нами. Время жестоко и беспощадно; мы привыкли думать, что с годами оно становится заботливым лекарем, способным залечить наши раны, затянуть кровоточащие рубцы, оставляя после себя лишь бледные, едва заметные шрамы. Но это далеко не так. Эта всепоглощающая сила подобна натренированному убийце, скрывающемуся в безликом тумане, в руках которого сверкает наточенный серп. Время ничего не забывает; оно хранит в себе всё – от последнего вздоха угасающей жизни до первого крика новорождённого, покинувшего тёплое, безопасное лоно матери. Для времени не существует границ между прошлым, настоящим и будущим – оно воспринимает эти абстрактные величины как нечто незамысловатое, почти поверхностное. И в этом осознании рождается чувство собственной хрупкости, словно ты лишь песчинка, зажатая в его тяжёлых, хтонических руках.

Для Амаль время приняло форму отравленной тянущейся нуги, которая постепенно обвивала её шею в тугую петлю палача, готового казнить очередную заблудшую душу без сожаления. Время не оставляет шансов на милосердие, и даже те, кто пытался укрыться от его влияния, постепенно обнаруживают, что оно неумолимо стирает всё: радость, боль, воспоминания, оставляя за собой лишь пустоту. Амаль знала, что каждый её шаг, каждый вздох были подчинены этой неотвратимой силе, и её попытки сопротивляться были лишь слабым отголоском борьбы, которую она уже проиграла.

Она представляла, как бог Кронос с холодной беспристрастностью, а может, и с невыносимой суровостью, вглядывается в её изумрудные глаза с оттенком кофейных зёрен на радужках, отчего ей хотелось стыдливо отвести взгляд. Безжалостный владыка времени не щадит никого, особенно тех, чьи сердца скрывают под семью печатями чудовищные тайны. Её истоки настолько древние, что их следы растворяются в библейских легендах, – в преданиях о первых грехах, совершённых на земле после изгнания человеческих существ из Рая. Когда брат поднял руку на брата, запятнав землю кровью первородного убийства. Когда отец нарушил святость кровных уз, возлегши с дочерьми. Когда безбожники, ослеплённые собственной гордыней, вознесли Сына Человеческого на крест.

Взгляд Кроноса словно стремился испепелить последние искры жизни в её душе, ещё не затронутые древним проклятием. Но даже осознавая это, она встречала его бездушные глаза с упрямством настоящей мученицы, которой суждено было вечно скитаться по отравленным землям, пропитанным виной и вечной скорбью. Она знала, что её попытки бороться против течения времени были тщетными. Принятие того, что она уже потеряла контроль над своей жизнью, было одновременно страшным и освобождающим – как момент, когда человек, отчаявшись, наконец позволяет себе утонуть, осознавая, что борьба уже не имеет смысла.

Её утонченные пальцы нервно скользили по мягкой обвивке кожаного дивана. Ногтями она впивалась в податливую ткань оранжевого цвета, как бы выковыривая оттуда свою беспомощность, по сей день высасывающую из неё остатки здравого ума. Во владыке неисчислимой величины Амаль узнавала проблески собственного отца. Он не покидал её мысли ни на миг, но признаться в этом самой себе было столь же мучительно, как пройти по всем кругам Данте и выйти оттуда невредимой. Она предпочла бы иной исход – смерть. Девушка с готовностью отдалась бы в её ледяные объятия, не раздумывая, поприветствовав её, как старого долгожданного друга, без сомнений и сожалений. И, возможно, нежить с косой обняло бы её в ответ.

Каждая мысль о родителе оставляет в потоке сознания рваные увечья, как от когтей одичалого животного. Там, где флагелланты истязали плоть плетью, усеянной острыми шипами, надеясь достичь искупления через кровь и боль, Амаль бичевала себя мыслями о Джонатане – безжалостно, методично, словно сознательно обрекая себя на невидимую внутреннюю казнь. Но в отличие от флагеллантов, чья боль была явной, почти торжественной в своей обнажённости, её аскеза была иной – бесшумной, удушающей, без права на очищение. Она терзала себя не ради спасения, а ради разрушения.

Очередная мысль о нём была новым ударом плети, оставляющим не следы на коже, а уродливые трещины на душе. Очередное воспоминание – акт самоуничтожения, направленный не на смирение, а на умирание той части себя, что ещё стремилась к свету.

Всякий проблеск памяти, в котором всплывал образ отца был подобно занозе, которая проникала всё глубже в её сознание, с каждым днём причиняя всё больше мучений. Но она не могла вырвать её, не могла забыть, как не может человек отречься от собственной тени. Её чувства к нему были запутанным клубком любви и боли, который невозможно было развязать без того, чтобы не повредить само сердце.

Подрагивающие пальцы Амаль, на кончиках которых остались мельчайшие крошки от истёртой кожаной обивки, нервно коснулись шоколадных волос, убирая упавшие пряди за уши. Внутри неё бушевала буря – её мысли и чувства метались, словно корабль, попавший в шторм. Она осознавала, что чем больше она пыталась успокоить этот ураган, тем сильнее становились волны. Сознание, измученное постоянной борьбой, жаждало покоя, но находило лишь новые приливы.

Звук тиканья настенных часов становился всё громче, словно ударяя по её нервам с неумолимой регулярностью. Он проникал в сознание, разъедая его изнутри, превращая каждое мгновение в мучительное ожидание. Раздражающий звук словно эхом отдавался в голове, вызывая болезненные пульсации и усиливая нарастающую мигрень. Устало прикрыв глаза, Амаль начала массировать болезненно пульсирующие виски, слегка упрекая себя за то, что не выпила обезболивающее заранее, так как предпосылки головной боли дали о себе знать ещё ранним утром.

Она ненавидела залы ожидания – эти безжизненные коридоры с нелепыми диванами и искусственными, уродливыми растениями из пластика, от которых веяло безысходностью. Её обеспокоенный взгляд то и дело возвращался к настенным часам, ей казалось, как будто именно в этом месте, время как-то непривычно замедлилось. С каждым новым перемещением минутной стрелки внутри неё нарастала удушающая тревога, коленки то и дело непроизвольно тряслись, а буйное сердце было готово выпрыгнуть из девичьей груди, оставив свою хозяйку в полном одиночестве. Амаль потеряла счёт, сколько раз с тех пор, как она переступила порог этого модного стеклянного здания с футуристическим дизайном, её посещали мысли о побеге.

– Я ведь могу просто взять и уйти… я всегда могу перенести прием Доктора Микаэлы Остин на любой другой день. – думала она, взволновано впиваясь ногтями в диван, оставляя на нём маленькие полоски-вмятины. Но здравый смысл, словно тихий голос в глубине её сознания, подсказывал иное. В тех тайных уголках души, где обитают голоса вечных истин, Амаль понимала: если она сейчас уйдет, то никогда больше не вернётся. Этот побег обернется для неё не спасением, а погибелью – медленной, незримой, но неотвратимой.

Она ощущала, как безобразное кольцо времени всё плотнее сжимается вокруг неё, словно капкан лесного охотника, готовящегося к праздничному ужину. Внутренние демоны, питаясь недугом, которому подвержены все оступившиеся, намертво присосались к своей жертве. Как же они ликуют! Их холодные, костлявые руки вгрызались в её плоть, тянули вниз, в беспросветную мглу, куда не проникает свет. Но она не собиралась сдаваться без боя. С яростью человека, которому больше нечего терять, она вцепилась в своих мучителей, разрывая эту роковую хватку, которая пыталась поглотить её окончательно. Это была не просто борьба, а самая настоящая кровавая, безжалостная бойня! Она не могла позволить себе утонуть, даже не попытавшись выплыть.

Мысли вновь вернулись к Джонатану. Именно он обрёк её душу на вечные скитания по забытым Богом долинам в тщетных поисках утраченной добродетели. Но молодая девушка винила вовсе не своего родителя; напротив, всей своей сломанной сущностью она проклинала лишь себя одну. Возможно, в этой истории именно Амаль была беспощадным Кроносом, поглотившим своего отца без возможности на покаяние.

– Мисс Амаль Грейвс-Веласкез, доктор Микаэла Остин готова вас принять. Первая дверь справа, кабинет двести семь, – прозвучал женский голос, вырывая девушку из её мрачных раздумий. Амаль растерянно огляделась вокруг, пытаясь собрать разбушевавшиеся мысли воедино. Словно на автопилоте, она протянула руку к рюкзаку, который всё это время оставался забытым в тени её тревог. Этот предмет, некогда верный спутник со школьных лет, теперь казался лишь блеклым отражением былой уверенности, которая когда-то спасала её в трудные моменты.

Как непрошеный призрак, воспоминания снова утянули её в прошлое, заставив зажмуриться. Амаль сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь отогнать болезненные образы, которые вцепились в сознание, словно терновые шипы, оставляя после себя ноющую боль. Но, несмотря на все попытки усмирить тревогу, перед её внутренним взором снова всплыл образ Джонатана— не заботливого, внимательного отца, а человека, поглощённого своими амбициями, чьё внимание к ней всегда было мимолётным, словно обязательной формальностью, которую он исполнял без истинного участия. Она вспомнила свой двенадцатый день рождения – тот миг, когда он, в спешке и с деланным теплом, вручил ей тёмно-бордовый рюкзак. Тогда ей казалось, что этот подарок имеет значение. Но теперь она видела правду: это был не знак любви, а жест механического выполнения родительского долга, символичный акт, не наполненный настоящей привязанностью. Она сжала губы, чувствуя, как воспоминания отзываются в ней гулкой пустотой.

Со временем вещь износилась, как и её вера в возможность искренней, здоровой близости между ними. Рюкзак, который когда-то казался символом связи с отцом, теперь висел на её спине, словно тяжёлый обременительный груз прошлого – немой свидетель её детских надежд, наивных и уже давно разбитых. Несколько раз она ловила на себе косые взгляды, скользившие по потрёпанной ткани, стёртым ремням, потускневшим молниям. Возможно, люди просто замечали, что он утратил прежнюю свежесть, и больше не соответствовал её возрасту и образу. Но Амаль знала, что этот груз был для неё чем-то большим, чем просто старая вещь. Волновало ли её мнение окружающих? Она хотела бы уверенно сказать «нет», но знала, что это была бы ложь, искусно скрывающая её уязвимость под маской безразличия. Ведь иногда самые старые вещи носят не потому, что не могут заменить их новыми, а потому что с ними невозможно расстаться, даже если они причиняют боль.

Мама всегда внушала ей, что настоящая леди не подчиняется сиюминутным тенденциям, а следует принципу изысканной избирательности. Её гардероб должен состоять только из элементов, воплощающих безупречный вкус, из вещей, которые не просто украшают, но заявляют о личности. Но Анны уже давно не было среди живых. Прошли годы с тех пор, как она покинула этот мир, оставив за собой лишь тень воспоминаний, шёпот старых наставлений и привкус невосполнимой утраты. Амаль никогда не говорила об этом вслух, но часто думала: если бы мать могла увидеть её сейчас, что бы она сказала? Каким был бы её первый взгляд? Укор? Гордость? Или, быть может, то разочарованное молчание, которое всегда ранит сильнее любых слов? Эти размышления не приносили ни малейшего утешения. Они раскрывали в ней что-то хрупкое и болезненное, заставляя старые раны вновь кровоточить, словно вскрытые вены отчаявшегося самоубийцы.

Анна, вероятно, ужаснулась бы, увидев, какими стали её муж и единственная дочь под гнётом беспощадных жизненных обстоятельств. Какие следы оставила на них утрата? Что осталось от тех, кем они были прежде? Они были семьёй, но что теперь связывало их, кроме памяти, боли и всепоглощающего чувства вины, которое невозможно искупить? Да, каждый из них по-своему сумел пережить эту утрату. Но можно ли назвать жизнью существование, в котором прошлое преследует тебя, словно тень, а настоящее кажется призрачным, как наваждение? Во что они превратились? Или, может, кем они вынуждены были стать, чтобы не сломаться окончательно?

Для Амаль её старый рюкзак имел не просто символическое, а почти религиозное значение, – как нательный крест, за который цепляется верующий во время молитвы, как реликвия, что хранит память о потере, но не даёт обрести покой. Она чувствовала, что, нося его, волочила за собой не просто вещь, а тень прошлого – неотступную, вязкую, вплетённую в каждый её шаг, словно невидимая нить, стягивающая границы её судьбы. Это был словно фантомный образ отца, который следовал за ней попятам, неуловимый и неизбежный. Он смотрел на неё с той безусловной любовью и восхищением, которых она так жаждала, но в которые никогда не могла поверить полностью. Вот он – её личный Ад и Рай. Чистилище, из которого нет выхода. Это был её личный крест – не тот, что висит на шее у праведника, а тот что давит на плечи мученика, спотыкающегося об острые камни, ведущие его прямиком на Голгофу, к собственному распятью.

Амаль ощущала себя поражённой неизвестной науке болезнью, для которой не существовало ни вакцины, ни лекарства, ни даже надежды на исцеление. Это был смертельный яд без противоядия, запретный плод, лишивший человека права пребывание в садах Эдема.

– Мисс Грейвс-Веласкез, с вами всё в порядке? – голос администратора звучал вежливо, но в нём не было искренней заботы, только дежурное беспокойство, которое легко можно было бы спутать с профессиональной обязанностью.

Женщина с огненно-рыжими волосами бросила на Амаль взгляд, скользкий, оценивающий, чуждый тепла. Её хлопковая блузка была украшена маленькой табличкой, где значилось имя «Вики» – простая деталь, но отчего-то раздражающая. С самого начала Вики позволяла себе недоброжелательные, отстранённые взгляды в сторону Амаль, словно в ней было нечто, что провоцировало, вызывало в ней смутное, почти животное чувство соперничества.

Амаль была прекрасна. Это была неприкрытая, неоспоримая красота, редкая, завораживающая, не требующая украшений или подчёркивающих деталей. Годы только усиливали её природную магнетичность, делая её словно редким, дурманящим бутоном, распускающимся на глазах. И чем больше она расцветала, тем меньше в глазах других женщин было восхищения. Вместо него – завуалированная конкуренция, настороженность, скрытая враждебность, та, что рождается не из ненависти, а из непроизвольного, мучительного сравнения.

– Всё в полном порядке, благодарю, – голос Амаль прозвучал чётко и непринуждённо, хотя внутри неё всё бушевало, тревога достигла своего пика, и только сознательно отточенная нотка театральной уверенности спасала её от того, чтобы выдать себя.

Вики не отрывала взгляда от экрана компьютера. На мгновение её глаза задержались на Амаль, а затем пальцы быстро забарабанили по клавиатуре, вводя что-то в систему. И в этот момент что-то изменилось. Амаль уловила еле заметное движение – лёгкий взлёт бровей, почти неощутимое колебание эмоций, пробежавшее по лицу администратора. Вики прочитала что-то на экране. Её глаза скользнули вниз, пробежались по монитору, а затем снова вернулись к Амаль – уже с иным выражением. Что она узнала? Амаль не могла сказать наверняка, но ей не нужно было объяснений. Вероятно, Вики поняла, кто её отец. Дочь гениального профессора. Дочь известного человека. Это слегка напрягло Амаль, заставив сжать пальцы чуть крепче, чем нужно. А во взгляде Вики появилось нечто новое – смесь любопытства, растущего интереса и ещё чего-то, что Амаль так и не смогла расшифровать. То ли это было уважение. То ли настороженность. То ли нечто более тонкое – скрытая, пока ещё не оформившаяся эмоция, которая может обернуться чем угодно.

На мгновение реакция работницы вывела Амаль из равновесия несмотря на то, что подобное происходило не впервые. Её нередко узнавали по фамилии. Эти взгляды, наполненные осознанием, интересом, а порой даже сдержанным восхищением, всегда оставляли горький осадок. Раздражение вспыхнуло внутри – уже знакомое, давящее, несущее в себе чувство невидимого ярма, которое она несла с самого детства.

Это ощущение было словно тень, отбрасываемая её отцом – тень, что поглощала её, вытесняла из собственного имени, словно она существовала лишь как дополнение к нему. Но эта тень не была новой. Она давно вползла в её жизнь, давно сковала её мать, обволакивая Анну мраком чужой славы, который был слишком тяжёлым, чтобы его вынести. И теперь Амаль чувствовала, как эта тень становится всё тяжелее с каждым таким взглядом, с каждым признанием её фамилии, с каждым случайным узнаванием. Как будто её жизнь была не её собственной. Как будто она лишь отражение – отголосок славы отца, блекнущий силуэт в его ореоле, тёмный фон на полотне, где главное место всегда принадлежало ему.

Несмотря на всё, дочь знаменитого профессора ещё не утратила чувство собственного достоинства. Она не удостоила администратора даже мимолётного взгляда, лишь выпрямилась, подняв голову высоко, словно гордая лебедь, чей силуэт не сломить чужими ожиданиями и завуалированными взглядами. Сжав рюкзак в руках, она направилась к кабинету двести семь. Но едва её шаги начали звучать по коридору, по позвоночнику пробежала странная, липкая волна покалываний. Она не придала этому значения. Но мгновение спустя это ощущение, подобное далёкому раскату грома среди ясного неба, разрослось, превратившись в дрожь, прокатившуюся по всему её телу. Её руки, сжимающие сумку, внезапно вспотели, а головная боль, до этого едва уловимая, разрослась в висках оглушительными ударами, пульсирующими в такт её шагам.

Её внутренний голос уговаривал её собраться: «Будь сильной. Ты должна пройти через это. Встреться с ним. Встреться с демоном, который так долго терзал твою душу.»

Время пришло. Сделав глубокий вдох, она крепко сжала стальную ручку двери. Секунда. Другая. Последние сомнения растаяли в сгустившемся воздухе. И, преодолев внутреннее сопротивление, она решительно вошла в кабинет.

Глава 1. Ахиллесова пята.

«Мой дьявол слишком долго изнывал в темнице, и наружу он вырвался с ревом».

– Роберт Льюис Стивенсон, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

– Джонатан! Вы хоть меня слышите? – грозный женский голос с нотками явного недовольства вернул его прямиком в реальность.

Джонатан почти вздрогнул от едкого писка своей собеседницы – декана престижного университета имени Джорджа Вашингтона, где его знали и уважали как выдающегося профессора литературы и философии. В этот момент он был глубоко погружён в свои мысли, словно пытаясь укрыться от суровой реальности в лабиринтах собственного разума. Последнее, что ему хотелось сейчас, – это находится в гнетущем кабинете, где каждый предмет словно отражал безвкусие его хозяйки, вынужденный терпеть её резкий тон и напыщенное поведение. Ощущение тяжести, будто бы его мысли были переплетены с тревожными воспоминаниями, внезапно оборвалось, когда резкий голос прорезал тишину, выбивая его из этого состояния.

Декан Карен Маркл, уловив его невнимательность, слегка повысила голос – едва уловимое изменение, которое она, видимо, сочла необходимым, чтобы добиться его полного внимания. Это лишь усилило раздражение Джонатана. Он провёл пальцем по оправе очков, словно этот жест мог помочь ему сохранить невозмутимость, маскируя внутреннюю бурю. Внешне он оставался собранным, не позволяя проявиться даже тени недовольства, но внутри всё кипело. Ему всегда было сложно переносить её высокомерные нотки и пренебрежение, словно она наслаждалась своей властью над собеседником.

На самом деле, Джонатан не переносил эту даму всем своим существом. Да и он был не одинок в этом: многие преподаватели старались избегать встреч с деканом, настолько тяжёлым был её характер. Она искусно подавляла окружающих, словно выискивала слабости, чтобы в любой момент нанести удар, и это вызывало у мужчины не просто раздражение, а глубокое отвращение.

Его пальцы на мгновение сжались крепче на оправе очков, будто в этом движении копилось всё его напряжение – почти непреодолимое желание сломать их, лишь бы дать выход злости. Но вместо этого он позволил своей обычной, ледяной маске вновь занять привычное место. Вежливость и безразличие – его надёжные доспехи. И сегодня он снова решил воспользоваться ими, чтобы выстоять перед очередным «сражением» с Карен.

«Как же она утомляет. Этот высокий, настойчивый голос бьёт по нервам, как неуместный аккорд в назойливой мелодии. Но я не могу поддаться эмоциям – нужно оставаться спокойным, не выдавая внутреннего напряжения. Учтивость – единственная броня, за которой можно скрыть усталость и раздражение», – пальцы Джонатана снова невольно сомкнулись на очках, словно это простое движение могло вернуть ему контроль над собой.

За долгие годы Джонатан научился искусно прятать истинные чувства. Терпение —стало его щитом, спокойствие – мечом. Но даже самая крепкая маска давала трещину под давлением того, что копилось годами. Это напряжение внутри него превращалось в острие ножа, готового вспороть всё на своём пути, если дать ему хоть малейшую возможность вырваться наружу.

Мысли Джонатана путались, вызывая в нём усталость и желание быстрее завершить этот разговор. Он невольно прокручивал в голове: «Не раз я замечал, как другие преподаватели предпочитали избегать ссор с ней, угождали ей, лишь бы не нажить себе проблем. Все эти годы мне удавалось сохранять дистанцию, и я гордился этим. Но сегодня… сегодня я оказался в ситуации, где выхода уже нет. Я словно попал в ловушку, как будто все пути к отступлению перекрыты».

Он чувствовал, как это напряжение отдаётся тяжёлой пульсацией в висках. Не в силах скрывать своё раздражение, Джонатан едва заметно дёрнул плечом, словно пытаясь сбросить с себя эту тяжесть. Его пальцы нервно сжались в кулак и он ощутил, как ногти впиваются в ладонь. Он машинально поправил очки на переносице, стараясь сосредоточиться на чём-то другом, но ощущение дискомфорта не отпускало. Это была борьба – за внешнее спокойствие, за выдержку, которая могла в любой момент рухнуть под тяжестью его эмоций, которые он пытался театрально подавить.

«Терпение, Джонатан. Просто дотяни до конца этого разговора, и всё это останется позади, как туманное воспоминание, от которого вскоре не останется и следа», – он повторял эту мысль про себя, словно мантру, стараясь сохранить видимость спокойствия. Но тело предавало его: пальцы скользнули по лацкану пиджака, словно поправляя его, хотя тот и без того сидел безупречно. Рука нервно провела по волосам, словно в этом движении он пытался нащупать хоть крошечную точку опоры, удержаться на плаву в водовороте накатывающего напряжения.

Внутри всё сопротивлялось: мышцы напряглись, будто готовились к невидимой схватке, а дыхание стало чуть быстрее. Его взгляд потемнел, обрёл холодное спокойствие, но это была маска – маска, которую он носил так долго, что она стала почти естественной. И всё же в этот момент Джонатан чувствовал, как эта ледяная оболочка трещит, едва сдерживая тот шторм, что бушевал внутри.

Он напомнил себе, что должен быть выше этих мелочных вспышек. Вежливость и самообладание – его главные инструменты, единственное, что способно погасить любой назревающий конфликт в стенах этого офиса. Но чем дольше продолжался разговор, тем больше он ощущал, как этот щит истончается, теряя прочность. Слова Карен Маркл не просто выводили из себя – они оставляли на нём трещины, одну за другой, словно удары противника, методично пробивающего его защиту.

– Я прекрасно слышал каждое ваше слово, Карен. Со слухом у меня, к счастью, всё в порядке, – его голос звучал холодно и чётко, как лезвие кинжала, отточенное до совершенства. На мгновение в его глазах мелькнул острый блеск – нечто, что больше походило на предупреждение, чем на раздражение. Его лицо приобрело выражение невозмутимого спокойствия, но в этом спокойствии чувствовалась пугающая твёрдость, словно гранитная статуя вдруг ожила, готовая стать незыблемым монументом власти и превосходства.