Хрусталь и Сталь

Оттого ее тень никогда не отпускала меня. Она давила на плечи невыносимым грузом вины, но одновременно не давала мне упасть. Я до боли хмурила брови, пытаясь испарить мерзкую влагу на ресницах, упрямо сверля взглядом белый мрамор под ногами и цепляясь за привычное самообладание… и именно в этот момент меня накрыла другая тень.

Но не стоило ему тянуть ко мне руки. Не стоило приближаться и уж точно не стоило говорить:

— Я ни на миг не сомневался, что ты достойна этого звания, Хрусталь…

Я вскинула ладонь, умоляя его замолчать. Вдох вышел рваным, почти судорожным, и я сухо выплюнула, разворачиваясь на каблуках:

— Нет, серьезно. Иногда лучше просто не каркать, Ворон.

Да, я снова срывалась не на того. По-хорошему молчать и учиться смирению следовало мне, а не ему. Но, по крайней мере, пока мы в гробовом молчании шли к частной лоджии с особо ценными гримуарами, соленая влага успела высохнуть на моих ресницах.

А нас уже ждала Хранительница Библиотеки. Заметив наше приближение, она буквально грудью встала в проходе, заслоняя собой дверь. Женщина вздернула подбородок и упрямым голосом произнесла:

— Ваши книги готовы, иллириан. Но Ворон не может войти. Порождения Алларии не допускаются в Залы Света.

Естественно, я знала, что Вороны, как и большая часть северных доминионов — Гор, Ветров и Моря, — поклонялись богине-воительнице Алларии, чья суть была сплетена из мрака и стали. Она была неверной женой Нэалисса, променявшей свет на огонь Драгхара.

И мысль о ней вспыхнула во мне, зацепив нечто важное. Идея еще не имела формы, но уже принимала очертания. Я скользнула взглядом по Ворону, а после выровняла голос до звона стали:

— Он идет со мной. Это не обсуждается.

Старушка рывком втянула воздух, ее рот приоткрылся для возражения, но я не дала ей ни шанса. Я просто схватила Ворона за латную перчатку и насильно втолкнула его в закрытую ложу, позволив тяжелой двери мягко отсечь нас от всего мира.

Тишина библиотеки, запах старой бумаги, тонкий свет, преломленный витражами, — и один-единственный Ворон, который смотрел на меня с немым вопросом.

Развернувшись к нему лицом, я вскинула подбородок и с решимостью произнесла:

— Мне нужна твоя помощь. Расскажи мне все о своей богине. Я хочу знать, во что верят Вороны.

Наверное, это звучало дико из уст той, что по долгу службы должна была презирать их веру и до последнего держаться только за слово Нэалисса. Но мне уже не впервой приходилось разбираться в чужих религиях. Я выучила все о Драгхаре, когда меня насильно отправили править в доминион Пустынь, где ему поклонялись все. Теперь же я хотела понять, что скрывается за мрачной, полузабытой Алларией.

Мне нужна была ее правда. И Ворон, который знал о ней, вероятно, больше всех в этом храме, лишь слегка склонил голову, касаясь взглядом моего лица.

— Кар? — выразительно произнес он.

Я шумно вздохнула и закатила глаза к витражному потолку. Сама виновата: сначала надерзила ему, а теперь ждала помощи. Пришлось расхлебывать последствия своего скверного характера.

— Очень смешно. Ну прости, — слова сорвались с губ резко, рублено, вовсе не как извинение.

Алые угли под шлемом только сильнее сузились. И мне пришлось, подбирая каждую фразу, заговорить уже иначе:

— Ладно. Открою тебе страшную тайну, Ворон… Я не идеальная иллириан. Часто срываюсь, злюсь, а потом по ночам тихо жалею о каждом слове. Я все еще учусь контролировать свои глупые порывы.

Мое плечо взметнулось в небрежном жесте, мол: «Да что с меня взять». Но Ворон смотрел так пристально, что пришлось продолжить:

— Это побочный эффект моего эгоистичного желания стать иллириан слишком рано. Но я стараюсь, слышишь? И умею признавать ошибки.

И, глядя прямо в его забрало, я договорила:

— Прости меня. Мне не стоило срываться на тебя… Но сейчас мне правда нужна твоя помощь, Ворон.

Я сильнее сжала его руку в своей. И только в этот миг осознала, что так и не отпустила ее. Брови нахмурились, когда я поняла, что не чувствую под пальцами ничего. Ни тепла, ни холода, ни привычного отголоска чужой души. Совершенная, пугающая пустота — точно я держалась не за живое существо, а за искусно выточенную статую.

Это почти выбило меня из колеи. Но именно тогда стальные пальцы осторожно сжали мою ладонь в ответ. Я вскинула на него потрясенный взгляд, и его низкий голос прозвучал гораздо мягче, чем прежде:

— Что ты хочешь знать об Алларии, иллириан?

— Все, — выдохнула я, не отводя от него глаз. — Мне кажется, ее сын и есть наш Зверь.

Глава 11 — Наследник Тьмы.

Храмы Нэалисса веками твердили, что Аллария — всего лишь бледная тень своего супруга. Но в легендах Гор все было иначе. Вороны верили: когда-то эти двое правили миром на равных.

Нэалисс был Светом, выжигающим все лишнее, прямым и беспощадным, как клинок. Но без Алларии он не смог бы сиять во всей красе. Она была Оком, ромбовидной призмой, которая неустанно преломляла его ослепляющую силу, донося до людей лишь те грани, которые ее муж дозволял показывать.

Из любви к нему богиня каждое утро облачалась в ослепительно-белый шелк, старательно пряча острые грани под слоями смирения. Она до дрожи стыдилась своей тяги к безмолвной пустоте мрака, зная: в мире безупречного сияния такая страсть — порок.

Но Аллария не могла перестать любить покой, который дарила ей тьма. И потому она неустанно просила мужа:

— Ненадолго, — шептала она, проводя ладонью по сияющему лицу супруга. — Позволь мне отдохнуть от твоего света. Я хочу вспомнить, каково это — быть собой.

— Ты прекрасна, когда скрываешь этот гнусный мрак, — отвечал Нэалисс, считавший, что мрачные стороны его жены стоит прятать, а не принимать.

Лишь на несколько часов в сутки он делал вид, что уступает. Он приглушал свой нестерпимый блеск, позволяя небесам выдохнуть, а Алларии просто быть. В эти редкие, украденные у дня часы она сбрасывала белый покров и надевала любимое платье цвета Бездны.

Тогда мир медленно погружался в прохладную, убаюкивающую тьму. Под ее тенью люди спали без кошмаров, звери находили покой, и вся земля замирала в благодатном выдохе.

— Только до рассвета, — холодно напоминал Нэалисс. — Утром ты снова наденешь белое.

И Аллария покорно кивала. Потому что слишком долго жила по его правилам и не знала, что может быть иначе. Но с каждой новой зарей бог все менее охотно позволял ей облачаться в черное. В его идеальном, выверенном до лучика мире не было места богине, которая любила тишину мрака больше, чем слепое поклонение Свету.

Ему нравилось сиять безраздельно. Нравилось, когда люди поднимали глаза и, глядя на ромб в небе, шептали лишь его имя.

И то, что Нэалисс звал равновесием, рухнуло в тот день, когда в их союз вмешался третий бог. Тот, чье имя в устах одних стало благословением, а для других — ругательством. Его звали Драгхар.

Он появился в этом мире в час между ясным днем и глухой ночью, в тот миг, когда лучи Нэалисса уже не грели, а черное платье Алларии еще не успело укрыть мир. В нем жило пламя, которое обжигало и согревало людей одновременно. Страсть, не просящая прощения, и коварство, не преклоняющееся ни перед кем. Его шаги пахли дымом костров и смолой, а голос звучал как уютное потрескивание углей.

Аллария впервые увидела его, когда замерла на самом краю небосвода. Облаченная в опостылевшее белое платье, она сгибалась под тяжестью безмерной усталости. И чем сильнее она клонилась к горизонту, тем яростнее преломлялись ее грани, окрашивая небеса в закатные краски.

— Ты дрожишь, богиня? — усмехнулся он, заговорив с ней так, словно знал ее тысячу лет. — Вероятно, от злости. На твоем месте я бы уже давно устал подстраиваться под чужой свет.

Она была потрясена одной лишь его дерзостью. Ведь Нэалисс был жутким собственником и не позволял никому даже приближаться к ней. О чем Аллария и поспешила напомнить:

— Выбирай слова тщательнее, путник. Ты говоришь с женой Нэалисса.

— А ты говоришь с тем, кто не признает рабства, — возразил Драгхар, склоняясь к самому ее лицу. — Мне неинтересно, кем он велел тебе быть. Мне интересно, кто ты на самом деле.

Трагедия Алларии заключалась в том, что она и сама не знала ответа. Но ей точно не нравилось, кем она стала. Что было страшнее — она уже не помнила, кем была «до».

И Драгхар стал тем, кто не пытался ее изменить. Не требовал прятать острые грани и не стремился отполировать ее до безопасного блеска. Он принял Алларию такой, какой она была — со всеми шипами, шрамами и Бездной в душе. Этого оказалось достаточно, чтобы призма ее прежней покорности треснула и обрушилась вопреки всем тем клятвам, что удерживали ее рядом с Нэалиссом.

С той ночи она выучила наизусть, как звучат его шаги. И когда небеса темнели, он приходил к ней как тайный любовник и единственный верный друг. Но старые, выученные страхи заставляли ее спрашивать вновь и вновь:

— Ты и правда не хочешь, чтобы я менялась ради тебя?..

Его улыбка и бесконечное терпение были единственным лекарством, способным исцелить ее недоверие к миру. Потому он неустанно уверял богиню в одном:

— Зачем мне другая Аллария, если эта уже совершенна?

Это были слова, которых она никогда не услышала от мужа. И когда Нэалисс наконец заметил, что взгляд жены изменился — стал отстраненным и пугающе равнодушным к его величию, — было уже поздно. Все было предрешено, но он этого еще не осознавал.

— Ты забыла, кому принадлежишь? — ледяным тоном спросил он, поймав ее у самого края небосвода.

В тот миг на ней было угольно-черное платье — вызов, брошенный задолго до наступления законных сумерек.

— Я помню, кем я должна быть рядом с тобой, — тихо ответила Аллария, не оборачиваясь. Ее глаза до последнего были прикованы к догорающей линии горизонта. — Но теперь я знаю, кем могу быть и без тебя.

Нэалисс в один шаг сократил расстояние и рывком развернул ее к себе, впиваясь пальцами в плечи.

— Твой мрак — изъян, от которого ты обязана избавиться!

Его гнев, как и его сияние, был нестерпимым, ослепляющим до боли. Но ярость мгновенно сменилась тихой милостью, которая была еще подлее злобы. Он коснулся ее щеки так нежно, словно все еще любил, и прошептал:

— Сделай это ради меня, Аллария. Ради тех миллионов, что молятся на твой безупречный лик.

Но старые оправдания уже не могли вновь убедить богиню, которая впервые в жизни решила выбрать себя. Тогда в ее взгляде засиял отблеск чужого, опасно живого пламени — пламени того, кто посмел бросить вызов богу, чья власть веками казалась незыблемой частью мироздания.

Поначалу Нэалисс пытался это игнорировать. Он пресек встречи Драгхара с женой, окружил Алларию живым щитом из стражи и отобрал ее черное платье, надеясь стереть память о тьме ночи.

В ответ Драгхар вспылил. Его ярость обращала целые миры в пепел, города — в руины, а молитвы жрецов — в горькую копоть на губах. Он шел напролом, оставляя алые шрамы на небосклонах, и каждый всполох его огня шептал лишь одно имя.

Тогда Нэалиссу пришлось принять бой, от которого он больше не мог уклоняться. И когда настал час битвы, холодный свет рассек небо, превращая его в разбитую стеклянную твердь. Огонь же Драгхара сплавлял эти осколки, поднимаясь снова и снова, как тлеющий уголь, который топчут ногами, но не могут погасить.

— Она — моя, — прорычал Нэалисс, обрушивая на врага каскады слепящего сияния и швыряя с небес целые созвездия ради победы. — Моя спутница. Моя половина. Моя тень!

Драгхар восставал из вихря пепла раз за разом лишь ради нее одной.

— В этом и проблема. Ты никогда не видел ее целой.

Однако, несмотря на весь пыл Драгхара и ярость его любви, Нэалисс вышел победителем. Он развеял прах врага по трещинам сотен миров, навсегда изгнав его из своей обители.

Но жену он все равно проиграл.

После битвы Аллария стояла посреди разрушенного небосвода, и в ее глазах не осталось ничего, кроме печальной Бездны. Она медленно подняла с земли алый шелк — плащ Драгхара, который все еще хранил жар его кожи, — и надела его, нежно затянув ленты на шее, словно петлю-удавку:

— Я больше не сниму его. Ни днем, ни ночью.

За это предательство Нэалисс приковал ее к небосводу. Невидимые цепи сомкнулись на плечах, и призма ромба, что когда-то была ее символом и украшением, стала ее тюрьмой. Аллария застыла над мирами в вечном сиянии, лишенная права на покой.

Но Нэалисс больше не мог дотянуться до нее никак иначе, чем через собственное сияние. Ему не оставалось ничего иного, как преломлять свой чистый свет через ее красное платье.

С тех пор люди прозвали наш спутник Ржавым Оком.

Только самые страшные легенды уверяли, что перед тем, как Нэалисс заковал Алларию, в алом сиянии ее платья нечто неровно пульсировало. Словно под ее сердцем билась еще одна темная искра, укутанная в огненный кокон. Ребенок, зачатый от бога огня в лоне богини ночи.

Говорят, в ту самую секунду Драгхар все же сложил свои губы из пепла в улыбку и прошептал:

— Наш сын отомстит за тебя, Аллария. Разобьет твои цепи, низринет лживый Свет и погрузит мир во Тьму, которую они так ненавидят.

С тех пор по ночам Ржавое Око наливалось багровым сиянием, но порой в его рваных гранях вспыхивал второй, более темный отблеск. В такие ночи вороны шептали молитвы, призывая рождение Наследника Тьмы. Они верили: едва он явится в мир, он освободит мать, и они вместе вернут утраченный баланс — уничтожат лжебога и подарят людям светлый день и истинную мрачную ночь.

Ворон закончил историю на этой драматичной ноте. Я же сидела в глубоком кресле, замирая от ужаса и трепета, но при этом с вполне земным аппетитом уничтожала печенье, запивая его чаем. Ворон настоял, чтобы я, благополучно упустившая завтрак, обед и все мыслимые нормы приличий, наконец-то поела.

Это, разумеется, было против правил библиотеки. Но Стикс, которого Ворон вызвал через камин, не спрашивал разрешения у Хранительницы даже из вежливости. С мрачным утробным «р-р-р…» он высунулся из пламени, как очень злобный дух, и наколдовал мне вполне сносный перекус. Сносный настолько, что я уже была готова подписать с ним договор о продаже души, если он принесет еще хотя бы одну тарелку печенья.

И теперь я так возмущенно фыркала, произнося:

— Я понимаю, как можно превратить предательницу в мученицу… Но как вы умудрились отбелить Драгхара? Это же огненный монстр! Даже в Пустынях ему тайно поклоняются лишь из-за его хитрости, жестокости и потакания порокам. А вы сделали из него романтического героя. Зачем?

Ворон, поразительно элегантный в своем амплуа мрачного создания Алларии, сидел в кресле напротив. Он держал спину по-военному прямо, а на коленях покоился черный меч.

— Влюбленный мужчина страшнее любых монстров.

Я не знала, что на это ответить, и попыталась утопить свои мрачные мысли на дне чашки чая. Но после затянувшейся паузы все же произнесла:

— Аллария — это ваша аллегория на иллириан? Мы ведь тоже всего лишь отражаем свет Нэалисса.

Теплая улыбка снова скользнула в голосе Ворона, невидимая, но отчетливо ощутимая, как тень крыла за спиной.

— Верно. Вы тоже, как она, неприкосновенны. У вас тоже, как и у нее, отняли имя и назвали так, как вздумалось Нэалиссу: в ее случае — Ржавое Око.

И я нахмурилась, точно подметив:

— Но у тебя тоже нет имени, Глупый Ворон. Почему же с вами так жестоко обошлась ваша прекрасная создательница?

Рыцарь коротко хмыкнул так, словно я наконец задала вопрос, который действительно стоило задать. Он подался вперед, и его стальные локти уперлись в колени, а в углях, что прятались под шлемом, действительно вспыхнуло мрачное пламя, от которого почему-то не хотелось отворачиваться.

— У меня есть имя и иная жизнь, иллириан, — тихо сказал он. — Меня ни в чем не ограничивает моя вера. Эти доспехи — всего лишь часть обета, который я добровольно принял. Но я могу их снять и оставить в прошлом, если захочу.

Я не могла сделать так же, не покрыв себя тем же позором, что и Аллария. У прислужниц еще был выбор — они могли сменить рясу на подвенечное платье, если захотят, но… иллириан становились неприкосновенны, получая этот статус. Это была осознанная жертва за ту силу, что дарил нам Нэалисс.

И сейчас, когда Ворон так легко произнес: «Я могу сложить доспехи и уйти», я поймала себя на том, что в горле застряла горькая зависть. Поэтому я тут же перевела тему, возвращая нас обоих к насущным проблемам:

— Рада за тебя, Ворон. Я о подобном и не мечтаю, так что… Давай лучше вернемся к Зверю.

Я откинулась назад, сцепив пальцы на чашке крепче. Взгляд сам собой скользнул к языкам пламени, в которых я заметила разлегшегося Стикса, наблюдающего за нами сквозь прищуренные веки.

Зачем-то я протянула духу надкушенное печенье, точно обычному псу. Он, прищурив глаза-угли, сперва недоверчиво трещал поленьями, но затем со снопом искр выскочил из камина ради лакомства.

Волк заглотил угощение, которое у меня самой застряло в горле горьким комом. Но, не удержавшись, я зарылась пальцами в его угольную шкуру. Стикс замер, недовольно и глухо заворчал, вибрируя под ладонью, но все же позволил мне эту вольность за еще одну сладость.

Ворон же, наблюдая за тем, как призрачная шерсть обтекает мои пальцы, произнес тише:

— Одного зверя ты точно очаровала. Смотри, привяжется еще и будет ходить хвостом.

Я усмехнулась, почесывая волка за громадным ухом. Стикс боднул меня головой в колено, прося почесать пониже, и я невольно рассмеялась, но, когда заговорила, в моем расслабленном тоне прорезалась задумчивость:

— Стикса интересует только печенье и ласка… А вот Зверь в моем видении просил называть его богом.

Кровь. Деготь. Кошмар. Вспышки чужих воспоминаний полоснули по сознанию, и мой голос на миг стал глуше:

— В наших легендах Наследник Тьмы — это плод порока, низший монстр, чье рождение обернется гибелью для всего живого…

Ворон хмыкнул и кивнул, подхватывая нить:

— Но в нашей он приравнивается к нерожденному демиургу, который будет милосерднее вашего...

Я подняла на него взгляд, чувствуя, как внутри формируется страшная догадка:

— Значит, если я права, то, истребляя прислужниц, Зверь хочет пошатнуть власть Нэалисса. Он инсценирует пророчество, примерив на себя роль Наследника… А нам нужно понять лишь одно: какая тварь настолько тщеславна, чтобы посягнуть на звание нового бога?

В библиотеке на миг стало тихо. Мы переглянулись с Вороном и почти в такт, на выдохе, произнесли самый очевидный и самый пугающий ответ:

— Человек.

Глава 12 — Зови меня “мой Бог”.

Горячий вздох удивления вырвался из груди, но пылающий костер под ногами был во сто крат жарче.

Я стояла на балконе замка доминиона Пустынь, на котором убила архонта, и теперь смотрела, как внизу гибнет в огне город — колыбель моей ненависти. Мои руки были в крови по локоть, белизна платья и души вымазаны в красное, но внутри было поразительно тихо — ни дрожи, ни сожаления.

Ведь за моей спиной был он.

— Ты ведь этого хотела? — тягучий шепот скользил по коже, запутываясь в пепельных локонах.

Его ладонь уверенно легла на талию, прижимая меня к груди крепче. И я подняла голову только затем, чтобы взглянуть в полыхающие глаза и так послушно прошептать короткое:

— Да.

За эту ленивую ухмылку на его губах я была готова без колебаний убить человека. Но за его поцелуй я могла отдать все: жизнь, душу, силу и то жалкое «право на спасение», которое у меня было.

Лишь бы этот момент, когда он так мягко погладил большим пальцем открытую кожу скулы, не защищенную больше маской, растянулся на одну маленькую вечность. Пусть позади рушился небосвод, а земля под замком ходила ходуном — все это было просто фоном, который потонул в одном его тихом обещании:

— Я сожгу весь мир для тебя однажды.

Его поцелуй на моих губах горел тем огнем, который, я знала точно, в конце концов погубит нас обоих. Но сейчас его руки подхватили мои бедра и легко усадили на узкий край перил над Бездной. Эти ладони несли смерть тысяч людей, но меня они касались упоительно нежно, мучительно ласково, заставляя меня задыхаться, терять опору и безумствовать вместе с ним в идеальном дуэте.

Пока мои зацелованные губы не выдохнули всего одно задушенное слово:

— Армин…

Он резко отстранился. Его глаза впились в мои, а на губах сверкнула такая жестокая, но красивая улыбка, что сердце невольно сбилось с ритма.

— Зови меня «мой Бог».

Мои глаза расширились от ужаса, когда передо мной предстал не возлюбленный, а чудовище, сотканное из мрака, огня и животного страха. Он утробно смеялся над моим оцепенением и, не переставая улыбаться, одним коротким толчком отправил меня в полет. Спиной вниз. Навстречу ревущему пламени.

Вскрик захлебнулся в горле, когда я рывком подскочила на кровати. Сердце гремело в груди, а мир плыл, словно кто-то резко дернул меня за нить сна и выкинул обратно в тело.

Дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену. Пока я комкала простыни скрюченными пальцами, из проема донесся встревоженный голос:

— Хрусталь?

— Я в порядке. Просто сон… — выпалила я слишком быстро, взглянув на Ворона из-под завесы тюля балдахина. Белесая ткань между нами напоминала паутину — достаточно прозрачную, чтобы видеть его силуэт, но слишком плотную, чтобы я могла почувствовать себя в безопасности.

«Просто сон», — твердила я себе за завтраком, не смея поднять глаз на Армина. Было тошно от стыда и неопределенности: это ночное наваждение было новой формой видений или мой разум окончательно треснул под весом травм?

Мое раздражение росло с каждым приглушенным смешком Кэтрин. Она так ловко поддакивала Ясмине и льнула к ней, что их вечные шепотки и смех казались мне наигранно веселыми. Я со своим взглядом, который по утрам был мрачнее, чем у Ворона, просто не вписывалась в их круг.

Что хуже — даже и не хотела.

«Просто сон», — повторяла я, уходя с головой в сухие цифры. Мы с Хранительницей Порядка на пару занялись бумажной волокитой, зарывшись в счета и ведомости. Поразившись сумме выделяемых средств, я бросила скупую на эмоции Ириду и ушла спорить с Римусом за каждый медяк, выгрызая лучший бюджет для храма с такой яростью, будто от этого зависела моя жизнь. В конце концов наместник монетного двора сдался и размашисто подписал бумаги, лишь бы я отстала от него.

А после была библиотека и пыльные бестиарии. Я изучала страницы, а Ворон приносил мне фолианты с полок об оборотнях, одержимых и демонах — обо всех, кто хотя бы отдаленно мог подойти под описания Зверя.

Но кончик пера то и дело нервно терзали мои зубы. Ведь я нутром чуяла: в сказках не было правды, реальность была на порядок суровее. Только я продолжала рыть, боясь остановиться и снова услышать тот шепот из сна.

— Просто сон! — прорычала я отражению, затягивая корсет перед церемонией Памяти.

Алый свет Ржавого Ока лился через окно, превращая хрусталь на моем платье в россыпь кровавых капель — точно в тон краске на губах. В доминионе Гор ни одна из прислужниц не скрывала волосы. Пришлось и мне, скрипя зубами, отказаться от привычной моды доминиона Пустынь. Я оставила сверкающую вуаль на спинке стула позади, чувствуя себя без нее почти голой.

Я не любила свои белые волосы. Они подчеркивали лишь то, что даже в этом я выделялась среди других: альбиноска, со странными, слишком светлыми серыми глазами. И, всматриваясь в них, я пыталась разглядеть дно: была ли там еще та девочка, что грезила о величии иллириан, или ее давно сожрала та разочарованная тварь, которая зубами выгрызла себе путь к свету?

Глядя на эту тварь в упор, я не знала, что хуже: наивность моей души или ее распутство. Ведь в зеркале вместо ответа назойливо мелькали фантомные тени сна: Армин, прижавший меня к себе рывком, его тяжелый, обжигающий вдох у виска и та опасная ухмылка, от которой внутри рождались не бабочки — голодные монстры. Я переломала им кости, перемолола в труху ненужные мысли и смела в погребальную урну за ненадобностью.

Мне некогда было влюбляться. У меня были дела и поважнее.

Но этот взведенный нерв все равно чувствовался внутри меня. Именно он заставил меня хлопнуть дверью, когда я появилась на пороге покоев Ясмины.

Цесса вздрогнула. Синий атлас ее платья тяжелой водой обтекал фигуру, подчеркивая холодный блеск идеально уложенных волос. Она была молода, прекрасна… и упряма, как пень.