Омут

Она шептала слова утешения, хотя знала – Джонатан не слышит их, его сознание блуждает где-то далеко, во сне или в пустоте. Но сам факт этих слов был ей необходим, как заклинание, как последний оберег от окончательного разрушения. Сердце Амаль билось так быстро, что казалось, оно вырвется наружу, и она не заметила, как слёзы вновь потекли по её щекам, смешиваясь с её тихим, сбивчивым шёпотом.

Наконец она осторожно поднялась, боясь нарушить его зыбкий покой. Её шаги были бесшумны, как у виновницы преступления, покидающей место содеянного. Она прикрыла за собой дверь спальни и осталась в коридоре, прижавшись к холодной стене, будто искала в её ледяной поверхности опору. И в этот миг её тело сотрясла странная волна – сладостное, мучительное ощущение покоя, будто она нашла что-то сокровенное, что принадлежало только ей и никому другому. Это открытие пробежало по её коже горячим покалыванием, отдаваясь в сердце щемящей радостью и вместе с тем жгучей горечью.

Амаль казалось, что внутри неё произошёл необратимый сдвиг – тихий, но окончательный, словно что-то встало на своё истинное место и больше не собиралось уступать. Джонатан сделался для неё всем сразу: смыслом и оправданием собственного существования, светом, к которому она тянулась, и тьмой, в которой находила странное утешение. В его слабости и обнажённой уязвимости она видела не крах, а источник собственной силы: он нуждался в ней – и эта нужность стала её тайным наркотиком, медленным, сладким, разрушительным. Его беспомощность дарила ей ощущение власти, его страдание – цель, его молчание – зов, на который она уже не могла не откликаться.

В ней укоренилась новая, пугающе ясная истина: она больше не просто дочь, не ребёнок, не отражение прошлого – она та, кто должна занять место Анны. И это знание было одновременно её проклятием и её блаженством. В нём не было ни логики, ни оправдания – только неизбежность. Она ощущала, как тают последние границы, отделяющие любовь от одержимости, заботу от разрушения, нежность от безумия, – и вместе с ними исчезает страх.

И чем отчётливее она осознавала это, тем слабее становилось желание сопротивляться. Она понимала, что гибнет, что её чувства ведут её в омут, из которого не выбираются, – но именно в этом омуте было сосредоточено её счастье. Собственная погибель перестала пугать её: она стала обещанием спасения, единственной формой спасения, на которую она была согласна.