Хрусталь и Сталь

— Что значит, ты не хочешь идти на встречу с архонтом? — вкрадчиво прошипела я.

Я старалась улыбаться, но пальцы до белизны сжали записку, которую мне только что принесли слуги. Я могла бы принять это за жест доверия, за крик о помощи, если бы не знала правды: Ясмина не доверяла никому, а мне — в особенности.

Брюнетка при виде меня брезгливо поджала губы. С не меньшей злостью она рванула на себя створки балкона, отсекая завывание северного ветра. Сквозняк, гулявший по шикарным покоям цессы, стих, оставив нас в звенящей тишине.

— То и значит, — отрезала она, разворачиваясь ко мне. — Я решила вернуться в доминион Пустынь. В пекло Драгхара брата, его план, этого архонта Гор… и тебя, иллириан.

Последнее слово она произнесла как гнусное оскорбление, но я и бровью не повела.

— А конкретнее объяснишь, что случилось, Ясмина?

Я прошла вглубь комнаты и устроилась на белом диване-облаке, почти утонув в горе милых подушек. Цессу же страшно коробило изнутри, заставляя ее беспрерывными мелкими шагами мерить комнату на каблуках.

— Я его боюсь, ясно?! — ее слова сорвались сипло, вовсе не похоже на обычный нагловатый тон Ясмины. — Этот ирис… он чудовище. Сегодня я принесла Кэтрин подарок в спальню за ее доброту платье, которое хотела оставить сюрпризом за ширмой, но… тут ворвалась она с ним.

Ясмина резко остановилась, глядя в пустоту перед собой:

— И я случайно подслушала, как архонт орал на нее. Кричал так, что я была готова поклясться: он готов был убить бедняжку за какую-то мелочь прямо на месте.

Расслабиться на подушках не вышло. Мои глаза прищурились, настороженно изучая всерьез взволнованную цессу.

— Уверена, что это был Эдгар, а не Армин?

— Нет! — выкрикнула она, всплеснув руками. — Как, Драгхар их раздери, их вообще можно различить?! Они специально одеваются одинаково, чтобы сводить меня с ума!

Я несогласно хмыкнула, ведь разница была для меня колоссальная. Однако сейчас было важно другое.

— Ладно. Ты слышала, о чем они говорили? Может, это были обычные политические распри, и ты утрируешь. Все же Кэтрин — член Совета, а не обычная девчонка.

Ясмина замерла, метнув в меня обиженный взгляд.

— Утрирую? — повторила она, едва не переходя на визг. — Да я бы даже если не хотела — услышала! Орали что-то о бунте на Первой ступени… Но плевать на тему! Я же сказала: ирис едва не придушил невинную девушку на моих глазах. Он опасен, понимаешь?

Ясмина вдруг ссутулилась, сжалась, и ее голос резко упал до тихого шепота:

— Я его боюсь. Правда боюсь, иллириан.

Я медленно откинулась на спинку дивана, позволив себе занять пространство так, будто оно мне принадлежало. Руки вольно легли на обивку, а пальцы едва заметно зашевелились, словно уже перебирали невидимые струны лютни.

— Бунт на Первой Ступени и конфликт с Кэтрин… — пробормотала я под нос скорее себе, чем ей. Так сказывался мой очевидный недосып.

Но Ясмина, заметив, что я пропустила ее страхи мимо ушей, окончательно потеряла контроль. Дрожа от бессильной ярости, она указала на дверь:

— Ты меня вообще слушаешь? Нет? Тогда вон отсюда! Выметайся! Я не хочу видеть ни тебя, ни этого узурпатора!

Ее голос хлестнул, как плеть, но я не дрогнула. Медленно скользнув по ней взглядом снизу вверх, я лишь сочувственно улыбнулась. Потом поднялась и подошла вплотную.

Совершенно невинным жестом я поправила ее черный локон, но это касание было моим оружием. Я замерла всего на мгновение, позволяя дару сработать за меня и выудить правду, спрятанную за шумом истерики.

Мне даже повезло: в этот раз я увидела то, что хотела.

Маленькая Ясмина тряслась, прижимаясь к холодной стене и глядя в узкую щель между дверью и косяком. В проеме ее отец нависал над служанкой и орал из-за разбитой чашки так, будто речь шла не о фарфоре, а о казни за государственную измену. И девочка втягивала голову в плечи, зажимала рот ладонями, но не могла заставить себя отвести взгляд.

Картинка рывком сменилась, словно кто-то пролистнул книгу на десятки страниц вперед. Теперь цесса смотрела сквозь резную решетку деревянной ширмы в спальне.

Один из близнецов шел на Кэтрин стеной. Его голос резал воздух тем же знакомым, рвущим связки криком, какой Ясмина слышала в детстве. Но рыжая вестница стояла перед ним неподвижно, как изваяние. Она не вздрагивала, не моргала, и в этом каменном безразличии сквозило что-то по-настоящему жуткое.

Ясмина вновь в ужасе зажала рот ладонями, когда брюнет вцепился Кэтрин в запястье. Он рывком притянул ее к себе, выплевывая слова прямо в лицо, а затем с ледяным презрением оттолкнул прочь так, словно отбрасывал мусор.

Цесса дернулась под моими пальцами, и нить видения с треском оборвалась. Я так и не успела увидеть, как отреагировала Кэтрин. Но главное — не успела понять: мог ли Эдгар, который явно был не безразличен к советнице, с ней так обращаться? Или это был Армин, чье бесконечное спокойствие дало трещину?

Сморгнув с ресниц морок чужого страха, я по-новому взглянула на цессу. За маской надменной стервы, которую она так тщательно полировала, теперь отчетливо виднелась лишь испуганная девчонка.

Потому я позволила голосу чуть потеплеть:

— Ясмина, сейчас ты выдохнешь, успокоишься и поймешь одно: не бывает добрых архонтов. Им приходится ожесточаться, чтобы тащить на себе ношу власти и не сломаться. Но я уверена, Эдгар — не жестокий человек…

— Ирис, иллириан! Он — ирис! — перебила она почти с рыком, как разъяренная кошка, вздыбившая шерсть. — И это не тебя пытаются подложить под него, чтобы использовать в качестве инкубатора для новых монстров!

Я смотрела на цессу на фоне окна, за которым бесилась лютая пурга, грызущая город. Несмотря на риск снова быть оцарапанной, я положила ладонь на ее дрожащее плечо.

— Ясмина, тебя не постигнет участь твоей матери. Эдгар — не твой отец. А ты не та, кто даст себя в обиду, — произнесла я тихим, доверительным шепотом. — Рискни. Дай архонту один шанс доказать, что он не так уж и плох. Всего одно свидание, Ясмина. Одно.

Губы цессы дрожали, как лепестки розы на шквальном ветру. Она качала головой, не поднимая глаз, и из ее горла вырвалось полное жгучей ненависти признание:

— Я не такая сильная, как ты думаешь. У меня не выйдет притворяться с ним наедине. Я... не выдержу.

На моих губах появилась горькая ухмылка, когда я сжала ее плечо крепче, заставив все же взглянуть на меня.

— Быть сильной — это не выбор. Это минимум, который необходим для выживания.

Я выдержала паузу, не разрывая зрительного контакта. А затем улыбнулась — той самой нарочито-сладкой улыбкой, которая гарантированно должна была вывести из себя Ясмину, зажигая в ней спасительный огонь гнева.

— Так что сцепила зубки и пошла покорять ледяное сердце архонта. Уверена, к завтрашнему утру оно превратится в лужицу у твоих ног. От такой-то красоты!

Ясмина карикатурно передразнила мою улыбку, утрируя ее до абсурда, — а значит, я попала туда, куда целилась. Она фыркнула, резко сбросила мою руку со своего плеча и, шипя сквозь зубы, процедила, что согласна на одно-единственное свидание. Не больше.

Я сделала вид, что не заметила наспех задвинутый под кровать чемодан и зажатую крышкой ленту платья — улику ее неудавшегося побега. Просто пожелала цессе «приятного вечера» и ретировалась, почти срываясь на бег.

— Опаздываю! — буркнула я Ворону, который только удивленно склонил голову набок, пока я на ходу стаскивала с ног хрустальные каблуки. Схватив туфли в руки, я рванула в затяжной забег до храма Света, чувствуя холодный камень пола босыми ступнями.

К моменту, когда я, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, наконец добежала до входа, дыхание уже сбилось, щеки горели, а сердце колотилось где-то в горле. Ворон остановился рядом, не переступая невидимую грань у входа — дальше ему был путь заказан. Но он был единственным, кто с неподдельной теплотой в тоне сказал мне одно:

— Удачи, иллириан.

— Я справлюсь? — это должно было прозвучать как утверждение, но сорвалось с губ вопросом.

Ведь в горле моем пересохло, а ладони невольно стали влажными. Это была первая моя церемония за долгое время для тех, кто по-настоящему верил в Нэалисса. И я, хоть и презирала собственную слабость, но все равно нервничала.

Только Ворон лишь твердо кивнул.

— Ты справишься, — повторил он мягко, но без тени сомнения.

И я ему почему-то поверила. Глубоко вдохнув, я расправила плечи и шагнула за тяжелые двери, где меня уже ждали.

Глава 13 — Храм Света, Тень у входа.

Церемонии Памяти у служительниц Нэалисса были разными, как и сама смерть. В одних случаях мы громко, в едином порыве, прославляли павших в сражениях героев, вознося к куполу многоголосый хор. В других — застывали в почтительном молчании, отдавая дань уважения тишиной, в которой, казалось, можно было услышать шепот нашего бога.

Сегодня я выбрала тот, где звучала музыка.

Произнеся молитву вместе со всеми, я взяла в руки лютню. И стоило мне извлечь первый аккорд, как вместе с ним из глубины памяти поднялся образ моей наставницы, погибшей на Испытании.

Ведь Нэалисс, помимо магической мощи, всегда ценил чувства и искренность. И я мастерски умела превращать собственную боль в источник света, сплетая из горя мелодию, которая могла не тронуть только тех, кто не знал цены утрат.

Божественное сияние мягко преломлялось сквозь меня, окутывая фигуру мягким ореолом. Я была сосредоточена на мелодии полностью, но в какой-то момент мой взгляд, почти ослепленный сиянием, все же зацепился за силуэт у входа. Там, в густой тени у массивной колонны, замерла знакомая широкоплечая фигура.

Армин де Аргентум слушал. Просто слушал, как и все остальные. Но в его взгляде было то, чего я не встречала за всю свою жизнь. Ни один мужчина не осмеливался смотреть на меня так. В его жестоких глазах я видела такую нежность и понимание, что у меня перехватило дыхание. В этот миг, залитый теплым светом храма, он казался мне самым красивым мужчиной на свете.

И когда наши взгляды пересеклись, пространство между нами натянулось и зазвенело, как еще одна невидимая струна. Его губы дрогнули в едва заметной, почти невесомой улыбке — той самой, что предназначалась мне одной. А затем… он медленно отступил, растворяясь в бархатном полумраке, точно привидение.

Он уходил сознательно, не желая разрушать мой транс своим присутствием. И я была благодарна ему за это. Потому что, глядя на него, хотелось играть совсем другие мотивы.

Но стоило ему исчезнуть, как мой взгляд переключился на иную фигуру. Огненные волосы Кэтрин выделялись среди паствы, как капля крови на снегу. И каково же было мое удивление, когда я заметила, что смешливая красавица страшно кривила губы, сдерживая рвущиеся рыдания, — как и половина всех собравшихся.

Мне было почти неловко подсматривать за этой обнаженной болью. Почти стыдно — делиться в ответ своей, сквозь мелодию.

Однако я все же довела до конца церемонию. Выжала из себя все до последней капли света, но завершила вечер так, как должна была: на высокой ноте, оборвавшись лишь вместе с лопнувшей струной лютни, рассекшей мне палец почти до мяса. Но я и не заметила этого.

В воцарившейся на миг тишине храма Света вдруг раздался бесшумный скрип лавок. Все до единой послушницы синхронно поднялись и молча сложили пальцы в знак Нэалисса.

Это была вовсе не обязательная часть церемонии — та, которую я никогда не видела в доминионе Пустынь. Она позволяла не рассеивать подаренный свет Нэалисса впустую, а возвращала его мне, наполняя изнутри до краев. Ради этого чувства безграничной любви многие и хотели стать однажды иллириан. И стоило пройти путь длиною в жизнь, чтобы хотя бы раз узнать, какова на вкус эта сила.

Тяжелая скорбь по убитым Зверем сестрам никуда не исчезла, но, разделенная на сотни сердец, она перестала быть неподъемной — и всем неизменно стало легче. Мне в том числе.

Потому последующие поздравления прислужниц, их объятия и шепот восхищения слились для меня в один яркий калейдоскоп. Шум не стихал, пока его не прервала Хранительница Порядка, подошедшая со своим привычным ледяным самообладанием. Оттого ее слова прозвучали особенно веско:

— Это было достойно, Хрусталь.

— Рада, что вы оценили, Ирида.

Я опьянела от переполнявших меня чувств так сильно, что расплылась в глупой, широкой улыбке и порывисто обняла Хранительницу — точно так же, как и остальных до этого. Ирида опешила, застыв в моих руках, но, когда она отстранилась, я успела заметить, как ее тонкие губы дрогнули в подобии улыбки.

Лед был растоплен. И пусть это было лишь начало, трещина в ее броне уже появилась.

Важным же для меня оказался лишь тот миг, когда я наконец осталась в храме одна. Мою просьбу провести время в тишине и вознести благодарность Нэалиссу сочли порывом, достойным истинной иллириан.

Они ушли, оставив меня в свете витражных бликов, и лишь тогда я позволила себе приблизиться к той самой колонне у входа. Я медленно провела ладонью по белому, холодному камню и, как и ожидала, на середине пути пальцы уперлись во что-то теплое и живое — в чужое предплечье.

Заклятие невидимости было любимым у всех шпионов, но у него имелся один изъян: оно распадалось в прах при любом резком движении или чужом касании.

— И что ты здесь делаешь, Армин? — спросила я, не скрывая ликования оттого, что поймала его за руку в самом буквальном смысле.

Брюнет улыбнулся в ответ мне еще красивее, чем во сне. Черный плащ из текстурной ткани, имитировавший перья ворона по окантовке, очень даже ему шел. Так же, как и рубашка под ним, в тон алым глазам.

— Наслаждался представлением, очевидно, — отозвался он, когда его прижали к стене.

Моя усмешка на губах была всего лишь отражением его.

— Я думала, что вы с братом скорее поклоняетесь Драгхару. Или, может, даже Алларии?

Армин не стал подтверждать мои догадки, но и не спешил их опровергать.

— Каждый из нас кому-то служит, Хрусталь. Вопрос лишь в цене, — Он коснулся взглядом моих изрезанных пальцев, наспех обмотанных чистой тканью. — Но сегодня я здесь лишь потому, что хотел взглянуть на тебя и… Должен признать, твое выступление было впечатляющим.

Цокнув языком, я отпустила его руку, спрятав невольно свои за спиной и, сделав безопасный шаг назад, произнесла:

— Обойдемся без лести, Армин…

— Я видел, как эти девушки заходили в храм со скепсисом, — спокойно продолжил он, не сводя с меня взгляда. — А уходили с глазами, горящими от восхищения. Так что это не лесть, маленькая иллириан, а, пожалуй, даже преуменьшение.

Жалкое «спасибо» казалось неуместным. И, поддавшись странному импульсу, я произнесла:

— Тогда приходи на Жатву Света в конце месяца. Узнаешь, какова на вкус любовь бога. Поверь, она всегда слаще, чем скорбь, которую ты видел сегодня.

— Скорбь мне хотя бы понятна, иллириан, — тихо усмехнулся он. И в этом смехе сквозило слишком много прожитого, о чем другие предпочитали молчать. Но Армин не признавал табу, потому сказал честно: — А вот любовь… у нее слишком часто горькое послевкусие.

Драгхар словно дернул меня за язык, заставив пожать острыми плечами и выпалить на выдохе:

— Значит, ты просто еще не пробовал мою.

Это был первый раз, когда я услышала смех Армина — низкий, гортанный, с привкусом порока, похожий на треск сухого огня. Я едва не сгорела от смущения и тут же, слишком поспешно пытаясь сгладить двусмысленность фразы, добавила:

— Я имела в виду…

Взметнувшаяся хищная бровь красноречиво выражала, что вызов был неожиданным, но отказываться было не в его правилах. И потому он перебил на полуслове, тут же сказав:

— Я приду. Обещаю.

И почему от его голоса у меня вечно шли мурашки по коже? Даже глубоководные чудовища в глубине моего живота так хищно вскинули головы, когда он сделал ко мне шаг, вымеряя им сразу две вещи: насколько я боялась его близости и насколько ее хотела.

Я почувствовала, как мое сердце судорожно забилось быстрее. Только Армин безобидно ухмыльнулся и кивком указал на дверь.

— Я отпустил Ворона с поста раньше. Так что я лично обязан проводить тебя до твоей башни.

Мне бы радоваться тактичной смене темы, но вместо этого во мне что-то недовольно дернулось. Потому я только хмыкнула, но все же пошла рядом с ним прочь из храма, позволив себе вопрос:

— Три дня он сторожил меня день и ночь, не жалуясь. Но вдруг оказывается, что Воронам все же нужен отдых, как и людям?

На выходе Армин без слов толкнул тяжелую створку. Я первой шагнула на открытый каменный мост, защищенный магическим куполом. Здесь, за прозрачной преградой, ярость ветра и холод отступали, превращаясь в приглушенный гул. Нам нужно было лишь пересечь эту узкую тропу над бездной, чтобы нырнуть в жилой сектор храма и достичь башни иллириан.

— Магия доспехов делает их выносливыми, но… порой даже металл устает, верно? — Армин поравнялся со мной, выдерживая критически близкую дистанцию. На узком мосту я кожей чувствовала жар его пульсирующей магической энергии, которая, вопреки моей воле, притягивала взгляд. — Но не волнуйся. Ближайшие три дня тебя будет охранять другой Ворон.

От этих слов внутри все захлопнулось почти так же резко, как тяжелая дверь за нашими спинами.

— Жаль, — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык.

Ветер яростной бури, частично пробивавшийся сквозь магический щит, картинно трепал волосы Армина. Коснувшись меня боковым взглядом, он коротко хмыкнул:

— Почему? Я думал, у вас не задались отношения.

Вначале так и было. Но часы, проведенные в библиотеке, все изменили. Мне нравилась уютная тишина между нами, которую он умел не ломать, а разделять со мной. Даже его колкие шутки меня больше почти не бесили. Но именно это озвучить я не могла. Потому решила переиначить разговор в более выгодную мне сторону.

— Просто я собиралась отправиться с ним на Первую Ступень. Думаю, я знаю заклинание, которое может защитить храмы от нападений. Хотела проверить мою теорию на самом малом из них.

Мне было до одури интересно, какие оправдания найдет Армин, чтобы не пустить меня на Ступень, где вовсю полыхали мятежи — те самые, о которых я, как и Ясмина, знать не должна была. Я видела, как взгляд Армина преобразился из теплого угля почти в пожирающее пламя, в то время как выражение лица даже не изменилось.

— Плохая идея, — его голос стал низким и абсолютно лишенным шутливых ноток. — Перемирие, заключенное между Пятой и Первой Ступенью, запрещает Воронам заходить на их территорию.

И пока я переваривала информацию, ирис тут же серьезно спросил, зацепившись за самое важное:

— А что за заклинание ты имеешь в виду?

— Это магия иллириан… Если точнее — доминиона Лесов, — нехотя призналась я. Заметив немой вопрос в его глазах, я со вздохом пояснила: — У каждого края своя специфика. Погода, нравы людей, местные беды — все это рождает уникальные чары. В вашем доминионе, например, мне уже пришлось выучить заклятие для удержания тепла.

Я почти влетела внутрь вслед за открывшейся предо мной рывком дверью, спасаясь от ветра, но не от внимательного взгляда ириса.

— Продолжай, — спокойно попросил Армин.

— В доминионе Лесов самая частая проблема — нападения лесных духов на дома жителей. Поэтому одна из обязанностей иллириан там — раз в месяц обновлять защитные чары, которые не дают нечисти проникать внутрь.

Я подняла на него глаза, уже более уверенно подводя итог:

— Думаю, в нашем случае такая защита сработает и для храмов.

Мы миновали один общий коридор и начали подниматься по лестнице, ведущей в мою башню. Камень глухо отзывался под каблуками, и я закончила мысль на первом пролете:

— Осталось только дождаться ответа на запрос. Надеюсь, иллириан Лесов все же согласится прислать мне руны заклятия.

— Ты получишь его. И на Первую Ступень с тобой спущусь я.

Я оторопела так сильно, что ноги сами собой остановились на узкой лестнице. Вспыхнув от возмущения, я резко обернулась к Армину и холодно бросила:

— Мне не нужен эскорт. Ты сам говорил, что у тебя мало времени, помнишь?

Наши глаза внезапно оказались на одном уровне — всего одна ступенька лишила нас привычной разницы в росте. Я замерла, столкнувшись с нечеловечески яркими, багровыми глазами, в которых таились опасные огни. По правилам приличия кто-то из нас должен был отступить, разорвать эту душную близость, но ни один не желал сдавать позиции. Потому Армин подарил мне медленную, хищную ухмылку.

— Твоя идея — лучшее предложение, что я слышал за месяц. И я обязательно найду на нее время, Хрусталь.

Его голос звучал вкрадчиво, но в глаза он смотрел непозволительно пристально. В этом взгляде было притяжение такой силы, что его невозможно было объяснить логикой. Я с трудом подавила дрожь и тяжело сглотнула, ощущая, как пространство между нами сжимается, вытесняя кислород.

Мой взгляд сам на миг предательски соскользнул на его губы. Они двигались, произнося слова, смысл которых доходил до меня с задержкой — оглушительный стук сердца в ушах заглушал крик разума. Это было наваждение, темный морок, и никак иначе.

Но все же каким-то чудом я смогла развернуться на негнущихся ногах. Спрятав смятение за напускным раздражением, я лишь фыркнула и бросила через плечо:

— Как скажешь.

Я злилась на себя за эту жалкую, слишком легкую капитуляцию весь путь наверх. Но что я могла поделать, если рядом с ним все мысли вылетали из головы стрелой, превращая меня в расплывшийся кисель от глупых, неуемных чувств?

Потому я выдохнула с облегчением, когда мы наконец поднялись к дверям моей спальни. Там меня уже ждал новый страж. И этот, словно копия предыдущего, сухо представился «Вороном» и не каркнул ничего лишнего. Своей безупречной правильностью он раздражал меня даже больше, чем мой Глупый Ворон. Про себя я тут же окрестила его «Вороном-Занудой».

— Спокойной ночи, Хрусталь.

Глубокий голос Армина прозвучал так, словно он заранее знал: эта его ухмылка будет всю ночь прокручиваться у меня в голове на повторе. В ответ я лишь коротко кивнула и поспешно скрылась за дверью.

Я прижалась к ней спиной и почувствовала отчаянное желание стукнуться затылком — может, это помогло бы мне перестать вести себя как влюбленная идиотка.

Хотя мне было запрещено даже думать о желаниях, идущих вразрез с обетами. Я — иллириан Нэалисса. А мой бог не терпел предательства. Ему уже однажды изменила Аллария, и с тех пор он стал нетерпим к малейшей тени измены в душах своих прислужниц. Он вполне мог отречься от меня, как от своей жены, лишить покровительства и выжечь мой внутренний свет лишь за одни грязные мысли. Но вместо удара о стену у меня из груди вырвался лишь тихий, надломленный стон.

Платье полетело на пол, но мое падение было куда глубже. Я опустилась в кипяток чаши, словно в забытье, ведомая единственным желанием: смыть этот налет от взгляда алых глаз перед сном.

На мне не было ничего, кроме хрустальной маски. Пальцы невольно играли без струн мотивы тех песен, что мне когда-то хотелось бы дать ему услышать. А я закрыла глаза, стараясь раствориться в воде на атомы, пока от меня не осталось бы ничего.

Мне и этого не позволили.

Я шумно вдохнула. Пальцы замерли, не доиграв начатый этюд. По затылку пронесся рой мурашек от молниеносного движения за спиной. Омерзительные когти с пугающим ударом врезались с обеих сторон в камень водной чаши, заставив меня вздрогнуть.

Я резко откинула голову назад, желая увидеть перевернутое лицо своего кошмара. Убедиться, что он наконец обзавелся чертами, которые после можно будет ненавидеть.

Но за спиной стоял нечитаемый силуэт, укрытый тяжелым, маслянистым плащом из живого дыма. Мрак наклонился ко мне так близко, что его холодный туман коснулся открытых плеч, и прорычал мне в лицо одно-единственное слово:

— Пр-р-родолжай.

И я продолжила. Но уже не играть, а плести заклинание.

Оно вспыхнуло на кончиках пальцев, как сотканная из света бритва, готовая рассечь этот фантом надвое. Но когтистые лапы сомкнулись на моих запястьях в жестоком захвате. А в следующий миг меня рывком утянуло вниз, с головой под воду.

Холод ударил по легким. Вода, еще минуту назад почти раскаленная, стала ледяной, вязкой жижей, через которую почти невозможно было прорваться. Мои глаза, широко распахнутые в панике, видели только искаженные блики света и тьмы. Я отчаянно дергалась, но хватка на запястьях была непоколебима.

Тьма, клубившаяся над водой, сгустилась над поверхностью, став пугающе осязаемой. Зверь был похож на антропоморфную бездну, сотканную из чистой, гудящей темноты. От существа исходила такая волна давления, которая вышибала воздух из легких и давила на барабанные перепонки изнутри.

Он склонился ближе, и вода в чаше покрылась грязными разводами мазута. Тогда я внезапно поняла, что мое заклятие, все еще поблескивающее в пальцах, выглядело рядом с ним жалкой, дрожащей свечкой перед лицом хаоса.